Возвращался я в Севастополь с тяжелый сердцем. Так запарился, что и не заметил, как прошел месяц с моего вселения в тело Николая. Не до того, чтобы рефлексировать на тему, что успел, а что не успел.

Успел. Многое.

Да, Симферополь получил очистительную клизму, но сколько таких симферополей раскидано по матушке-России? Сколько коррупционных связей создано за годы правления Николая — непростых, тянущихся в Петербург, ко двору?

Как же мне хотелось взять в руки тяжелую трость и и оправдать ярлычок господина Герцена, обозвавшего Николая Палкиным. Взять бы — да по ребрам, по жирным плечам, по холеным наодеколоненным мордам с щегольскими усами, по блестящим лысинам пройтись той самой палкой! Чтобы сопли веером, чтобы зубы прыг-прыг-прыг да и бряк-бряк-бряк!

Привет вам, суки, из будущего!

Один раз зашел в допросную генерал-гевальдигера в скромном домике с подвалом на окраине Симферополя. Посмотреть на очередного фигуранта в бобровой шубе. Оценить, с чем пришлось столкнуться. И что выпестовал наш рыцарь на троне.

Пока лично не явился, этот «бобрик» думал, что пронесет. Отмажут. Спасут.

Правда-правда!

А как меня увидел, бухнулся на колени и пополз. Как «ку» отбивал, разве что колокольчиком в носу не звенел.

Но с верой в глазах, что все рассосется. И не таких страшных вокруг пальца обводили.

Я схватил его за пухлые, трясущиеся губы. Потянул что есть силы.

— Наврали тебе. Я не Палкин. Я — Рассрелялкин! Давай, Лукич, к стенке его! По законам военного времени.

Генерал-гевальдигер, скромный полковник, бывший однорукий комендант крепости, коих сотни по всей Руси, прибыл в Крым, чтобы последнюю руку за Отчизну отдать. А получил от меня шанс поквитаться с мразью.

— Нету такого закона расстреливать лиходеев, государь, — с издевкой в голосе и безразличным тоном возразил мне Лукич. — Не извольте беспокоиться. Арестантские роты наши — не курорт со спа. И дорогу от Перекопа до Симферополя нужно ладить. Завтра уже поедет науку каторжную постигать. Кайлом махать под барабанный бой, грязюку липкую тяжелой лопатой ворочать.

«Бобрик» завыл.

Я брезгливо вытер руки о его шубу, которую он скоро поменяет на солдатский мундир без знаков отличия.

Арестантские роты? А неплохо!

Я навел справки про эту систему наказаний и скажу вам, что каторга нервно дышит за углом. Порядки там сродни советскому дисбату. Почти один в один. Лишь одно отличие — барабан. Отстучали зарю — подъем. Отстучали сбор — пора на работу. Чернила, бумага, перья, книги, ножи и другие инструменты — под запретом. Свободное время? Изволь заниматься строевой подготовкой. А рискнешь бузить — розги!

За что боролись, на то и напоролись!

Жаль, что поздно. Упущено время! Легитимность вместо компетенции или, называя все своими именами, вместо честного служения — это полный зашквар николаевского правления. Тупик. Бездна.

Начинал-то он вроде как жестко. Сумел разгромить воровское гнездо, свитое на Черном море при адмирале Грейге, заменил его Лазаревым.

Флот очистил, а армию?

В ОКК столько схем придумано! От продажи пороха горцам до банального прикарманивания фуражных денег — последнее даже не считается за воровство. Никого пример князя Дадиани не напугал. Лабынцев просветил.

А собственное окружение? Ведь не борзыми щенками берут — сотнями тысяч. Миллионами! Как доложил фон-Мирбах из Николаева, туда, в банки, из Симферополя поступили огромные средства на безвестных лиц. Кому они предназначены? Для взяток наверх?

И разве одно такое донесение? Куда там! Последнюю неделю по утрам разгребал доставленные курьерами рапорты от флигель-адъютантов.

