— Думал уже все, ушли, и вот напасть — французы, — делился пережитым сотник Матвей Данильченко.

Из группы поджигателей уцелел он один. Насколько легко они проникли в Балаклаву под видом турецких аскеров, настолько же трагически трудно оказалось вернуться обратно.

Одна боевая пятерка полегла еще в порту, сразу после того как забросала ручными брандскугелями пришвартованные у пирса транспортные кочермы. На них набросились члены экипажей и вырезали ятаганами.

Вторая, Данильченко, взяла на себя пороховой и провиантский склады не в самом порту, а поблизости. Сняли часовых. Закинули коктейли Молотова на крыши и удачно ускользнули по козьим тропам, пока в котловине все гремело и пылало, а по улицам носились толпы позабывших о дисциплине солдат.

Наша кавалерийская атака не помогла. Вражеские пикеты в горах никуда не делись. Пластунам сутки пришлось отсиживаться в укромной пещере.

На другой день двинулись в ночных сумерках. Грек-балаклавец вывел их точно к месту встречи с командой прикрытия. Не дошли буквально полверсты. На самом подходе наткнулись на засаду зуавов.

Резались люто, французы попались не робкого десятка. И белым оружием владели не хуже казаков. Сотник вырвался, убив кинжалом двух противников, но далеко бы не ушел, если бы не подоспели побратимы. Его спасли, а вот остальных поджигателей из его группы не успели.

Я разглядывал этого молодца с нескрываемым любопытством. Сухощавый, молодой, усы еще не набрали пышности. Он стоял навытяжку, выпрямив спину в струнку, вздернув подбородок и расправив плечи. Образцовый солдат.

Только внешний вид не строевой. Папаха набекрень, винтовка в чехле мехом наружу, черкеска в дырах и заплатах, полы истрепаны. Ичиги стоптаны, бурка, свисавшая с плеча, вся в дырах. Оборванец. Как и положено настоящим пластунам. Стиль у них такой.

— При мне теперь будешь. Личным телохранителем, — обрадовал казака.

Его спокойные серые глаза свирепо полыхнули, тонкие черные брови нахмурились.

— Аль ты не рад?

— За кунаков с бородачами-'турками" хотел поквитаться, — честно признался сотник.

— С турками? Они-то чем тебе насолили?

— Мы так промеж себя зуавов прозвали, — пояснил сотник. — Уж больно они одежой на магометан похожи, а лепечут по-французски.

— Ну что с тобой делать? Отпущу на пару вылазок. Хватит?

Матвей оскалился так, что и без слов стало понятно: скоро зуавам не поздоровиться.

— Ступай. Тебе флигель-адъютанты растолкуют про наши порядки.

Данильченко лихо развернулся и вышел, печатая шаг.

Я вернулся к своим думам о случившемся.

Русский лагерь бурлил, радовался, праздновал.

Мне же было понятно, что коренного перелома в войне не случилось. Очень важный эпизод с вполне предсказуемыми результатами, но и только. Локальный успех.

Итак, результаты.

Англичан мы, конечно, раскатали как бог черепаху. Но из войны они не выйдут. В лучшем случае падет правительство.

Балаклава была главной тыловой базой британской оккупационного корпуса в Крыму. Чтобы ее восстановить, вытащить из бухты сгоревшие корабли, уйдет не меньше месяца, а то и двух. Снова вернется голод, если французы не помогут. Особенно тяжко придется людям Осман-паши. Можно ожидать массового дезертирства.

Минус склады с боеприпасами. Что особенно для нас ценно — потеря снарядов. Только-только начали накапливать, а они — фьють! — улетели на небо. На конец марта планировалась массовая бомбардировка Севастополя. Теперь отложат? Вполне возможно.

В городе размещались штабы, почтамт, медицинские управления и госпитали, в гавани — военные и транспортные корабли, обеспечивавшие переброску подкреплений и вывоз раненых и пленных. Насколько все это пострадало, сказать трудно. Как и сколько погибло народу.

Уверен, что много. Скоро узнаем точно из английских газет. Они с потрясающей беспечностью разбалтывали все военные секреты. «Подлецов типа Рассела из „Таймс“ нужно вешать!» — как-то раз написал в Лондон разъяренный Раглан, и я был с ним полностью согласен, но по другой причине. Просто ненавижу британских щелкоперов.

Френчи начнут дуть губы, что все тяготы войны на суши легли теперь на их плечи. Было бы неплохо покачать эти настроения через европейскую прессу. Поручу это Дубельту.

