8-го июня на люнете, прикрывающим спуск в Килен-балку, был ранен в ногу штуцерной пулей генерал Тотлебен. Рана оказалось неопасной, хоть и неприятной — при загруженности Эдуарда Ивановича требовалось постоянно перемещаться от бастиона к бастиону.

Враги радовались недолго. На следующий день в штабе главнокомандующего французского экспедиционного корпуса прогремел взрыв. Генерала Пелисье разорвало на мелкие кусочки. Из-под завалов здания с трудом извлекли серьезно пострадавшего Боске.

Он-то и сообщил, что виновником происшествия стал перебежчик фон Реймер, которого высоко ценили за знание психологии русского солдата. Именно он привел в действие адскую машинку, которую принес на совещание.

Пелисье страстно желал постичь душу простых Иванов, которых ценил за непонятное упорство. Искал способы его победить. Вот любопытство его и сгубило, как ту кошку.

Руководство обезглавленной армией взял на время генерал Джеймс Браун, 7-й граф Кардиган, сменивший еще весной лорда Раглана. Но очень ненадолго.

Через неделю из Константинополя срочно вернулся отставленный за излишнюю осторожность Канробер. Его за глаза называли «немощным Робертом», а его любимые фразы «нельзя всего делать вдруг» и «без риска для войск» буквально ненавидели и часто цитировали не к месту.

— Жак, ты вынес ночной горшок?

— Нельзя все делать вдруг.

— Ты уж постарайся. Но без риска для войск.

Канробер оправдал всеобщие ожидания. Активная фаза боев за Севастополь завершилась.

И потянулись месяцы мерзкой рутины противостояния. Обе армии замерли — ни туда, ни сюда. С ежедневным потерями от стычек, обстрелов и болезней.

Союзное командование ясно понимало, что осадой уже и не пахло, что оно могло лишь попытаться разрушить укрепления Южной стороны. Которые русские тут же восстанавливали.

У нас же не хватало сил, чтобы сбросить в море 170-тысячную армию интервентов. Она укрепилась на своих позициях не хуже нашего, и ее постоянно снабжали и подкрепляли по морю.

Впрочем, и наше снабжение серьезно выправилось, вплоть до поставок нарезного оружия.

Когда начал вникать в вопросы обеспечения армии винтовками, то к своему несказанному удивлению обнаружил странное. За 1853–1855 гг. тремя оружейными заводами в России было произведено 98 тысяч нарезных ружей, а в арсеналах переделано 217 269 нарезных и гладкоствольных ружей. Капсюлей выпущено 80 миллионов и в запасе имелось 62,2 миллиона штук. Почему до моего вмешательства в управление армией большинство солдат в Крыму были вооружены гладкостволом с кремниевым замком?

На этот вопрос мне никто не мог убедительно ответить. Ссылались на то, что лучшее оружие шло в гвардейские полки, охранявшие столицу, на плохие дороги, на медлительность интендантских служб.

По-моему, объяснение следовало искать в генеральских головах. Назначенный в Южную армию генерал-адъютант Лидерс написал мне к концу лета: «нахожу, что почти нет таких генералов, которые могли бы командовать в военное время самостоятельными отрядами».

Звучало как приговор.

Если к этому добавить, что вышеназванные заводы работали на износ и требовали скорейшей модернизации, то перспективы наши выглядели плачевно. Войны на истощение мы не потянем.

Хорошо хоть в Вене об этом не знали, с тревогой наблюдая, как перевооружается и усиливается русская армия. И как тают надежды союзников на скорое победоносное завершение кампании.

Их продолжали преследовать неудачи — провал штурма Свеаборга на Балтике, потеря Карса и окружение Эрзерума в Анатолии, бесславный поход в Гурию корпуса Омер-паши. Высокая Порта рыдала и умоляла закончить войну. Ее пока не особо слушали, но нехороший звоночек прозвучал.

