В морозной мгле, зажатые снежными холмами и взгорьями, от Карасубазара до Севастополя разбросались по долинам части Крымской армии.

Пехота, артиллерия, конница, пионеры, интендантские службы, жандармские команды. Все частные дома забиты ранеными.

В бывших гостиницах доктора оперировали на бильярдных столах.

Те же, кто еще жив, кто не попал в руки хирургов и медсестер из Крестовоздвиженской общины, ютились в землянках.

Дым от тысяч костров и импровизированных печурок сливался в едкий туман. Остро пахло гарью, немытыми телами, навозом и нечистотами.

Бивуак он и есть бивуак. Никогда раньше не сталкивался, но примерно так и представлял. И видел то, что меня категорически не устраивало — люди бездельничали, ожидая отправки в Севастополь.

Никто не проводил учений. Ладно стрелковые — это понятно, с порохом напряг. А перестроения? Или штыковой бой? Схватки с союзниками показали, что в рукопашке они нам ни в чем не уступают, а порой и превосходят. Инкерман — свидетель: те же англичане в штыки ходить умеют да еще как.

Так ведь нет же! Ангел русской беспечности распростер свои крылья над армией Меншикова, и командиры пребывали в счастливом заблуждении, что под Севастополем сложилась патовая ситуация.

Ох, отольются им мышкины слезки!

Меня ждали.

Кто-то расторопный — возможно, не один — понесся вперед моего поезда и принес генералам пугающую весть в расчете на будущую помощь в карьере:

— Царь едет!

Меня перехватили в Бахчисарае. Войска, построенные шпалерами, почетный караул, оркестр с неизменным народными гимном. Главные начальники в полном составе. Только без Меншикова. Этот «страус» сказался больным и заперся на замок в своем маленьком домике на Северной стороне Севастополя.

— Где мои сыновья? — накинулся на встретивших генералов.

— Их императорские высочества Николай и Михаил Николаевичи не посмели без вашего разрешения покинуть позиции.

— А вы, значит, посмели. Ну-ну. Сейчас поговорим.

Высокое военное начальство растерянно переглянулось и начало меня дружно уговаривать передохнуть с дороги. Решили, что мой гнев вызван дорожными приключениями и момент расправы лучше оттянуть?

Наивные албанские юноши!

Ханский дворец, знакомый Николаю по предыдущим визитам, отвели под раненых, и мне предложили небольшой особнячок генеральши Бухариной. Один из лучших в городе, крытый черепицей, сложенный из охристого известняка, с небольшой галереей, подходящей для размещения поста охраны, этот дом стоял на левом берегу речки Чурук-су, неподалеку от греческого Свято-Николаевского собора.

Задерживаться здесь в мои планы не входило. Но куда деваться? Делегация от отцов города, хлеб-соль, предложение посетить госпиталь, просьба старого протоиерея Георгия Спиранди помолиться в соборе за победу русского оружия.

Генералы слезно поддержали.

В толпе встречающих заметил старого знакомого, Симу Соломоновича Бобовича. Того самого, связанного с загадочной Айбике, с которой не смог встретиться в теле Александра II. Он представлял караимскую общину.

Мелькнула мысль позвать его на частную аудиенцию, расспросить, но тут же ее отогнал.

Некогда! Все потом! Как только услышал, что Пирогов здесь, понял, что время даром в Бахчисарае не потрачу.

Быстро привел себя в порядок после поездки и отправился в военно-временный госпиталь в ханский дворец.

Внешне он все также был прекрасен и экзотичен. Но не внутри. Приют восточной неги превратилось в обитель страданий, полную криков боли и призывов о помощи. Исчезли мавританские драпировки, мраморные столы, хитрые разукрашенные зеркала, фарфоровые шандалы, хрустальные люстры. В залах поставили деревянные нары, разместили медицинское оборудование, а в одном из изящных двориков профессор Пирогов в белой рубашке и черном фартуке вел осмотр раненых. Он скупо бросал помогавшей ему медсестре: «на ампутацию!», «к тяжелым!», «в карантинное помещение!».

Я знал, что за всю войну общие безвозвратные потери от ранений и болезней в Крымской армии составят ее треть. Жуткая цифра. Мне кровь из носа нужно было придумать, как переломить ситуацию. Единственный, на кого надеялся, это Николай Иванович. Ждал его подсказок как манны небесной.