Так же и не забываем про австрийский фактор. Очередной повод им задуматься, стоит ли нам угрожать. В Вене быстро сообразят, что кампания 1855 года не завершится победой союзников, что война будет длиться дольше.

А сардинцы? Они решатся теперь плыть в Крым? Уверен, начнут тянуть. Под предлогом, что нужно сперва Балаклаву восстановить, что Камьеш в одно рыло не потянет всё сразу — и поставки, и подкрепления, и прибытие смуглых итальянцев в шапках с перьями.

Все так. По гамбургскому счету, мы выиграли после дела 12-го февраля еще пару месяцев. Севастополь теперь точно не отдадим. Что уже немало.

И в то же время — мало.

Эх, если бы мы могли сразиться и победить французов. Но увы, и пороха мало, и кишка у нас тонка. Я прекрасно отдаю себе отчет, что русская армия уступает французской. Не только в техническом плане — во всем, кроме мужества. В логистике, штабной работе, выучке солдат, тактических наработках. Так что большое сражение отменяется. Как сидели в обороне, так и будем сидеть.

Слишком пассивно? А что делать? Пока союзники контролируют море, они практически непобедимы.

Самое фиговое в том, что время работает не на нас. Французы с англичанами вполне способны проводить военную модернизацию, а мы нет. Скоро у первых появятся бронированные плавучие батареи и они раздолбают кинбурнскую крепость, а у вторых — новые мощные пушки.

И я не видел способов этому помешать. Все надежда на новости с Кавказа.

Карс! Вот ключик.

Турки крайне болезненно реагируют на потери азиатских владений. Гораздо сильнее, чем на такие же потери в Европе. С этим они смирились. Понимают, что рано или поздно их выставят из Европы, чтобы не путались под ногами. А вот Азия — это совсем иное. Это их, можно сказать, основа.

От Муравьева новостей пока нет. Остается только ждать.

Но не сиднем сидеть, ни в коем случае.

Чего ждать от союзников?

Им нужен любой успех, особенно, англичанам. Разумно предположить, что плывущие в Крым подкрепления они могут бросить на Керчь, а свой флот нацелить на Азовское море.

Что там пишут Истомин с Семякиным?

Я разорвал конверт с рапортом из Керчи.

Все ожидаемо. Мои командиры застали город в зимней спячке. Никто и не чесался. В гарнизоне не нашлось нужного количества смолы, чтобы изготовить мины! Пятьдесят штук сделали, и все! Будто на нашем юге нет смолокурен. Будто у флота нет запаса!

В распоряжении защитников города имелись серьезные ресурсы. Железоплавильный и кирпично-черепичный заводы, механические мастерские, верфь. Как Врангель все это не заметил?

Он лишь наспех возвел на береговой линии батареи: Приморскую — на Павловском мысу, Николаевскую — на мысе Ак-Бурун, городскую — в центре Керчи, Георгиевскую — в районе Нового Карантина, Успенскую — в Еникале и казачью — на косе Чушка.

Истомин сразу их забраковал и начал укреплять, используя опыт Малахова кургана. Земляные насыпи, чугунные плиты и колеса от старых лафетов, блиндажи, укрытие амбразур веревочными щитами и кругами. Позаботился он и об устройстве люнетов для защиты Павловского мыса с тыла.

Это была ключевая точка. С нее простреливался пролив, вот-вот готовый освободится ото льда. И на батарею были проведены гальванические провода, соединенные с фугасами на дне пролива. Их планировалось взорвать, если союзники решатся войти глубоко в пролив.

По моему совету, он создал и запасной пункт управления подрывом донных гальванических мин. На случай, если Павловскую батарею сравняют с землей или захватят в результате штурма.

В проливе были затоплены закупленные торговые суда. Очень неудачно. В самом глубоком месте оставался свободный проход. Истомин считал нужным продолжить затопление, дополнив его бонами на якорях.

Семякин стягивал разбросанные по всему побережью войска в один кулак. В его распоряжении имелось больше десяти тысяч пехоты. От защиты мелких населенных пунктов он разумно отказался. Часть своего отряда расположил в крепости Еникале, а основную — в районе Камыш-бурунской бухты. Там готовились скрытые эполементы для батарей и ячейки для застрельщиков.

Вся эта подготовка не укрылась от внимания вражеских шпионов. Постоянно задерживались лазутчики из татарских аулов. Таких вместе с семьями сразу отправляли в Приазовье.

Правда, Липранди-старший пообещал подсунуть господину Каттли, а значит, лорду Раглану, старую карту минных банок. Ту, что от Врангеля. Без дополнения от Истомина. Было бы неплохо поднять на воздух парочку английских винтовых фрегатов.