«Таганрогский купец 1-й гильдии Варваци завысил цену на отпускаемую муку в пять раз».

«Коллежский советник Вердеревский, исполняя должность обер-провиантмейстера Киевского провиантского комиссионерства, весьма способствовал неуспеху торгов и теперь добивается разрешения на поставку на комиссионерском основании».

«Подвод для перевозки грузов по Малороссии заказано в пять раз больше потребного количества».

Стоит ли потом удивляться дефициту бюджета в 800 миллионов?

Палку мне, палку!

А вот мина, взрыв которой отсрочен, но рано или поздно состоится:

«Евпаторийский помещик Блошкин просит возместить убытки его хозяйству, причиненные постоем Тарутинского полка — все фруктовые деревья и виноградник уничтожены, скот исчез в солдатских котлах, а частью продан татарам из Карасубазара. Полковой адъютант и другие офицеры угрозами вымогают у него расписку в отсутствии претензий».

Армия в Крыму ведет себя хуже оккупантов, и правительству потом годами это наследство разгребать. С печальными для бюджета последствиями.

А мне-то что делать? Наказывать офицеров? Им завтра в бой, им завтра умирать, а сегодня их надо на гауптвахту сажать за то, что чужих баранов на водку сменяли?

Ох, грехи мои тяжкие, как же сложно царем быть!

А в роли Николая — тем паче! Копейки он считал, понимаешь. А миллионы проворонил!

Крымская война — это приговор его системе, окончательный, не подлежащий обсуждению. Все, за что ни возьмись, прогнило до основания.

Техническое отставание — полбеды.

Гражданская администрация не выдержала проверки войной. Одно бегство бывшего симферопольского губернатора Пестеля со всеми чиновниками в сентябре прошлого года чего стоило. Посмешище и позорище!

Система военного администрирования — ужас, ужас. Куда ни ткнись. Я даже не про лихоимство. Взять хоть управление. Лебедь, рак и щука. Военное министерство, командование Крымской армии, генерал-губернаторы…

А кадры?

Даже флот, обожаемый Николаем флот, и тот дал слабину.

— Вы оказались правы, Ваше Величество, — сразу признался Нахимов, когда мы встретились в Севастополе в моем временном обиталище на линейном корабле «Двенадцать апостолов». — Вульф готовил азовскую флотилию к затоплению.

— Истомин разобрался? Как он?

— Землю носом роет, — усмехнулся Нахимов. — В прямом и переносном смысле. Укрепления в Керчи не из гранита, кирпичные. Вот и приходится их гласисами защищать. Почему раньше не сделали? Чего ждали?

— Тебя еще что-то удивляет?

Поразительно, но Нахимов не возражал против дерибана флотских запасов.

— Если не будет Севастополя, не будет флота! — жестко припечатал он. — Так зачем нужен тогда Николаев со всеми его запасами? Корабли, конечно, жалко, но я и ими готов жертвовать. Знаете, отца Вениамина? Батюшка, когда топили «Три святителя», отпевал линкор, будто в корабельный рай провожал. И мы испытывали схожие чувства. А вчера, когда затопили «Ростислава» и «Святослава», даже сердце не дрогнуло.

Выглядел он немного растерянным, и я догадывался, в чем причина. Не из-за кораблей он переживал. Тут другое. Что он, что Истомин, оба заранее себя приговорили. А теперь вроде как и не надо?

Мне передали один разговор, случившийся до 12-го февраля.

Пришел к Истомину один обер-офицер, жаловался, что его обошли с повышением.

— Какая ему разница, кем погибнуть? Мне, например, все равно, кем — хоть поручиком, хоть генералом, — вынес себе приговор контр-адмирал.

А между тем ядро, которое должно оторвать ему голову 7-го марта, пролетит мимо. Не достанет до Керчи. Еще поживет наш храбрейший Владимир Иванович, еще себя покажет! Вот уверен!

