Назову-ка я эту интригу «операция Пломбир».

Звучит забавно, хотя к мороженому придуманное мною название не имеет никакого отношения, разве что опосредованное.

Согласно неподтвержденной легенде пломбир был придуман поваром Наполеона III в милом курортном городке Пломбьер-ле-Бен, расположенном в восточных Вогезах. Но это местечко войдет в историю благодаря куда более важному событию — подписанию в нем секретного соглашения между французским императором и Кавуром.

Антиавстрийский Пломбьерский договор, который положит начало объединению Италии, — вот что случится через четыре года. Вена получит сполна за свое двуличие — и войну, и потерю ломбардо-венецианских владений.

Это сейчас ей дуют в уши французские и английские дипломаты, будто привлечение в коалицию Сардинского королевства не повлечет никаких территориальных потерь для Австрии. Что она имеет все шансы получить карт-бланш на раздел Балкан по своему усмотрению. Что Кавуром движет исключительно желание возвысить свое королевство до ранга великой державы.

Как ни странно, они не врали.

Историки в будущем не найдут подтверждений закулисных торгов между пьемонтцами и французами во время Крымской войны, не говоря уже об англичанах.

Но в Вене же этого не знают!

Мне достаточно прямо намекнуть Францу-Иосифу: не верь союзникам, не поддавайся их словам и обещаниям, а смотри на факты. Они говорят сами за себя. Сардинцы в Крыму — какие еще тебе нужны доказательства?

Идея этой провокации во мне созрела давно. Ждал лишь прибытия корпуса Ламарморы.

И вот он здесь. Значит, пора действовать.

С наступлением весны и теплой погоды я переселился с корабля на сушу. Разместил свой лагерь на уютном хуторе у подножия Инкерманских высот, чтобы быть поближе и к гарнизону Севастополя, и к внешней армии. То есть к Нахимову и Лабынцеву.

Они часто меня посещали, как и другие генералы. В большой палатке регулярно проходили обеды — порой за так называемом «маршальским столом» собиралось до полусотни офицеров.

У ее входа стояла рота Почетного караула, временно составленная из героев обороны и периодически меняющаяся. Здесь мне часто представлялись военные разного ранга.

Военно-походная канцелярия Его Императорского Величества при Императорской главной квартире располагалась рядом, в овраге, в своих палатках. В нее входила и быстро образовавшаяся дипломатическая канцелярия. Мне приходилось держать руку на пульсе и регулярно заниматься с чиновниками министерства иностранных дел важными вопросами внешней политики, знакомиться с данными разведки.

3-го мая поступило важнейшее сообщение о неготовности Австрии вступить в войну. Паскевич докладывал о высоких санитарных потерях в полках цесарцев, выдвинутых к нашим границам, о трудностях с деньгами и отказе от призыва рекрутов в 1855-м году. Поэтому фельдмаршал не возражал против вывода II-го корпуса из Волыни в Крым.

Это обнадеживало, но не до конца.

В Польше, в армии Паскевича, наши потери от болезней превышали австрийские. «Отец-командир», как обращался к нему Николай, терял людей без единого выстрела. Их приходилось восполнять дополнительными рекрутскими наборами.

Кроме того, наша военно-политическая элита весьма драматично оценивала положение Империи — как международную изоляцию, так и угрозу австрийского вторжения в Польшу при поддержке французского вспомогательного корпуса. Об этом четко и ясно было сказано в двух аналитических записках, составленных генерал-майором Милютиным в марте этого года.

Когда я в теле Александра II обсуждал с ним эту ситуацию, старый фельдмаршал немного подтрунивал над своими страхами в молодые годы.

— Князь Варшавский, — рассказывал он, имея в виду Паскевича, — всегда считал опаснейшей частью театра войны ту именно, где он начальствовал. А еще Горчаков. Он вечно слал донесения, что только его вмешательство как посла каждый раз останавливало Франца-Иосифа от решения начать войну. Нам, в Петербурге, было трудно реально оценить настроения в Вене.

Да клал я с прибором на настроения двурушников! '«Мы еще удивим мир своей неблагодарностью», — посмели они выдать на голубом глазу, когда еще не остыла кровь расстрелянных ими главарей венгерского мятежа, с которым сами справиться не смогли.

Была бы моя воля, хоть сейчас в седло, и вперед, на Вену!

Нельзя.

Не только потому, что, как гири, висят на руках крымские интервенты. Но и потому, что Австрийскую империю защищает оборонительный договор с Германским союзом. Тронь ее Паскевич со своим трехсоттысячным отрядом, и ей на помощь придет армия численность в миллион штыков. Очень на нас злых. После 1848-го года, когда Николай этот самый Германский союз выпорол как нашкодившего мальчишку.