Ну что ж, все идет по плану. Теперь ход за союзниками.

Они задержались с ответкой.

Март — апрель прошли довольно странно, как затишье перед бурей.

Нам позволили еще больше укрепить позиции на Сапун-горе, заняв люнетами пространство между Килен-балкой и Доковым оврагом. Угроза Малахову кургану была окончательно устранена.

Десятидневной мартовско-апрельской 2-й бомбардировки Севастополя не случилось. Не решились, после того как мы уничтожили Балаклаву, а они потеряли огромные запасы пороха и понесли многотысячные жертвы. Да, наша диверсия дорого обошлась союзникам. Лорд Раглан остался командующим без войска.

А в дополнение пластуны 2-го и 8-го пеших черноморских батальонов устроили натуральную охоту на пороховые склады противника. Редкая ночь проходила без взрыва. Или без ночной вылазки. Иногда в ней принимали участие серьезные силы, и в темноте разыгрывались настоящие сражения. Хваленые зуавы и алжирские полки несли такие потери, что к концу апреля их отвели в Камьеш на переформирование.

Особенно пострадал французский офицерский состав — после месяца подготовки заработали наши снайперские группы.

Канробер слал парламентеров, возмущаясь «нецивилизованными» методами ведения войны.

Я ответил ему просто:

— Обстрел мирных кварталов города, где проживают женщины и дети, считаю военным преступлением.

Канробер заткнулся и приказал своим офицерам реже бывать на передовой.

Перешли на отстрел рядовых. Очень скоро на позициях противника отлучились курить по ночам трубки. Наши доблестные стрелки подкрадывались поближе к вражеским позициям и били на табачную вспышку.

В общем, позиционную войну союзники не вытягивали. Корпус Осман-паши совершенно разложился. Жалких остатков «ростбифов» хватило лишь на защиту Балаклавы, которую они активно восстанавливали.

Генерал Лабынцев покуривал сигару и ждал подкреплений. В его планах — новый удар по несчастному порту, чтобы окончательно закруглить эту историю. Не диверсия, а общевойсковая операция. С полной аннигиляцией английского оккупационного корпуса.

Все упиралось в судьбу Керчи. Если союзники прорвутся в Азовское море…

Об этом даже думать не хотелось.

В середине апреля от нашего агента в Камьеше, того самого прапорщика фон Реймера, внедренного во французский штаб в качестве переводчика и консультанта по русским делам, поступило тревожное сообщение. На совещании командующих принято решение атаковать Керчь силами англо-турецкого десанта и англо-французской эскадры.

Турок привлекли, чтобы от них избавиться. А британские силы вторжения должны были прибыть прямиком из Константинополя — долгожданное подкрепление лорда Раглана не осмелились бросить прямо в севастопольскую мясорубку. По здравому размышлению, решили, что свежему «мясу» с берегов Туманного Альбина не мешает поднять боевой дух. По той же схеме, как в сентябре, после Альмы, отправили в Ялту наиболее пострадавшие части — попить вина на халяву и вдоволь пограбить.

Вскоре после Пасхи в керченский пролив сунулись три легких французских парохода. Они провели промеры и, не вступив в бой, скрылись за горизонтом.

Стало ясно, что эскадра вторжения на подходе. Семякин срочно вывозил остатки зерна и сооружал баррикады на улицах города. Истомин — эвакуировал керчан и древние экспонаты из Музеума.

В первых числах мая возле Таклинского маяка заметили многочисленные дымы. В Керченскую бухту пожаловала эскадра в составе 57 вымпелов.

У Истомина было всего 11 судов с 62 орудиями, причем предназначенных для прибрежных операций, а не для открытого боя с превосходящим флотом. Тем не менее азовская флотилия держалась в районе бонов, готовая не допустить, чтобы их растащили.

А еще заманивала — перед бонами были установлены больше сотни ударных мин, и была надежда, что союзники, клюнув на приманку, бесславно подорвутся.

Но они не спешили.

Их корабли, выстроившись полукругом, встали на якоря и открыли огонь по Павловской батарее. Сперва неудачно, с перелетами, они больше лупили по высотам за мысом. Но потом пристрелялись. Не отвечающую на выстрелы батарею окутали многочисленные разрывы.

Особенно старались две легкие французские канонерки. Они вырвались из общей линии и, ведя огонь из ланкастерских орудий, опасно приблизились к мысу.

Вот тут-то батарея «проснулась». Осыпала снарядами канонерки так интенсивно, что им пришлось срочно ретироваться.

«Павловцы» снова замолчали. Какой смысл тратить впустую боеприпасы, если до вражеской эскадры не достать?

