— Был бы жив Войнилович, хотел бы я, чтоб погадал мне на картах. Чтобы узнать, выкарабкаюсь с того света или нет, — замотанный как мумия в бинты Николай Андреевич Реад, кажется, не собирался умирать. Заботливо уложенный на подушки в дилижансе, он болтал не переставая, словно решил меня утопить в словесном поносе.

Генерал от кавалерии не мог не затесаться в первые ряды атакующей легкой дивизии со всеми вытекающими последствиями — от картечины в бедре до удара хлыстом по лицу, чуть не лишившим его глаза. Вдобавок он еще сверзился с убитого под ним коня и здорово расшибся. Но бодрости не утратил.

— Кто таков этот Войнилович? — спросил я, чтобы оказать любезность генералу, заслужившему мою искреннюю благодарность.

Атака его дивизии при всем ее сумасбродстве и хаосе сыграла решающую роль в разгроме англо-турецкого десанта. Героическое отражение гренадерами штурма Еникале тоже способствовало отступлению вражеской эскадры, но в куда меньшей степени. После феерического провала в Камыш-бурунской бухте союзники подрастеряли энтузиазм. Реада можно и потерпеть.

— Полковник Войнилович из гусарского веймарского полка, — пояснил Николай Андреевич с таким видом, будто речь шла как минимум о Денисе Давыдове. — О, это был редкостный тип. В Харькове до войны составил себе такое renome, что у него даже боялись гадать. Не то искусный шарлатан, не то глубокоученый физиономист.

— Ты сказал «был»…

— Да, его зарубили англичане под Балаклавой в прошлом году.

— Печально.

— Не стоит внимания, — отмахнулся Реад. — Под Альмой постыдно простоял с двумя эскадронами за бугром.

— Я тебе и без гадалки скажу, что тебя ждет.

— Ооо! — восхитился Реад.

— Тебя заштопает Пирогов, а после получишь орден Святого Георгия Победоносца 2-й степени.

Восхищенный Реад откинулся на подушки и замер с блаженным видом.

О наградах мне стоило серьезно подумать. Семякин — само собой, но как вознаградить Истомина? Его по уму надо бы наказать. И одновременно тоже наградить.

Ведь он вот что исполнил. Изобразил поломку парохода «Бердянск» на глазах у союзной эскадры (уверял меня, что и в самом деле сломался подшипник вала левого цилиндра). Корабль неловко маневрировал, опасно сблизившись с винтовом шлюпом «Миранда», которым командовал сын самого адмирала Эдмонда Лайонса, приятеля Истомина и командующего английской эскадры.

Заманивал, как оказалось. Лайонс-младший бросился в атаку…

Подрыв донного фугаса. Шлюп исполнил оверкиль.

Отец, всегда отличавшийся сумасбродством, бросился на выручку. Его корабль последовательно налетел на две ударные мины, получил крен на правый борт.

Подошедший, еле управляемый «Бердянск» сцепился с флагманом адмирала и героически выполнил роль плавучий мины-брандера. Лайонса-старшего так и не нашли.

А наши моряки сумели сбежать. В том числе и Истомин, который руководил всем этим безобразием.

После такого сногсшибательного афронта союзная эскадра развела пары и отбыла в неизвестном направлении, оставив в руинах красивые здания на береговой линии и кучу трупов своих солдат, качающихся на волнах Камыш-Бурунской бухты. Я полагал, что отправилась она в сторону Поти и Редут-кале, чтобы высадить турок для атаки на Гурию.

Кавказ не выходил у меня из головы. Что же там происходит?

Поразительно, но об этом я узнал от союзников. Через две недели после керченской эпопеи.

Провал атаки на наши азовские коммуникации взбесил Канробера и Раглана. Или на них стали слишком давить из Парижа и Лондона. Так или иначе — а быть может, они просто накопили достаточно снарядов? — началась десятидневная бомбардировка Севастополя.

Били не по Сапун-горе, как мы ожидали. По городу! Последовательно превращая в дымящиеся развалины квартал за кварталом.

500 орудий! 150 тысяч снарядов!

По тому городу, где носились чайки над волной и плыли вдоль улицы бескозырки над загорелыми безусыми лицами с шальными глазами. Где суровые капитаны, тщетно пряча набежавшую слезу, провожали в первый класс дочек в накрахмаленных фартуках и бантиках. Где я видел, как на рейде плескались флаги броненосной эскадры, наполняя мое сердце гордостью.