С одной стороны, оно правильно, нам не к чему объединенная Германия. А с другой — все мечтают о смерти жандарма Европы. То есть о моей.

Даже Пруссия!

Но здесь есть одна важная лазейка, которую нам подарил — кто бы мог подумать? — молодой Отто фон Бисмарк. 24 июля 1854 года Германский союзный сейм одобрил присоединение к австро-прусскому договору, но будущий железный канцлер как депутат внес важную поправку и ее приняли. Теперь прусские войска придут на помощь Австрии только для защиты германских земель, а не для военных действий за их пределами. Фактически декларация о нейтралитете на случай, если Вена выступит агрессором.

В скором будущем цесарцы на этом споткнутся. Наполеон III и Кавур ловко их переиграют, спровоцируют на ультиматум Сардинскому королевству, и — опля! — Австрия осталась без поддержки Германского союза.

Объясни я этот расклад нашим горячим головам, и они могут закричать:

— А давайте спровоцируем Вену и потом вломим ей от всей души!

С тем же успехом они могут мечтать о русских флагах над Царьградом.

Побольше реализма, товарищи!

Нам сейчас не до жиру, быть бы живу.

Однако ж это не означает, что с Францем-Иосифом нельзя говорить на языке ультиматумов и предупреждений.

Так случится, что к концу года австрияки сами наберутся смелости и объявят нам ультиматум, угрожая войной. На этом собственно Крымская война и закончится.

Что ж, я лучше превентивно сделаю то же самое. Чтобы заранее знали, чем рискуют и что моя воля покрепче ихней будет. Уж больно момент подходящий.

Вызвал в свою палатку чиновника из МИД, отвечавшего за мою дипломатическую переписку и шифрование.

— Вот что, дружочек, тебе скажу. Мы сейчас с тобой составим письмо, о котором ни одной живой душе! Понял? Ни одной! Адресат — Орлов. Но письмо на имя австрийского императора. Сразу пометь в самом начале, что его задача — переправить документ княгине Ливен в Вену, а ее — найти способ встретиться с Францем-Иосифом и вручить ему мое послание. Без комментариев!

Дипломат оказался немного туповат и поэтому осмелился уточнить:

— Разве наш посол в Вене, Александр Михайлович Горчаков, больше не при делах?

— Меньше вопросов задавай и далеко пойдешь! — рассердился я, заставив съежиться действительного статского советника. Он тут же нарисовал в уме, куда пойдет, и это было не повышение.

Ну как ему объяснить, что его коллега, умнейший политик, но человек себе на уме, ведет тонкую игру «я в домике»?

Такое сложно представить, но это так.

По моему глубокому убеждению, Горчаков сразу сообразил, чем закончится эпопея с Крымской войной и постарался максимально от нее абстрагироваться. Чтобы даже тень от нее в будущем не упала на его светлый лик. Когда Александр II предложит ему пост министра иностранных дел, он объявит, что согласен его занять только после подписания Парижского мира.

Вот такой он продумАн и весь из себя карьерный дипломат, а уже во вторую очередь — патриот и подданный императора.

Для моей цели не годится.

Княгиня Дарья Ливен-Бенкендорф — особа из другого теста. Божественная красотка в юности и некоронованная принцесса тайной дипломатии в зрелости.

И прощенная Николаем невозвращенка — был в ее карьере и такой эпизод.

Ей плевать на любые последствия. «Не сердитесь же на Россию и на меня, ибо вы прекрасно знаете, что я не могу не быть русской», — часто повторяла она своим собеседникам из высшей политической лиги Европы, куда была вхожа уже лет как тридцать.

Она сделает все, что попрошу, и на нее во всем можно положиться.

Передать австрийского императору мое личное письмо? Подумаешь, какая безделица!

Первоначально думал отправить кого-нибудь из флигель-адъютантов. В принципе, отработанный дипломатический инструмент. Такой канал тайной коммуникации с австрийским двором уже применялся, когда требовалось деликатное и доверительное взаимодействие.

По здравому размышлению, решил, что лучше княгини Дарьюшки никого не найти. Флигель-адъютанту потребуется помощь Горчакова, а она справится самостоятельно. Лишь бы ей здоровье позволило быстро добраться из Лондона в Вену.

Я объяснил дипломату суть письма, предупредив, что его тон должен быть одновременно и дружеским, и грозным. Это личное письмо, так что особо стесняться не будем. Но и палку перегибать не стоит. Все ж таки исторический документ.

— Про сговор пьемонтцев с французами — это сильный довод, — восхитился дипломат. — Это я подам в лучшем виде. Но вот остальное… Ультиматум на ультиматум…

— Остальное? Записывай.