— Отчаянное положение, — признался мне этот выдающийся подвижник, вытирая лысину платком. Выглядел он измученным не меньше, чем его пациенты, но во взгляде решительности и здорового упрямства не утратил. — Смертность в лазаретах очень высокая. Раненых так много, что давно воцарился хаос. Наша администрация, как всегда, оказалась мало подготовлена к встрече событий. Не хватает буквально всего — лекарств, перевязочных средств, хлороформа, тюфяков, одеял, персонала. Про помещения уж молчу, сами все видите.

— Транспортировка раненых привела меня в ужас, — честно признался я, плохо понимая, что можно сделать. — Профессор, жду от вас беспристрастного анализа ситуации.

Пирогов вздохнул, покосился на мою свиту, от которой не вышло избавиться, и начал резать правду-матку:

— К весне, если будет все так продолжаться, как теперь, разовьется тиф или что-нибудь хуже от этого стечения раненых и беспорядка в транспорте.

— Николай Иванович, ну что вы такое говорите! — не выдержал рябой старичок, которого мне представили как генерал-штаб-доктора Шрейбера. — Мы же недавно собирали комиссию для изыскания врачебно-полицейских мер против распространения заразных болезней в армии и крае.

— И чем все закончилось? — ехидно поинтересовался Пирогов. — Общими рассуждениями о пользе хлористой извести. Вы вечно всё видите в розовом свете и лишь надеется, что «со временем всё будет лучше», вместо того чтобы активно требовать недостающие ресурсы.

— Отойдите все! — рявкнул я на приблизившихся генералов, жадно ловивших каждое слово. — Вы мешаете раненым. И мне. Дайте поговорить с профессором тет-а-тет.

Меня послушали. Отошли на несколько метров.

— В других госпиталях все хуже? — спросил, понизив голос.

— Не то слово. Горькая нужда, медицинское невежество и варварская нечисть соединились вместе в баснословных размерах.

— Я догадался, что Шрейбер не тот, кто нужен. Кто может исправить ситуацию? Вы в состоянии? — задал Пирогову прямой вопрос.

Он впервые смутился.

— Ваше Величество! Генерал-штаб-доктор — пешка, только и может поддакивать да хвалить то, что худо. Тут нужен человек посерьезнее. Тот, кому по плечу потребовать от комиссариатов положенное, заставит винтики крутиться. Я же не администратор, а хирург. Могу многое подсказать, наставить на правильный путь. Но не добиться, чтобы все заработало по предложенной инструкции. А кроме того, если быть до конца откровенным, не желаю оказаться в зависимости от военно-медицинского департамента. Сейчас-то я вольный казак. Свое положение волонтера нахожу очень удобным.

Я понял, что он имел в виду. Как-то раз, еще в первой жизни, мне однажды объяснил знакомый врач одну тонкость.

Медицинский мир строго делится на администраторов и тех, кто лечит. И важны оба полюса, хотя они часто смешиваются и иногда сложно провести между ними черту.

Наш бессменный руководитель медицины, шотландец Яков Васильевич Виллие, умерший в прошлом году, оказал неоценимые услуги России. Помимо всего прочего он создал за полвека работающую систему военно-медицинской помощи. Безумные потери Крымской войны — это результат не столько слабости материальной базы, сколько низких темпов мобилизации медицинских средств, бюрократической неповоротливости, той казенщины, которую насаждал Николай все годы своего царствования. Не только в медицинском снабжении — во всем, куда ни ткни.

— Если бы князь Меншиков не упустил время и вовремя принял экстренные меры, все было бы куда лучше, — Пирогов словно услышал мои мысли и подсказал выход, который я знал и без него.

— Спешу тебя обрадовать, дорогой Николай Иванович. Перед отъездом из Петербурга я приказал максимально ускорить отправку медицинских средств в действующую армию. Вот только дорога… Сам хлебнул лиха, пока добирался.

— Я тоже, — улыбнулся профессор. — Свое ноябрьское путешествие в Крым назвал в письме жене превосходной гимнастикой брюшных внутренностей.

Мы посмеялись.

К Пирогову снова вернулась серьезность.

— Государь, понимаю, что ваш приезд означает усиление боев. Снова увеличится поток раненых. Заклинаю держать в районе боя в запасе 70 % свободных госпитальных коек на случай нужды в них после сражения. Тем уменьшим потери и облегчим страдания раненых.

— Еще есть идеи?

— Идей много, Ваше Величество. И по вывозу раненых с поля боя и Южной стороны. И о применении триажа — быстрой оценке и распределения пациентов по степени срочности оказания помощи, — он обвел кругом рукой, подсказывая, что именно этим и занят, а потом потер ладони. — О пользе тщательного мытья рук врачами тоже талдычу постоянно. Много идей.