Они били по городу моего будущего, не зная, что каждый разбитый в пыль блок из ракушечника прорастет башенной батареей в Бельбеке или Херсонесе, прорывом «Ташкента» в погибающий порт — 250-ми днями другой обороны другого поколения.

Это было похоже на наваждение. На пытку. На морок. Я видел то, что не видели остальные, и мое сердце сжималось от каждого попадания. Но я твердо знал, что все не напрасно.

Больше всего досталось Южной стороне с ее милыми офицерскими домиками и лавками торговцев. Общественный сад за 4-м бастионом превратился в мертвый пейзаж из сказок братьев Гримм. Сколько погибло гражданских, мне сообщить не смогли.

По направлению обстрелов стало понятно, где ждать решительного штурма. Снова злосчастный 4-й бастион! И в целом вторая дистанция оборонительной линии вице-адмирала Новосильского.

После того, как завершался обстрел, сразу начиналось восстановление разбитых элементов укрепления. Моряки и солдаты гарнизона действовали сноровисто, каждый знал свою задачу. Выбирались из блиндажей на втором уровне на верхний, боевой, быстро меняли разбитые туры, очищали от обломков орудийные дворики. С нижнего уровня, горжи, поднимали наверх боеприпасы из выбитых в скале пороховых погребов и бомбохранилищ. Пушки оживали, и врагу становилось очевидным, что бастион жив и готов к встрече.

Штурм начался уже на второй день бомбардировки.

Ночная атака на 5-й бастион, потеря ложементов, и жестокая контратака полковника Тимирязева. Укрепление мы отстояли, но какой ценой!

На третий день Тотлебену удалось предотвратить взрыв минной галереи у 4-го бастиона.

После встречного подрыва фугаса образовался провал длиной саженей в тридцать, и эту недотраншею использовала Гвардейская временная бригада французов, прибывшая под Севастополь еще в январе. Гренадеры в черных меховых колпаках (не таких высоких, как в Первой империи), егеря, зуавы и рота инженеров в касках, опередивших время лет на сто (ну вылитые мотоциклетные шлемы!).

Гвардейцы Наполеона III атаковали яростно, но не смогли вскарабкаться на высокие земляные валы — их забросали ручными брандскугелями и гранатами, давно зарекомендовавшими себя как суперсредство в обороне.

У южного фаса бастиона бой не утихал до темна. Из воронок наши амбразуры осыпали пулями укрывшиеся стрелки. Дошло до штыков. Французы бежали.

На девятый день напряжение начало снижаться, но орудийная пальба продолжалась. Лишь к вечеру поутихло. Союзники запросили перемирия, чтобы подобрать трупы и раненых. Их навалило изрядно, все подходы ко второй дистанции устилали тела в красных и темно-синих панталонах. Особенно досталось гвардейцам — наша артиллерия постаралась, собрав высокий урожай смерти. Батальоны зуавов оказались буквально разорваны картечным огнем при отходе.

На встречу с французским полковником под белым флагом отправился лично командир 4-го бастиона капитан-лейтенант Реймерс.

Обменявшись положенными поклонами, быстро договорились о порядке выноса тел.

— Разрешите вас поздравить с успехом в Карсе, — галантно поклонился француз.

Реймерс не подал вида, но позже признался Нахимову, что сердце у него подпрыгнуло так, будто бабахнула крюйт-камера на его драгоценной «Месемврии», на которой довелось послужить перед тем, как перешел на сушу.

Новость достигла моих ушей через несколько часов и взорвала мне мозг.

Что значит «успех»? Карс наш или нет?

Особо изводить себя мыслями не было времени, ибо Лабынцев посчитал, что лучше времени для атаки Балаклавы не придумать. Перемирие не касалось внешней армии, так что мы ничего не нарушали.

Я с ним был полностью согласен. Это как в хоккее: не забиваешь ты, забивают тебе. Союзники пребывали в полном замешательстве — штурм провалился, и они не знали, что делать дальше.

Еще не успело закатиться солнце после жаркого майского дня, как 12-я дивизия, получившая подкрепления, и 5-я, бывшая Лабынцевская, недавно прибывшая под Севастополь, набросились на Семякины и Гасфортовы высоты, как коршун на полевку.