Я начал диктовать:

'Если твое правительство в своем ослеплении не поймёт приводимых доводов и не даст мне гарантий за будущее, то я должен буду прибегнуть к оружию. Даже ценой потери Крыма. Невозможно в таком случае определить исход Восточной войны для Европы, но твоя империя рискует пасть по собственной вине. Мы же устоим, ибо Россию нельзя опрокинуть — она слишком велика для любого захватчика. Я по примеру брата Александра в 1812 году, отважусь на непримиримую войну. Отступлю если надо за Урал, но не сложу оружия, покуда неприятельская нога будет попирать русскую землю.

С полным доверием предупреждаю тебя заранее о всех возможных последствиях и надеюсь, что сообща с тобой мы найдем средства против катастрофы, которую Франция с Англией желали бы вызвать, но которую с Божьей помощью мы сумеем предотвратить, благодаря нашему общему интересу и общности наших взглядов и стремлений'.

Чиновник-дипломат испуганно на меня посматривал, но продолжал все записывать, поскрипывая пером по бумаге.

Когда мы закончили, действительный статский советник передал мне расшифрованное секретное донесение из Варшавы от другой нашей шпионки и агента политического влияния — от красавицы Марии Калергис.

Талантливая пианистка и ученица Шопена, «снежная фея», как ее любили называть поклонники, и «бесконечно обольстительная и отчаянная женщина» (характеристика Виктора Гюго). Ей пришлось покинуть Париж, где она держала не то салон интеллектуалов, не то клуб свингеров, но продолжала поддерживать связь с политической верхушкой Франции, добывая порой сверхчувствительную информацию о настроениях в стане наших врагов.

В этот раз она сообщала о переписке с Матильдой Бонапарт, принцессой Сан-Донато и бывшей супругой Анатолия Демидова, кузиной французского императора, подарившего ей титул принцессы крови Второй империи.

Новости были неутешительные.

С Николаем Матильду связывали теплые и родственные отношения (через Вюртенбергскую династию) — особенно после его разрешения на развод с мужем и наложенного на русского богатея обязательства выплачивать ей огромное содержание. Племянница великого Наполеона никогда не относилась к числу врагов России. Она не особо одобряла нынешнюю войну, но не имела возможности повлиять на ее завершение.

«Принцесса сообщила мне, — отчитывалась мадам Калергис, — что после всех неудач, постигший армию в Крыму, и периода колебаний, близких к отчаянию, император принял решение сменить Канробера на генерала Пелисье. Жан-Жак известен как сторонник самых решительных действий. Поговаривают, что он с той же легкостью будет игнорировать указания Наполеона III, с какой не считается с потерями своих солдат. Ему отправлены бронированные плавучие батареи».

Значит, свершилось то, чего я опасался. Неудачный штурм не сменит период затишья. Пелисье, этот толстяк с короткими ногами, похож на агрессивного кабана и в точности, как секач, начнет бить клыками в наши укрепления. Снова и снова. Пока не добьется своего.

— Пригласите ко мне генерал-майора Липранди.

— Ваше Величество, к вам просится на прием лейб-медик Каррель.

Николай Первый терпеть не мог пышной растительности на подбородках, а усы считал атрибутом, коего достойны лишь одни военные. Поэтому доктор Филипп Яковлевич еще не обзавелся пышными бакенбардами, над которыми я посмеивался, когда он осматривал меня в теле Александра II.

Добросовестный и педантичный, он периодически мучил меня осмотрами, хотя признавал, что бивачная жизнь пошла мне на пользу.

— С искренним удовольствием отмечу, что ваши нервические припадки полностью исчезли, — признался он, быстро проинспектировав состояние моего тела. — Меня лишь беспокоят вены на ваших ногах. Я бы рекомендовал уменьшить потребление соли и заменить огуречный рассол, столь любезный сердцу Вашего Величества, на айран. Также напомню об опасности местной воды. Как и предупреждал его превосходительство господин Пирогов, мы имеем уже множество случаев тифа и дизентерии. Хотя должен признать, карантинные меры, принятые генерал-штаб-доктором Поповым оказались выше всяческих похвал.

— Сотник Данильченко привозит мне воду из какой-то «Голландии». Изумительная по вкусу.

— Я имел случай испробовать и не могу не согласится с вашим мнением. И все же настаиваю на мерах предосторожности. Тем более что скоро начнется период вспышек крымской горячки. Меньше встреч с людьми…

— Доктор, вы исполняете свой долг, позвольте же и мне исполнять свой, — немного раздраженно возразил я.

— Государь, вспомните о своем венценосном брате!

— А что нужно вспомнить? — заинтересовался я.