Истомин хорошо выучил уроки Севастополя, когда в первый месяц обороны моряки на батареях вели огонь, как привыкли на кораблях. Мало того, что пороху сожгли немеряно, так вдобавок от столь активной стрельбы осыпались земляные валы редутов. Нет, теперь воевали по-умному. Пусть только сунуться в узость пролива!

Сунулись.

Небольшой отряд английских пароходов приблизился к бонному заграждению, обстрелял стоявших за ним «азовцев» и…

Глухой взрыв потряс Керченский пролив. Паровая шхуна «Snake» сотряслась, словно налетела на скалу, от ее форштевня побежали волны. Она застопорила ход, сменила направление и двинулась в сторону от бонного заграждения малым ходом.

Новый взрыв. Еще сильнее, чем первый. И снова в передней части. С еще большим сотрясением корпуса и волнением на водной глади.

Ударные мины! К сожалению, недостаточно сильные, чтобы вызвать даже течь.

Но англичанам хватило. Они спешно отходили. Деморализующий эффект от первого в истории подрыва корабля на мине вышел что надо.

«Черноморский минный батальон обскакал балтийцев», — не мог не подумать я, когда мне доложили подробности.

Пострадавшая шхуна замерла на месте. Ее команда была в панике. Капитану казалось, что вокруг его судна одни минные поля — столь густые, как медузы в Азовском море в жаркое лето.

Истомин не дал «Змее» заскучать. «Бердянск», «Аргонавт», «Боец», «Молодец» и «Колхида» и даже старенький буксирный «Донец» двинулись в сторону британца, имитируя атаку.

На «Snake» задергались, открыли огонь по ближайшему «Аргонавту» из двадцатичетырехфунтовок. И тут же получили попадание из 18-фунтовой карронады. И еще два ядра калибром поменьше.

«Змея» предпочла уползти, чтобы спасти шкуру.

Эта бесславная операция настолько обескуражила союзный флот, что они оставили попытки прорыва и сконцентрировались на обстреле города. Пулять с безопасной дистанции по Павловской батарее и кормить чугуном высокий керченский берег показалось им более здравой идеей, чем рисковать в проливе.

Тем более они еще не выложили все козыри.

Десант!

Параллельно с обстрелом города к невысоким берегам бухты Камыш-бурун, где в воздухе бесновались вспугнутые выстрелами бакланы, устремились катера с англичанами и турками.

«Юнион Джек» и турецкий флаг. Красные мундиры соседствовали с красными фесками довольно органично, если забыть о противоестественном союзе между крестом и месяцем против православного воинства.

Генерал Семякин их ждал. Он не мог энергично атаковать противника при его высадке, рискуя потерять пехоту и пушки под обстрелом вражеской эскадры. На первых порах ограничился действиями легко-конных батарей, постоянно менявших позиции. И ротами пограничной, внутренней и карантинной стражи. «Погранцы» действовали как егеря и осыпали высаживающиеся войска редким, но злым одиночным огнем из временных укрытий.

Особенно досталось шотландцам. Они первыми окропили кровью негостеприимный керченский берег. Тыкались голыми коленками в прибрежный песок, валились снопами, бесстыдно открывая подробности, скрытые клетчатыми килтами.

Полезут вдоль берега на Павловский мыс или сперва решат отогнать жалящих как слепней немногочисленных русских?

От их выбора зависело очень многое. Если удаляться от берега, то им хана. Не только уткнуться в подготовленные позиции, но и рискуют быть отрезанными. Им невдомек, что от Симферополя на помощь спешила кавалерийская дивизия, только-только прибывшая в Крым. Уланы, драгуны, гусары, и впереди бравый 60-летний генерал Реад на лихом коне.

Николай Андреевич, человек прямой, светлый, туповатый и безбашенный, как все кавалеристы, — это то, что сейчас нужно. Только стремительная лихая атака, без лишних маневров и игр в поддавки. Волнистая, сглаженная в сторону моря местность идеально подходила для конницы.

Я опередил дивизию, промчавшись на крымском дилижансе из Симферополя по шоссе, возведенном еще при Воронцове. Не смог усидеть на месте.

Поспел как раз к тому моменту, когда союзники все ж таки двинулись от берега после короткой разведки. Они были уверены, что вдвое превосходят отряд Семякина и не решились оставить его в тылу.

На то и был расчет.

Им даже позволили разбить передовые части и углубиться на пару верст вглубь Керченского полуострова.

Когда уткнулись в нашу линию, протянувшуюся дугой вдоль возвышенностей, остановились. Ждали подвоза артиллерии, выгрузки турецкой конницы.