Англичане особого сопротивления не оказали, и единственная трудность, с которой столкнулись — это два французских батальона гвардейских вольтижеров. Эти стояли, как скала, злобно огрызаясь шквальным огнем, и не желали отдавать «казакам» свои землянки. Отступили, лишь когда увидели, как их с двух сторон обтекает наша пехота, преследующая деморализованных «ростбифов».

В образовавшуюся брешь Лабынцев ввел конницу, успевшую вернуться из-под Керчи, и колонны резерва. Доблестные гусары из полка гросс-герцога Саксен-Веймарского были первыми, кто пересек Балаклавскую долину и добрался до заброшенной насыпи так и не построенной железной дороги.

Здесь, около деревни Кадыкой, на них свалился нежданчик — скорее подвернулся под копыта.

— Ваше величество! Ваше превосходительство! — радостно скалясь, чуть не кричал прискакавший в место временного штаба ротмистр, лихо спрыгивая с седла. — Мы сардинцев пощипали!

— Ничего не напутал? — ощерился Лабынцев, хватаясь короткими пальцами за ворот простецкой ситцевой рубахи, выбившийся из-под воротника мундира. Догадка озарила его навсегда прокопченное кавказским солнцем лицо с белыми лучиками морщин.

— Никак нет! Кто еще орет «баста!», когда ему саблей макушку щекочут?

— Все ж таки решился Кавур! — подсказал я, имея в виду главного политика Сардинского королевства. — Прибыли пьемонтские войска.

— Ну вот! — крякнул кто-то из моих флигель — адъютантов. — Раньше союзники, чтобы нам не давать отдохнуть, оставляли в окопах турок, пока приводили себя в порядок. Теперь им на смену приплыли «сардинки». На роль пугала огородного!

Иван Михайлович замер, что-то соображая.

Замечал за ним такую черту: не имея серьезного научного образования, он обладал острым природным умом и замечательным чутьем. Вот и сейчас он что-то «унюхал» в сообщении ротмистра и быстро раскладывал все по полочкам.

— Данильченко! — окликнул моего телохранителя. — Не пускай государя за мной. Что хочешь делай, но пусть здесь остается.

— Да ты что себе позволяешь… — не успел я закончить возмущенную фразу, как генерал сорвался с места, оседлал невысокого неказистого коняшку, которого предпочитал всем остальным лошадям, да и был таков. Ускакав в направлении Балаклавы.

Эх, ма тру-ля-ля! Придется его наказать. Чином генерала-от-инфантерии. Если жив останется.

Я не стал выставлять себя на посмешище и бороться с просьбой Лабынцева (это все-таки была просьба, хоть и в столь вызывающей форме). Слал ординарцев одного за другим, чтобы прояснить ситуацию и понять, что так возбудило моего командующего.

Ларчик открывался просто. Внезапное озарение, или опыт, или интуиция — не имеет значения, главное — результат.

Иван Михайлович понял, что мы ударили в момент своего рода пересменки. Прикрытие тыла союзной армии — вот какую задачу поставило перед свежими полками из солнечной Италии командование союзной армии. Прибывший в Балаклаву сардинский корпус только-только начал амбаркацию, и его авангард выдвигался, чтобы сменить на позициях англичан.

Именно этим обстоятельством объяснялась слабость обороны у «рыжих» на Гасфортовых высотах и их отсутствие в Балаклавской долине. Они уступали место подходящим сардинцам, передислоцируясь на позиции у Севастополя. Восполняли убыль в людях у французов после недели непрерывных штурмов.

Имея под рукой всего один батальон, Иван Михайлович погнал его прямиком через горы, окружавшие Балаклаву с севера. И свалился на порт как снег на голову, поймав сардинцев с занесенной над трапом ногой во время разгрузки.

Ночь, шум, выстрелы, паника, туман войны.

Горели бараки и магазины торговцев из Марселя, Константинополя и Варны. Носились как оглашенные арабы, которых гоняли все кому не лень и чаще кормили палками, чем хлебом. От пристаней спешно отчаливали турецкие кочермы, куда запрыгивали английские интенданты, обещающие любые деньги, лишь бы их вывезли из бухты. Все боялись повторения мартовского взрыва.