— Все распиши подробно, письменный доклад. Прикажу, чтобы исполнили немедля. Кого посоветуешь на место Шрейбера?

Пирогов ответил после небольшой запинки:

— Можно попробовать Попова, у него большой опыт медицинского вспомоществования Кавказского отдельного корпуса. Он неплохо знаком с организацией карантинов и к тому же сейчас в Керчи. Но особо на него не надейтесь, нет реальной власти у генерал-штаб-доктора.

— Услышал. Жду бумагу. Больше отвлекать не буду. Пройдусь с генералами по госпиталю, приободрю раненых.

Пирогов тут же вернулся к сортировке.

Посещение любого госпиталя — испытание не для слабонервных, а военного — это что-то с чем-то. Вонь от гниющих ран, вид ампутированных конечностей, застывшие в ужасе глаза пациентов, не верящих в свое спасение.

Как ни выкладывался Пирогов, на всех его не хватало. Даже с учениками. Слишком велик был поток из Севастополя. А еще тиф, холера, дизентерия. И все здесь, в одном здании. И в других домах обывателей. Даже в овечьих кошарах. Везде.

Шел по залам как в полусне. Благодарил. Раздал несколько крестов — подсказал начальник штаба Меншикова генерал-майор Константин Романович Семякин.

Начальник штаба без самого штаба. Очередная блажь командующего. И никто не возмутился. Семякин — генерал боевой, контуженный под Балаклавой, а перед Меншиковым спасовал, прогнулся.

— Идемте обратно. Пора поговорить в своем кругу.

Вернулись в выделенный мне домик.

Генеральша, женщина в соку, хлопотала, не зная, как мне угодить. Хвастала коллекцией разноцветных наливок, «шиповкой» собственного изготовления — за пояс заткнет любое шампанское! — и грушевым вареньем. Все причитала, что скромность ее жилища не подобает венценосцу.

— Дорогая хозяюшка, роскошь Зимнего дворца за время поездки совершенно изгладилась из памяти. Даже чистые комнаты, постель с тощим матрасом вместо сидения в возке и отсутствие блох — уже верх блаженства.

Я посмотрел в открытые двери комнаты, где мне стелили кровать. Какое счастье спать, не испытывая толчков, бросков из стороны в сторону, — это понятно и без слов. А воспоминание о гостинице за Перекопом, куда мы по неосторожности завернули, — от него дрожь по коже, как вспомню плутоватую рожу ее содержателя-владимирца.

— Самовар нам не нужен, как и горячительное, не утруждайтесь, — предупредил, упреждая вопрос, и окликнул генералов, дымивших папиросками на галерейке. — Господа, пожалуйте на совещание.

Они потянулись в дом, оставив во дворе с низким колодцем толпу адъютантов и ординарцев.

Среди них отдельной группой выделялись мои флигель-адъютанты — из тех, кто раньше меня отправился в Крым. Полковник Александр Данилович Герштенцвейг стал первым, кого я сразу по приезде попросил быть постоянно рядом. Он чуть не покинул Крым перед моим приездом, но узнав, что я еду, перехватил мой поезд в Карасубазаре.

Не было лишь полковника Волкова и князя Васильчикова. Первый выполнял личную просьбу императора пнуть Меншикова — подготовить и провести операцию по штурму Евпатории. Он, естественно, был в отряде Хрулева. А второй исполнял дела начальника штаба севастопольского гарнизона. Он, в отличие от многих, своего поста не покинул.

— Новостей от Хрулева нет? — поинтересовался первым делом, когда зал в бумажных обоях заполнился избавившимися от нагольных тулупов офицерами.

— Рано еще. Ему неделю минимум готовиться к штурму, — удивились генералы. — Если и был от него нарочный, то в главной квартире.

Не стал им объяснять, что все не так. Лишь сообщил:

— Поутру отправляюсь в Севастополь. Что меня там ждет?

— Ваше Величество, после ряда поражений в войсках наблюдается спад веры в силу Империи. Но с вашим, государь, появлением все изменится, — льстиво заявил генерал от инфантерии и старший брат князя Михаила Горчакова, Петр.

У меня к нему было много вопросов. Его известная нерешительность и нераспорядительность стали притчей во языцех. От сильной взбучки его спасало лишь то, что мне не хотелось сейчас конфликтовать с сильным кланом Горчаковых. От князя Михаила зависела скорая переброска остатков Южной армии в Крым, а их дальний родственник Александр Михайлович занимал ключевой пост посла в Вене.

— Этот, как ты выразился, спад веры причина тому, что за зиму не воспользовались бедственным положением неприятеля?