Франц-Иосиф в таких обстоятельствах дал укорот министру Буолю и предложил воюющим сторонам посредничество Вены. Причем, без всяких ультиматумов. Кажется, мое письмо прошибло его до печенок. А тут еще финансовый кризис разбушевался, вызвав стремительный обвал австрийских бумаг.

Союзники моментально оценили, как сменилось настроение в лоскутной империи. Сообразили, что на планах сделать ее союзницей можно ставить крест. Начали искать выход из сложившейся ситуации.

Участились секретные переговоры с участием княгини Ливен. Она провела ряд встреч с высокопоставленными французами. На одной из них впервые прозвучала фраза о сепаратном мире.

В последних числах августа англо-французская эскадра попыталась пробиться к Николаеву. Маленький форт Кинбурн, казалось, был обречен. К нему подогнали три плавучие блиндированные батареи и долго расстреливали.

Потом десант.

Полковник Чебышев к нему подготовился. Кинбурн был давно не тот, каким выглядел в начале зимы. Не каменная древняя крепость, а целая система земляных укреплений с блиндажами и скрытыми батареями. Форт бился восемь дней, потерял треть гарнизона, но так и не выбросил белый флаг.

После этого Канробер неожиданно запросил переговоры. Лично со мной.

Мы встретились на нейтральной полосе, скрывшись от посторонних глаз в изящном шатре, разбитом на перепаханном снарядами поле. Этакий аленький цветочек в мрачном мире Мордора.

Франсуа Канробер, одутловатый и немного театральный, оказался излишне многословным. Долго распинался по поводу поразительного мужества русских и храбрости своих воинов.

Наконец, соизволил перейти к делу.

— Ваше Величество! Так дальше продолжаться не может. Столько прекрасных сынов Франции сложили головы ради недостижимой мечты! Столько ваших подданных нашли последний печальный приют в окрестностях Севастополя! Это бесчеловечно!

— Давайте, генерал, говорить без обиняков. Мы в тупике. Выход из него один — найти взаимоприемлемые условия для мира.

— Если бы это было так легко! Мой император, ему нужно что-то дать. То, что народ Франции оценит, как свидетельство успеха. Что касается Лондона, то полагаю, что его удовлетворит создание независимой Черкесии. И, конечно, нужны гарантии безопасности Турции. Ограничение численности русского флота на Черном море — это можно взять за основу.

Я захохотал и долго не мог успокоиться.

Канробер терпеливо ждал, поигрывая бокалом с легким игристым вином. Французы постарались — перед встречей раскинули в палатке скатерть-самобранку с винами и легкими закусками.

Я ни к чему не притронулся. Если хотел промочить горло, использовал свою фляжку с водой.

— Что вас так развеселило, Ваше Величество? — вежливо спросил Канробер, когда я успокоился.

— Что? Да сама мысль о независимой Черкесии. Кто составит ее правительство? Военный министр Англии побывал на кавказском побережье, провел переговоры с вождями и убедился, что у них нет ни лидеров, ни единства. Кучка воинственных племен, где каждый тянет одеяло на себя. Пальмерстону пора бы уже перестать надувать щеки на ровном месте.

— Вы хорошо информированы. Снимаю шляпу перед вашей разведкой.

— Забудьте, генерал, об англичанах. После того, как они занялись работорговлей, вывозя из Грузии мальчиков и девочек, моих подданных, нам не о чем с ними разговаривать.

— Это турки! — попытался возразить француз и затряс своими неряшливыми патлами.

— Это английские шкиперы! На их кораблях детей везут на невольничьи рынки Константинополя!

Канробер поморщился. Знал, что я прав.

Эта история наделала много шума в Европе (мои агенты постарались), и жалкие оправдания Лондона лишь укрепили неодобрение мирового общественного мнения. Россию привыкли изображать монстром — теперь таковым выглядел высоконравственный Туманный Альбион.