Альфонсо Ферреро Ламармора, командующий сардинским корпусом, стоя на палубе пароходофрегата «Гвинероло», ничего не понимал. Кроме одного — нужно срочно уносить ноги. Иначе русские подтянут артиллерию и разобьют его транспорты прямо на рейде.

Генерал приказал части авангарда биться до последнего солдата, но прикрыть отход. Потребовал от британцев, отвечавших за морскую перевозку сардинцев, немедленно отправиться в Камышевую бухту. И сам подал пример, вынудив капитана пароходофрегата поспешить к выходу из бухты.

Корабль дал залп — не то попрощался с брошенными берсальерами, не то поддержал их огнем, чтобы не выглядеть предателем — и растворился в закате, играющим с ласковыми черноморскими водами.

Доблестные пьемонтцы, оставшиеся в одиночестве на негостеприимном берегу, сдались на рассвете. Им обещали легкую прогулку за славой, а вышло, что подставили под казаков. У них не было никакого желания умирать на чужбине непонятно за что.

Участие берсальеров в Крымской войне и без атаки Лабынцева превратилось бы в фарс. Всего несколько убитых за всю кампанию 55-го года, и две тысячи сраженных секретным русским оружием — все тем же боевым поносом. Так что сдавшимся в плен повезло, меньше шансов помереть в куче дерьма.

В Балаклаве среди трофеев, помимо неплохого вина, сыров и ветчины из Пармы от итальянцев, а также набитых всем подряд английских складов, нашлись свежие газеты. Они позволили мне утолить информационный голод и узнать, что же случилось в Карсе.

Удивительно, но пресса и телеграф стали полноценными участниками Восточной войны. Еще более поразительным для меня стало открытие, что Россия считалась лидером в применении скоростной передачи информации в военном деле, но воспользоваться своим преимуществом не смогла.

Телеграф соединял Петербург и Москву, а далее Москву и Киев. Из Киева зашифрованные биграмными и биклавными шифрами и «военными ключами» сообщения, доклады и диппереписку приходилось везти курьерам.

Во время бомбардировки Севастополя пришло радостное известие, что телеграф довели до Одессы. Это однако не сильно ускорило поступление актуальной информации в Крым, в действующую армию. Мы имели, как минимум, трехдневный разрыв и сократить его не могли.

Что же касается Кавказского ТВД, там было еще печальнее. Задержка в месяц считалась за норму. До войны обмен сообщениями между Тифлисом и штабом Черноморского флота в Севастополе поддерживался с помощью кораблей. Теперь мы такой возможности были лишены. Только дедовский метод в виде фельдъегерей в объезд Азовского моря плюс весенняя распутица — чем ждать у моря погоды, мне было проще почитать европейские газеты.

Как они так оперативно узнавали о событиях в глубине Малой Азии, оставалось только гадать. Но факт оставался фактом: передо мной лежала статья о черном флаге русских над одним из фортов Карса.

Скупые строчки сообщения скорее запутали, чем что-то объяснили. Почему черный флаг? Карс полностью наш или частично? Кто его захватил — Муравьев или рейд Бакланова?

Мне на помощь пришел Лабынцев и, как знаток Кавказской войны, тут же все разложил по полочкам.

— Черный флаг с черепом и надписью «Чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века. Аминь» — это личный Яшкин значок. Вот же чертяка! Справился! Из всех наших генералов, кто воюет на Кавказе, больше всех его люблю и уважаю, после того как умер Фрейтаг. Вот кого нам сейчас не хватает.

Память Николая подсказала мне, что Роберт Карлович во время венгерского похода был генерал-квартирмейстером действующей армии.

Когда я напомнил об этом Лабынцеву, он скривился и в сердцах выругался:

— Я не знал никого, кто мог бы соперничать с Фрейтагом как боевой генерал. Дали бы ему командовать, он бы венгров разогнал за пару месяцев.

— Не скромничай, Иван Михайлович. Ты бы мог!

Он отмахнулся, пробурчал что-то обидное по поводу Паскевича, который в Венгрии всех держал за фалды, и продолжил объяснять, каким видит положение дел на Кавказе:

— Вы, государь, поставили перед Муравьевым практически невыполнимую задачу. Ускорить нападение на Карс он не был в состоянии при всем желании, ибо горный массив от побережья Черного моря до Александрополя весной почти не проходим. Одно название «Мокрые горы» говорит само за себя. Одним словом, раньше июня пехота не тронется.

— Но ведь Бакланов смог!