— Всем известна осмотрительность нашего командующего.

Генералы дружно закивали. По глазам видно — списали Меншикова, ждут его неизбежной отставки и гадают, кто на его место. Прибытие со мной Лабынцева смутило, но не особо. Не было еще случая, чтобы генерал-лейтенанты полными генералами командовали.

Только вы, черти, не знаете: у меня на каждого из вас папочка в голове. Все знаю — кто пьяным командовал, кто проворовался, кто глуп как пробка, кто ради карьеры ни соседа, ни своих подчиненных не пожалел. И кто пулям не кланяется, солдат берег, за Отчизну душой горел — тоже знаю. Я подготовился.

Одно плохо: нет у меня под рукой гениев войны. Меншиков мастерски избавлялся от неудобных генералов, а от способных — в первую голову.

— Осип, — кликнул слугу, — заноси!

Иванов появился в зале с небольшим мешком. Бесцеремонно раздвинул генералов и постелил на пол рогожку. Высыпал на нее содержимое мешка.

Глазам удивленных генералов предстала малоприятная картина — груда заплесневелых солдатских сухарей. Впрочем, не особо они впечатлились. Ну груда, ну сухари — эка невидаль.

— По дороге прихватил, — пояснил я. — На пробу. Из первого попавшегося на подъезде к Бахчисараю обоза. Вот такой дрянью вы кормите своих подчиненных. Не стыдно?

— В декабре князь Меншиков арестовывал на неделю с исправлением должности Управляющего Симферопольской продовольственной комиссии и Обер-провиантмейстера, — испуганно захлопал глазами Семякин, выворачивая голову, чтобы расслышать мои слова. Он не слышал один ухом после контузии и даже выпросил у Николая разрешение носить фуражку вместо каски.

— Помогло?

— Никак нет.

— Константин Романович, ну не тянешь начальника штаба, так и признай.

— А что я? — огрызнулся генерал. — Вопреки требованиям «Устава для управления армиями в мирное и военное время» от 1846 года князь лишь меня назначил, адъютантов и канцелярию. Штаб как такой отсутствуют.

— У вас много что отстутствует. В том числе, порядок в медико-санитарной части. И не нужно мне тут заливать, что во всем Меншиков виноват. В ходе Инкерманского сражения бросили раненых. Своих солдат! Перевязочные пункты — всего два — подготовили из рук вон плохо. Тысячи людей с тяжелейшими ранами сутками лежали под открытым небом, так и не дождавшись минимальной помощи.

— Это все Данненберг! — возмутился Горчаков.

— Молчи уже, Петр Дмитриевич! Вы все дружно выставили Данненберга козлом отпущения, но к тебе очень много вопросов, — я придавил генерала фирменным николаевским взглядом, и он стушевался. Крыть-то нечем.

24 октября русские войска атаковали позиции англичан на Сапун-горе. Успех нам сопутствовал. В ходе ожесточенных боев англичане были фактически разбиты. Но тут им пришли на помощь французы Боске, силы которого должен был сковать отряд Горчакова. А наш генерал ограничился лишь демонстрацией. Боске, раскусив его намерения, бросил в бой отборную пехоту зуавов. Сражение было проиграно.

— Ладно Инкерман, но что потом? Почему не воспользовались критическим положением союзников после ноябрьской бури? Где регулярные вылазки против коммуникации, связывающей Балаклаву с лагерем союзников? У нас казаки закончились?

— Командующий не счел нужным… — принялся толдычить Горчаков, и его поддержал энергичным мычанием барон Дмитрий Ерофеевич Остен-Сакен. Оба старички, оба полные генералы. И оба — полные ничтожества.

— Молчать! Ты, Петр Дмитриевич, — генерал от инфантерии, а ты, барон, — генерал от кавалерии. Как вы не нашли в себе мужества направить адмирала на путь истинный, как подобает сухопутным военачальникам? На вас вины не меньше, чем на нем! Если не служебной, то моральной.

Я обвел тяжелым взором всех генералов.

Застыли в молчании, не смея сказать ни слова. Заранее знали, что раздачи слонов не избежать. Если самым старшим прилетело, то и остальным несдобровать. В глазах у всех читалось одно — Господи, пронеси!

Бросаясь обвинениями в адрес генералов, я прекрасно отдавал себе отчет, что главный виновник — Николай. Это он превратил их в такие пустоцветы. Старшие генералы прошли Отечественную войну и все кампании последних тридцати лет. Переходили Дунай и Балканы, брали Карс и Эриван, штурмовали Варшаву.