Французам хватило ума не вляпаться в эту кучу дерьма.

— Мое правительство потребовало от султана запретить работорговлю в турецкой столице, и соответствующий фирман вот-вот появится.

— Ну так будут торговать в других портах. Нет, такое не прощается. Англичане свое получат. Скоро увидите. Так получат, что забудут о войне с нами, о вашем союзе. Им будет не до того.

— Что вы имеете в виду? — всполошился Канробер.

— Бакалым, как говорят турки. Посмотрим, — туманно пообещал я. — Давайте вернемся к нашим баранам. К условиям мира. Мне есть, что вам предложить.

То, что я озвучил под глубочайшим секретом — только для передачи Наполеону III — оказалось для генерала абсолютным шоком. Такого он не ожидал ни при каких обстоятельствах. Мое предложение казалось ему чем-то святотатственным, ломающим любые шаблоны.

Мне пришлось повторить его дважды, прежде чем он осознал, что ему не послышалось.

— Чему вы удивляетесь, генерал? Да, я готов отречься от престола в пользу сына, известного либеральными взглядами. Формально император Франции сможет торжествовать и уверять весь мир, что благодаря ему самый ужасный в истории человек, царь Николай, тиран и деспот, душитель свободы, практически свергнут. Европа теперь может вздохнуть спокойно и, засыпая, быть уверенной в том, что, проснувшись, не окажется во власти русского кошмара. Что возмездие за 48-й год свершилось.

На Канробере был расшитый двойным золотым шитьем мундир со стояче-отложным «саксонским» воротником. Он не давил шею. Однако генералу почему-то перестало хватать воздуха. Тяжело дыша, он впился губами в край бокала, жадно всасывая шампанское.

Я его понимал.

А он меня — нет.

Ни за что на свете не поймет ни он, ни кто-либо еще моих подлинных мотивов. Все будут уверены, что я принес себя в жертву в связи с крайними обстоятельствами. Возможно, кому-то придет в голову утверждать, будто Николай был и остался рыцарем без страха и упрека, принявшим судьбу как подобает, с открытым забралом.

Но это вряд ли. Уж больно «союзники» постарались, выставляя меня исчадьем ада.

Пропаганда! Они ею владели виртуозно и уделали Россию в информационной войне с разгромным счетом. И не отступят. Сразу объявят на весь мир, что победили.

Россия так думать не будет. Она будет считать — и по праву! — что победили как раз мы. Выстояли против крестового похода Европы. Не отдали ни пяди своей земли. Еще и Баязет оставили за собой — я это условие оговорил отдельно.

Поймут ли меня соотечественники?

Тоже вряд ли.

Откуда им знать, что мною движет?

Между тем, все довольно просто. С моей точки зрения.

Ни при каких обстоятельствах я не хотел, чтобы Николай вошел в русскую историю как победитель.

Не заслужил!

Он сделал все для национального позора. Довел страну до края. И после этого ему лавровый венок?

Черта лысого! Нет! Ни за что!

Публичное покаяние, а затем отречение — вот что для себя наметил.

Если этого не сделаю, если займусь после войны реформами, все забудут о прошлом. И начнут превозносить имя Николая.

А я этого не хочу.

Это не трусость, не отступление, а осознанный выбор перед судом истории. За все в этой жизни положено платить. Даже царям.

Особенно царям.

Тем более, если цена — справедливый, а не унизительный мир.

Пусть дальше рулит Александр, а я побуду серым кардиналом. Если, кончено, сын не взбрыкнет.

— Ваше Величество! — Канробер отлип от бокала и собрался с мыслями. — У меня нет слов! Такое предложение все меняет. Уверен, что в Париже оно будет принято с восторгом.

Мы быстро договорились о последующих действиях. О временном прекращении огня, о согласовании деталей будущего мирного договора, об обмене пленными, о снятии ответственности за военные преступления и о многом другом.