Гремели пушки. Разрывы накрывали наши ложементы, раскидывая туры с песком.

Наши батареи огрызались беглым огнем.

Был ясный солнечный день. Майский ветерок приятно ласкал лицо и отгонял дым, мешавший рассмотреть подробности. С наблюдательного пункта Семякина маневрирующие колонны в красных мундирах были видны как на ладони.

— Прощупывают наши фланги, — пояснил Семякин. — Прикрываются шквалом огня, но действуют абы как. Не привыкли к «энфилдам», практики мало. Полигоны на Мальте не в счет. Напрасно их сразу в бой погнали. Сейчас мы их на этом поймаем.

На моих глазах разыгралась драматическая коллизия. Из окопов и примыкающих к ним впадин и овражков выплеснула темно-зеленая волна русских мундиров. Солдаты не маршировали, а бежали, стремясь поскорее добраться до врага.

— Мне Лабынцев подсказал, — замедленно пояснил Семякин. — Если быстро сближаться, британцы не успевают менять прицел и палят выше…

Залп!

Ровные линии «ростбифов» окутались дымом. Упал наш пехотинец, другой, целый взвод. Пулей выбило из седла офицера. Закачалось знамя Белевского егерского полка. С визгом пронеслась картечь, сея смерть.

Добежали. Ударили в штыки. Все смешалось в пороховом дыму, лязге стали, предсмертных стонах, яростных воплях и тяжелом свисте снарядов.

Шотландцы справились, показали характер.

Белевцы не выдержали. Отступили.

Им на помощь подоспели спешенные донцы из 53-го полка.

Шеренги снова столкнулись, да так плотно, что двух офицеров-противников прижало толпой друг к другу и они не смогли обменяться ударами. Из этой кучи-малы вырвалась израненная лошадь и, с трудом переставляя ноги, потащилась в нашу сторону.

Все качалось на тонкой нитке, постепенно скрываясь в густеющих на глазах клубах пыли. К англичанам спешили подкрепления. Наш правый фланг оказался под угрозой полного разгрома.

— Сыны! — сурово окликнул Семякин своих старших сыновей, Константина и Романа, юношей 18 и 16 лет. — Ступайте в Таврический батальон и помогите им поддержать товарищей.

Я не посмел вмешаться. Выбор отца — это выбор отца.

Помощь от Таврического батальона запоздала. Из рукотворной песчаной бури выныривали темные фигуры и бежали к нашим окопам — все больше и больше.

Вскоре показались и красные мундиры — не ровной шеренгой, а мелкими кучками, как куски льда, выстоявшие в круговерти снежной бури. Они преследовали разрозненные группы отступавших, не подозревая о надвигающейся смертельной опасности.

— Это Реад! — весело крикнул я, указывая на новую пылевую завесу, стремительно мчащуюся в тыл англичанам.

Неизвестно, кто командовал десантом — кажется, не отошедший от контузии гвардейский генерал Колин Кемпбелл. Быть может по причине своего ранения, а быть может от растерянности, но вовремя сориентироваться он не успел.

Прикрывавшую фланги турецкую кавалерию реадовцы смели как пушинку. И пришло время славной охоты.

Уланы с пиками против не успевшей выставить каре пехоты — это нечто ужасное, от них нет спасения. Все поле боя покрылось бегущими фигурами англичан. Многие падали на землю и притворялись мертвыми. Артиллеристы бросили орудия и, запрыгнув на лошадей, спешно улепетывали в сторону моря.

Сумятицы добавили свежие турецкие таборы, стоявшие в резерве. Они, не вступив в бой, побежали сломя голову к спасительным шлюпкам. И вскоре берег Камыш-бурунской бухты напоминал картину «Последний день Помпеи» — мечущиеся толпы, взывающие к небесам.

Руки потерявших подобие дисциплины солдат тянулись и к кораблям.

Но что могли поделать боевые фрегаты? Не стрелять же по своим… Как выцелить в этой толчее носившихся русских казаков, азартно рубящих всех, кто подвернется? Как вытащить несчастного старика Кемпбелла, которого затоптали собственные солдаты?

— Полный разгром, — удовлетворенно заключил Семякин, складывая подзорную трубу.

— Ты слышишь стрельбу? — обеспокоенно повернулся я в сторону Керчи.

— Так два дня уже по городу бьют.

Семякин после Балаклавы был туговат на одно ухо и не различил, что звуки пальбы сместились к северу.

— Кажется, пришел черед Еникале, — предположил я, втайне надеясь, что у Истомина все под контролем.