И Нахимов, похоже, передумал умирать. Родилась в сердце надежда на благоприятный исход.

— Что у вас? Как на бастионах?

— Все по-прежнему. Давят союзнички, готовят новую бомбардировку. Полагаю, всю свою ярость направят теперь не на город, а на Сапун-гору.

— Удержим? Вцепились?

— Всеми клешнями! Генерал-лейтенант Лабынцев, хоть и краб сухопутный, но дело свое знает. Обещал нам вскорости редкий деликатес. Красного петуха по-балаклавски!

Мы захохотали. Высшее командование было в курсе, что готовится смелая диверсионная вылазка в Балаклаву, способная многое изменить.

Первая, так сказать, проба пера, боевое крещение отряда пластунов, уже случилась незадолго до моего возвращения. Диверсия на двух пороховых складах у Зеленой горы. Более чем успешная.

Генерал-майор Липранди, присутствовавший на совещании, с нескрываемым удовольствием зачитал вслух заметку из «Таймс»:

«Вся гора была потрясена как бы землетрясением. Все люди выскочили из палаток и, несмотря на темноту, увидели огромный столб беловатого дыма, поднимавшийся над нашими укреплениями. Оба магазина с порохом были взорваны. Можете вообразить себе действия 20 тысяч фунтов пороха. Батареи были немного повреждены взрывом, но от него погибло много людей. У гвардейских егерей убито 100 человек; артиллеристов и линейных солдат до сорока. Разлетевшиеся осколки бревен и блиндажей более всего перебили и переранили людей. Причина взрыва так и осталась неизвестной».

Я поднялся из-за стола, махнув всем, чтобы не вскакивали. Подошел к горящему камину и протянул вперед ладони, чтобы согреть.

— И кто у нас такой удалец? — спросил, не отводя глаз от игры пламени. Всегда притягивает глаз, а сегодня особенно. Там и представляю себе взвившееся до небес пламя в английском лагере.

— Сотник пешего № 8 Черноморского батальона Данильченко. Редчайшей храбрости человек. Десятки ночных поисков. Своя пластунская команда.

Я уже был в курсе, что черноморские батальоны — это не одни пластуны. Пластуны — это команда из 60 человек, входившая в состав пешего батальона. Специальные пластунские батальоны появятся позже.

Что не меняло сути: в нашем распоряжении есть эффективный армейский спецназ, и грешно им не воспользоваться на полную катушку.

Но одно дело — забраться в ближайший тыл союзной армии и подорвать пороховые склады, и совсем другое — глубокий рейд через многочисленные патрули в узловую точку всей интендантской службы англичан и турецкого корпуса, в Балаклаву.

Почему-то был уверен, что пластуны справятся — проникнут и набедокурят. По-взрослому.

Но что у нас с отходом? Не бросать же героев.

Вера верою, а тайна тайною.

Поманил за собой Липранди-старшего, накинув шинель.

Вышли на длинный балкон адмиральской каюты, и под завывание ветра, вроде как без свидетелей, Иван Петрович, как куратор операции, доложил план в подробностях:

— Предусмотрена атака свежими кавалерийскими частями в стык между позициями французов и англичан, прикрывающих Балаклаву с севера и востока. Отвлечем внимание, и казаки постараются вырваться через английский лагерь, по-над береговой линией. Если не получится, пойдут в обход горы Кастрон.

Страшно за пластунов. Нелегкая им достанется работенка.

— Что у нас с английскими шпионами? Не помешают?

Контрразведчик потупил глаза.

— Писарь Яковлев убит. Не доглядел, виноват.

— Как⁈

— На Корабельной стороне. Вытащили его туда на встречу. А там стрелок. Хотел обставить, как случайность, мол, руля залетная. Да мы не дали. Однако ж взять его не получилось. Ушел. Полагаю, это был капитан Спенсер. Отомстил за провал. По последним сведениям отбыл на родину, как несправившийся.