Канробер покинул шатер в приподнятом настроении. Тут же умчался в Константинополь, чтобы обсудить с императором по телеграфу мои предложения.

Они были приняты. Французы заглотили приманку. Даже Лондон не стали спрашивать.

Половина осени прошла в согласовании деталей. Переговоры шли в Петербурге, Вене и даже Одессе.

Глава британского кабинета Лорд Абердин и вошедший в коалиционное правительством лорд Пальмерстон негодовали. Они отказывались от участия в обсуждениях, поставив свой немногочисленный отряд под Севастополем в сложное положение. Графу Кардигану пришлось делать хорошую мину при плохой игре и, взяв на себя ответственность, молчаливо присоединиться к перемирию на севастопольском фронте.

Все изменилось в октябре. Англичане вдруг превратились в паинек и соглашались на любые условия, предоставив французам разруливать с мирным договором. Их флот спешно покидал Черное море.

Нетрудно догадаться, что их подтолкнуло. В Индии заполыхало. Сипаи взбунтовались. Это тщательно скрывалось — до тех пор, пока один нехороший русский царь не намекнул французским переговорщикам о смысле происходящего.

18-го октября я прибыл в Одессу.

Морем!

Блокада завершилась, и ничто не мешало восстановить пароходное сообщение между Евпаторией и нашей жемчужиной у моря.

Одесса, жемчужина….

С ней было плохо. Порт заполняли остовы сгоревших кораблей. Причалы, портовые здания и прилегающий к гавани район были разрушены до основания. Это был результат прошлогодней жестокой бомбардировки.

Досталось и Дюку. Пьедестал памятника был поврежден. Пострадал даже Воронцовский дворец на высоком холме. В него попали две сотни ядер.

В нем на 20-е было назначено последнее заседание переговорной комиссии, на которой я подпишу мирный трактат, а после, выступлю в главном зале перед депутациями из сановного Петербурга и главных городов Империи, чтобы выполнить взятое на себя обязательство.

Трудно описать волнение, с которым я встретил этот судьбоносный день.

Дипломатическая ассамблея прошла словно в тумане.

Мы собрались в «комнате манускриптов», чьи ценнейшие экспонаты, спрятанные на время боев в подземной галерее, вернулись в шкафы на свое место. В этом прекрасном зале, наполненном духом прошлого, творилась история настоящего и будущего.

Я что-то говорил, кого-то благодарил, жал руки, улыбался. Кажется, лорду Рэдклиффу, английскому послу в Константинополе и уполномоченному на мирном конгрессе, досталась колкость, а турецкому дипломату Мехмеду Эмину Али-паше — совет не доверять просвещенной Европе.

Граф Орлов, торжественный и взволнованный, меня окликнул:

— Ваше Величество! Пора. Подпись! — он не знал, что последует дальше и радовался, как ребенок.

Росчерк пера.

Свершилось!

Война, унесшая столько жизней и так дорого нам вставшая, закончилась!

— Идем, сын!

Я крепко взял в руку дрожащую ладонь Александра. Он был в курсе, что сейчас произойдет, мы все обсудили накануне, но и его ждал сюрприз.

Блестящая золотом и орденами процессия из дипломатов и военных последовала за нами.

Сегодня мне было не до обрядности, не до протокола. Никаких церемониймейстеров и прочей мишуры.

Большая красивая дверь с янтарными ручками, отделанная ляпис-лазурью и бронзой, распахнулась будто сама собой.

Бок о бок с сыном мы вошли в зал, плотно заполненный толпой.

Сановники, чиновники, военные, купцы, мещане — зал вместил столько, сколько мог. Такова была царская воля.

— Мир! — я взмахнул листом с договором.

Казалось, что дрогнули даже стены, столь мощным вышел ответный крик. Город отозвался пушечным громом и звоном колоколов.

Когда восторги поутихли, я призвал к тишине.