— Врачи так и не поняли, что сгубило в Крыму Александра Благословенного. Расспрашивая покойного Велие, услышал лишь «острая болезнь». Странный, признаться, диагноз для такого светила медицины, тем более после вскрытия.

— А ты что думаешь?

— Подозреваю острую инфекционную болезнь. Ту самую крымскую горячку.

— Что ее вызывает?

— Атмосферные флюиды, — пожал плечами Карелль. — Как и в случае с желчной лихорадкой.

Как же все запущено! Желчная, она же огненная лихорадка, или попросту малярия. Mala aria, «плохой воздух» — современные доктора до сих пребывают в заблуждении, что виновником болезни являются ядовитые испарения болот. Как подсказать насчет комаров? И что это даст?

Я сделал себе зарубку в памяти, чтобы после войны в местах, зараженных малярией, начали сажать эвкалипты. Была еще какая-то рыбка, отлично пожирающая личинки комаров, но хоть убей не помню ее названия.

Отпустил лейб-медика, и сразу за ним принял генералов Петра Горчакова и барона Остен-Сакена. Они завершили рассмотрение дела адмирала Меншикова и были готовы отчитаться.

— Ваше Величество, — виновато пряча глаза, докладывал барон. — Мы столкнулись с непреодолимой трудностью. Отсутствуют правовые основания для осуждения за преступное бездействие. Да и доказать. что он действовал сознательно и злонамеренно трудно.

— Просчеты в руководстве боем, нерешительность, спорные приказы и провалы — все это было, но такова доля любого главнокомандующего, — поддакивал Горчаков.

Все понятно. Зря я делал расчет на их личную заинтересованность. Ворон ворону глаз не выклюет. И в Российской империи фигуры, подобные Меншикову, имеют серьезный защитный барьер. В народе его прозвали «Изменщиков», но кого это волнует?

Я обвел взглядом генералов, вылавливая следы смущения. Тщетно. Они скорее волновались за невыполненное царское задание, не более того. Зря я понадеялся на честность Ерофеича.

— Единогласное решение военно-судной комиссии?

— Его высокопревосходительство адмирал Нахимов остался при отдельном мнении, указав в протоколе, что при затоплении кораблей с них в спешке не успели свезти на берег ценную артиллерию, порох и снаряды — всё это ушло на дно. Он называл это решение бессмысленным уничтожением собственных боевых средств.

— Что ж, — вздохнул я. — Наложите на Меншикова штраф. Пусть из личных средств восполнит все потери военного имущества.

Генералы чуть челюсти на пол не уронили. Это какие же деньжищи!

— До выплаты наложить арест на движимое и недвижимое имущество Светлейшего, — поставил я точку на приговоре.

Сказать, что меня разочаровали, — не сказать ничего.

А что поделать? Это только со стороны кажется, что царь всесильный владыка.

Быть может, так было при Павле, но при Александре и, тем более, при Николае все изменилось. Кодификация законов, проведенная Сперанским, вроде как не ограничила Императора как единственный источник власти. Но в то же время «Свод законов» объявлял, что управление страной осуществляется строго на основе законов, исходящих от его власти. И Николай жестко придерживался этого правила.

Окей, не вышло прибить князюшку рукой Фемиды, будем бить рублем. Тоже метод. Скупердяй Меншиков этого не переживет.

Очередное разочарование меня постигло на следующем докладе. От флигель-адъютанта Герштенцвейга.

Просто день такой, что ли?

Полковник доложил, что поиски в Евпатории Исаака Шайтана и его дочери Айбике не увенчались успехом. Есть основания полагать, что они выехали в Варну во время эвакуации жителей.

— А Бобович? Что он говорит?

Герштенцвейг развел руками:

— Гахам Симха Соломонович скоропостижно скончался в своем имении близ Карасубазара. От болезни, — уточнил, предупреждая мой вопрос.

Вот ведь непруха! Все концы в воду.

Ну на нет и суда нет. Придется смириться с неизбежным.

Отпустил полковника отдыхать.

— Ужинать будете или сперва генерал Липранди? — уточнил Осип Иванов.

— Прибыл? Проси.

Иван Петрович вторгся в палатку, как бык в родное стойло. Привык к царским аудиенциям, бывая у меня чуть ли ни ежедневно.

Ознакомил его с сообщением от мадам Калергис.

— Что будем делать?

Липранди-старший не ответил. «Ел» меня глазами, уже зная, что предложу. Был раньше разговор, теперь пришло время действовать.

— Твой человек в штабе французов. Насколько далеко он может зайти?

— Убийство Пелисье? Вы этого хотите, государь?

— Именно.

— Это можно устроить.