Когда все треснуло, что на это повлияло, что император сделал не так? Когда слишком много воли дал строевому командованию?

Иногда мне казалось, что погибни Николай в Грузии в 1837-м, когда его коляска чуть не сорвалась в пропасть, и он вошел бы в русскую историю царем-победителем, как лучший монарх.

Он так мечтал возвеличить Россию и все похерил. Все!

Я тряхнул головой. К черту сантименты — работать надо.

Тут ломать ничего не надо. Нельзя сломать то, чего нет. Все предстоит строить с нуля. Лишь бы не путались под ногами.

— Ваши высокопревосходительства! — обратился я к Остен-Сакену и Горчакову. — От руководства войсками отстраняю. Вот мое решение. Вместе с адмиралом Нахимовым образуете временную военно-судную комиссию. И рассмотрите в ускоренном порядке следующие дела…

Остен-Сакен, закатив глаза — того гляди хлопнется в обморок, — выдавил:

— Пал Степаныч не адмирал…

«Просил подкреплений, а меня подкрепили ерофеичем», — зло сострил про Остен-Сакена Меншиков. Честный, принципиальный и… пустой как барабан. Вся оборона Севастополя держалась исключительно на Нахимове.

— С сегодняшнего дня — адмирал! — отрезал я. — Итак. Вам поручается рассмотреть дело князя Меншикова и вынести вердикт: виновен ли он в преступном небрежении своими обязанностями? Не замышлял ли предательства сдать Севастополь? Отчего создал неразбериху в управлении войсками? Почему упустил столько возможностей, несмотря на мои неоднократные понукания действовать решительно?

В таком суде не было ничего необычного. Вспомнить хотя бы дело Александровского Комитета о раненых. В 1853 году там вскрылись страшные злоупотребления, многолетнее воровство денег у инвалидов войны, фальсификации документов. Главный фигурант, некто Политковский, выкрутился, скончавшись от скоропостижного разрыва сердца. В итоге, под суд пошел весь Александровский комитет, составленный из старых адмиралов и генералов. За недогляд.

Легко отделались, если честно. С командующим Крымской армией будет иначе.

Поручая Горчакову и Остен-Сакену судебную расправу над Меншиковым, рассчитывал одним выстрелом убить двух зайцев.

Во-первых, вышибая их из командного звена переводом в военный суд, расчищал поляну для Лабынцева. Руководство Крымской армией нуждалось в серьезном обновлении, а это процесс сложный, чреватый вспышкой борьбы разных кланов. Меньше всего мне было нужно, чтобы сейчас начались дрязги, подсиживания, интриги, постоянные ссылки на старшинство.

Во-вторых, расправиться с неугодным Меншиковым руками его подчиненных — это же гениально! Землю будут рыть, чтобы его закопать и тем самым обелить свое имя в глазах потомков. Мне требовалось избавить Россию от светлейшего князя, про которого умница Кони напишет: «Меншиков был храбр в защите крепостного права и застенчив с неприятелем». Тем легче будет потом проводить освобождение крестьян.

Эти его точно сдадут с потрохами — к гадалки не ходи. Вон как глазки загорелись.

Чтобы взбодрить всю генеральскую братию, решил, что не грех и генерал-лейтенанта под нож пустить. Есть тут один. Заслужил.

— Кирьяков!

— Я! — гаркнул молодцевато Василий Яковлевич, выпячивая грудь.

— Не ты ли под Альмой пообещал с одним батальоном шапками забросать неприятеля и как кур перестрелять на подъеме с моря? А в итоге сбежал, бросил вверенные войска левого фланга, будучи пьяным?

Внешняя бравада генерал-лейтенанта дала трещину, взгляд заметался.

— Арестовать! Временной судебной комиссии принять к производству его дело. Наказать по всей строгости!

— Генерал, вашу шашку, — озадаченно протянул руку Семякин и кликнул часового.

Пока растерявший молодцеватость Кирьяков дрожащими руками рвал портупею, остальные генералы возбужденно переговаривались.

— Интересуетесь, кто на место Меншикова? Полагаю, представлять вам генерал-лейтенанта Лабынцева нет смысла? Все его знают?

Бравый «кавказец» изобразил нечто вроде книксена и с вызовом уставился на офицеров.

Зал взорвался негодующе-удивленными шепотками. Все ждали объяснения моего выбора.

На самом деле все просто. Мною давно выбрана точка будущей атаки, способной изменить судьбу кампании 1855 года. Место под Севастополем, где помощь Лабынцева может оказаться бесценной. И где нас никто не ждал.