— Кто вместо него?

— Некий Чарльз Роберт Каттли, бывший английский вице-консул в Керчи. Лично подчиняется лорду Раглану. Полностью засекречен.

— И?

— Задумал я одну хитрую комбинацию. С офицерами-перебежчиками. Есть шанс ввести своего человека в Bureau de Renseignements Militairies.

— Это что за зверь?

— Французская военная разведка. При генерале Канробере.

— Не совсем понял. Ты хочешь через этого Каттли внедрить агента к французам?

— Да! — не без гордости ответил Липранди. — Если перебежит два офицера, то один достанется англичанам, а вторым они поделятся с «красноногими».

Хмм, «красноногие» — это, надо понимать, из-за бордовых брюк, столь любимых френчами. Смешно придумали. Как и назвав «рыжими» британцев.

Богат люд русский на игру в слова. Отражение пассионарности? Не затухает Божья искра в моем народе, и живой язык тому доказательство.

— Оба офицера станут двойными агентами?

— Нет, что вы, государь. Это так не сработает. Главным будет капитан Роберт Ходасевич, поляк, который уже давно готовит побег. А вот его напарник, прапорщик фон Реймер… Он и сообщил о планах Ходасевича.

— Так, все! Давай пока без подробностей. Ваши шпионские игры — это, конечно, здорово, но меня больше интересует рейд на Балаклаву.

— А как же порт в Камышевой бухте? Его нам не надо взрывать? — обиделся Липранди.

— Ты уже на такое готов замахнуться⁈

— Да есть кое-какие идейки, — многообещающе сообщил генерал.

Я почесал лысину (давно выбросил парик, не до него).

— Давай-ка пока французов сильно не плющить. Не стоит рубить репутацию Канробера. Ему на смену скоро пожалует генерал Жан-Жак Пелисье, тот еще мясник. Его прозвали Душителем после того, как алжирцев выкуривал дымом из пещер. С ним мы точно не договоримся. Но если его взорвать в Камышевой…

Перед глазами замелькали соблазнительно-волнующие картинки, как в самой охраняемом порту французов на воздух взлетает фрегат с новым французским командующим. Или как он сходит на берег предчувствии пира в лучшем ресторане Камьеш, а вместо редких деликатесов крымской земли ловит свинцовую пулю в сердце. Или…

— Одного генерала стереть — много ума не нужно. Разве устранением Пелисье выиграем кампанию? Да только скажите, государь, и мы живота не пожалеем.

Хороший вопрос. Не поспоришь.

Личный фактор — это о-го-го. Он мораль поднимает и может помешать будущим конструктивным переговорам, если французскую армию возглавит Душитель. Мечтающий о бульваре Севастополь в Париже и славе победителя русских.

Можно его устранить?

Еще как можно! Этот мир не знаком с методами героя-разведчика Кузнецова. Мне, кстати, недурно подумать о личной охране. Списочек-то обиженных растет.

— Иван Петрович! С французами надо тонко сыграть. По грани пройти. Чтоб и национальное чувство не задеть, и мысль посеять — а не пора ли нам пора, выйти с Крыма, со двора?

Липранди мою мысль понял с ходу, младший брат не так быстро просек бы.

— Вы не верите в победу в открытом сражении с французами, а потому готовы им создать золотой мост.

— Что-то в этом роде, — подтвердил я догадку генерала. — Крымская война не несет Франции никаких дивидендов кроме возбуждения национального чувства. Если Наполеон III рассчитывает на возвращение гегемонии Парижа, он глубоко заблуждается. И я жду, когда галлы опомнятся и зададутся вопросом: почему на полях сражений гибнут лишь они?

— Что наглядно подтверждают остатки английского интервенционного корпуса, который мы так последовательно дрючили и уже практически вычеркнули из формулы, — подхватил глава нашей военной разведки. — И если сегодня ночью все выгорит, — он усмехнулся получившейся игре слов, — сможем лицезреть погребальный костер британской армии.