— Народ русский, сыны Отечества! Мои возлюбленные подданные! Тяжкий час для меня настал, и долг мой — сказать вам правду без прикрас. Я пришёл просить милосердия Божия за свои грехи. Молитесь Ему о моем прощении.

Зал возбужденно зашумел тихими разрозненными шепотками, сливающимися в один:

— Прощение? Это покаяние! Царь кается!

Не обращая внимания на растерянные лица, на которых на смену радости пришло непонимание, я возвысил голос:

— Тяжкие испытания, выпавшие на долю России в нынешнюю войну, побуждают меня к самому суровому суду над самим собой. Приступая к тяжелой обязанности говорить с вами откровенно, я не ищу снисходительности, но хочу принести искреннее покаяние перед Богом и перед вами за те мои ошибки, кои усугубили страдания Отечества.

Меня на мгновение захлестнуло злостью, горло перехватило, но я справился. Пришло время стянуть с себя испанский стыд за Николая, как испачканную перчатку.

— Вас переполняет радость, меня же — горе и скорбь. Скорбь о каждом павшем воине, о каждой семье, потерявшей кормильца, о каждом городе, что принял на себя тяжесть войны.

Я ткнул себя пальцем в грудь и выкрикнул:

— Моя вина! Только моя! Эта война была не нужна, а я ее допустил. Люди не винтики, а Отечество не механизм, в котором все подчинено строгому порядку, — слишком поздно это понял. Принадлежать России есть истинное счастье, утверждал я, обуянный гордыней. И не увидел, что свернул не туда. Защищал не то. Не услышал зова времени. Не сумел найти путь, который позволил бы Отечеству развиваться, не жертвуя его силой. Где требовалось уступить — давил. Где ждали милосердия — карал. Где нужно было отпустить поводья, дать силам народным развиваться на благо Отечества, натягивал узду до предела.

Я сделал паузу и задал вопрос:

— Чего добился? — и сам же на него ответил: — Ненависти Европы и нашей неготовности к этой ненависти. Неготовности во всем и везде. На суше и на море. На границах и в самом сердце России.

В зале послышался ропот, но меня было не остановить:

— Моя вина, что у солдата было дурное ружье. Что им управляли дурные генералы. Что его кормили гнилым сухарем, когда склады ломились от зерна. Что его обкрадывали проходимцы. Били за малейший проступок.

Я нашел взглядом своих соратников — генерала от инфантерии Лабынцева, адмирала Нахимова, храбрейшего Истомина, братьев Липранди, Семякина, Хрулева, Хрущева.

Они со мной были не согласны! Они верили в императора, потому что он был рядом с ними, разделил радость и горе. Помог советом, поддержал делом, наградил, обласкал.

Как объяснить им, что я не тот Николай⁈ Будь он на моем месте, этой любви геройских офицеров не заслужил бы.

Отвел взгляд и продолжил:

— Как все вытерпел простой русский мужик в серой шинели? Как не озлобился? Где нашел в себе силы выстоять в тяжелейшей войне? Глубокий ему за то поклон.

Я прервался и поклонился до пояса.

Кланялся не тем, кто в зале. А тем, кто остался за стенами. Впрочем, они заслуживали большего, чем мое покаяние и мои поклоны.

Снова оторопь. Толпа закачалась, словно налетел сильный ветер.

Я перешел на официальный тон, титулуя себя во множественном числе:

— Мы, Император и Самодержец, движимые благом Отечества, принимаем решение отречься от престола Государства Российского и сложить с себя Верховную власть. Это не бегство — это признание ошибок. Мы просим прощения у Вседержителя и у тех, кто верил в нас. Да благословит Всевышний новое царствование. Молим его о милости к России и о том, чтобы жертвы, принесенные нашими героями, не были напрасными. Да хранит Господь землю русскую и всех её сынов. Аминь.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕГО ТОМА.

Продолжение здесь: https://author.today/work/626203