— Яков это Яков. Для него нет препятствий. Он по горам, по незнакомым тропам, может заставить кавалеристов проходить в день по шестьдесят верст. По горам! — подчеркнул Лабынцев.

— Как же ему это удается?

— Есть у него два вымуштрованных казачьих полка — 17-й и 20-й. С ними он хоть к черту в преисподнюю заберется. Хотя зачем ему? Его и так горцы называют Даджалом, то есть дьяволом.

— Не станешь же ты утверждать, что он взял Карс двумя полками?

Лабынцев замотал головой:

— Не стану. Во-первых, думаю, что он взял не Карс, а его северные форты (в газете на это содержится намек), причем с налета. Цитадель осталась за турками, как и дорога на Эрзерум. Во-вторых, действовал он не двумя полками, а всеми, кого смог посадить на лошадей. Его «камыши» просто подали пример скоростного марша.

— Опять камыш! То бухта Камышевая, то казаков почему-то так прозвали.

— Это из-за пик, Ваше Величество, — охотно пояснил Лабынцев. Воспоминания о Кавказе доставляли ему явное удовольствие.

— Чем все это закончится? — задал я самый важный вопрос. — Не выйдет так, что генералу Бакланову достался чемодан без ручки?

Лабынцев задумался. Хитро прищурился, собрав лучики морщин вокруг глаз.

— Смешное сравнение. Действительно, и бросить жалко, и нести невмоготу. Дорога на Эрзерум открыта, турки по ней потащат подкрепления и провиант. Теперь все зависит от расторопности Муравьева. Успеет первым — Карс наш. Не успеет — сидеть Бакланову в осаде. Но зная его, уверен: его и до Рождества оттель не выковырнут.

— Хорошо бы, чтоб наши поспешили, — вздохнул я и начал прикидывать варианты дальнейшего развития событий.

Потеря Карса станет для официального Стамбула шоком. Она серьезно подорвет моральный дух османов и стратегические перспективы Высокой Порты, подаст туркам тревожный сигнал: союзникам плевать на их национальные интересы. Нет Карса — можно забыть о планах в Закавказье. Более того, вся Анатолия под угрозой. Это страшный сон для константинопольских правителей.

Несложно сообразить, что корпус Омер-паши отправлен, чтобы выправить положение. Пострадавший и численно, и морально в Евпатории, Балаклаве и Керчи, он способен лишь на демонстрацию, но не на угрозу. С ним справится даже гурийское, мингрельское и имеретинское ополчение, настолько велика там ненависть к туркам.

Про него можно забыть, и надеюсь, Муравьев будет думать также. И поспешит к Бакланову, чтобы сразу развить успех угрозой Эрзеруму.

Одного взятия Карса было бы достаточно, чтобы война завершилась. Если бы турки были одни. Но союзники им этого не позволят. Для них османы — лишь разменные пешки.

Так что взятием Карса принудить наших врагов к миру не выйдет.

А чем выйдет?

Для них сейчас крымская эпопея выглядит хуже не придумать. После успехов при Альме и Инкермане их преследует одна неудача за другой. Провальный майский штурм Севастополя дополнился потерей Балаклавы.

Впрочем, нужен ли французам балаклавский порт?

Нет, не нужен.

И англичане смирятся с его потерей. Лишь бы только французы не отказались от мысли овладеть Севастополем.

Сейчас Лондон начнет облизывать Наполеона III, а вместе с ним — Вену, чтобы вовлечь ее в антирусскую коалицию.

Вена! Без всяких сомнений!

Все упрется сейчас в Вену.

Как Карл Фердинанд фон Буоль-Шауэнштейн, министр-президент Австрийской империи, оценит все случившееся, начиная с января — от моего отъезда в армию до практически свершившегося падения Карса? От этого гада можно ждать чего угодно, любой пакости в наш адрес. Сперва пресмыкался передо мной, когда был послом в Петербурге. Теперь — перед Наполеоном III. Не понимая, что своими действиями он увлекает Вену в пропасть.

Пожалуй, нужно цесарцам подсказать, что они не видят дальше собственного носа. Или запудрить им мозги, что тоже неплохо.

Прибытие пьемонтского корпуса в Крым случилось очень вовремя. Можно закрутить нехилую политическую интригу. Если все сложится, есть шанс исключить Вену из списка наших врагов.