— Как сегодня? — вспыхнул я, чувствуя, как обдало внутренним жаром застывшее на сыром ветру лицо.

— А вас не уведомили? — удивился генерал.

— Видимо, не посчитали нужным.

— Наверное Лабынцев испугался сглазить. Он суеверен.

— Едем в наблюдательный пункт!

— Государь…

Липранди-старший выглядел крайне смущенным, что за ним раньше не водилось.

— Получается, я Ивана Михайловича подставил. Нехорошо, — мямлил он, теребя пуговицу на мундире. — Да и зачем сейчас ехать, что мы там увидим? Хорошо если под утро…

— Едем! — я был непреклонен.

Вернувшись в каюту, накинулся с упреками на Нахимова.

Оказалось, он тоже не был в курсе. Знал лишь в общих чертах о предстоящей операции. И вслед за Липранди-старшим, попытался меня отговорить от поездки на Сапун-гору, откуда хоть что-то можно разглядеть.

На все уговоры я не поддался. Лишь согласился выдвинуться попозже. И завалил Нахимова вопросами о состоянии обороны.

Павел Степанович меня порадовал сообщением о своем приказе по гарнизону Севастополя, который издал в первый же день своего назначения начальником всей обороны. О категорическом требовании укрываться в блиндажах при обстрелах. И о том, чтобы не палили из ружей бестолку.

— Много разгильдяйства, — честно признал он. — И гибнут порой почем зря, и порох тратят нецелесообразно.

Я слушал его внимательно, поддакивал, вставлял поощрительные реплики, но глаза сами собой все время косили на наклонные окна каюты, на догорающий в небе закат.

Время шло — медленно, очень медленно.

Еле дождался предложенного Липранди часа.

Наконец, выдвинулись.

На гору поднимались в кромешной темноте, луна скрылась за тучами, да еще дождик начал накрапывать. Эта весенняя морось не только осложнила дорогу, но и могла помешать поджогу. Займется ли огнем влажная парусина?

Липранди ничего ответить не мог. Лишь указал, что такая погода на руку диверсантам.

Наблюдательный пункт, где раньше была моя палатка, совершенно переменился, как и бывший лагерь де Ласи. Все перепахано, перекопано, грязь непролазная, воронки от снарядов.

— Кидают союзники сюда бомбы, зря вы приехали, государь, — упрекнул меня Лабынцев, нисколько не смущенный моим появлением. Даже попытки не сделал оправдаться за скрытность.

Он покуривал свою неизменную сигару и казался абсолютно невозмутимым.

— Где Липранди-младший?

— В расположении кавалерийского отряда. Контролирует.

— Как оцениваешь шансы на успех?

— Пятьдесят на пятьдесят, — честно признался генерал.

— Всевышний за нас! — твердо ответил я.

И угадал.

Пожар в порту начался внезапно. Когда мы уже устали пялиться в направлении Балаклавы и почти потеряли надежду.

Сперва в антрацитовой черноте возникли какие-то слабые отблески, и не успел дозорный на них указать, как в небо ударил яркий столб пламени, заметный даже отсюда.

Наши позиции огласил радостный крик. Солдаты, не подозревая о пластунах, догадались, что случилось что-то очень серьезное и нам выгодное.

Потом пришел гул взрывов — да не один, целая серия. В тучах над Балаклавой отразились вспышки, и в их кратковременном свете мы различили густой черный дым, сносимый ветром в море.

Представить, что творилось в Балаклаве, нетрудно. Корабли, тесно прижавшись бортами, загорались как спички. Огонь полыхал все сильнее, перекинулся на деревянные склады, на домики греков, которые им пришлось в сентябре покинуть после короткого боя.

Балаклавцы до войны служили в греческом батальоне, выполнявшим роль пограничной стражи еще со времен Екатерины Второй. Оккупация родного города, построенного собственными руками, стала для них трагедией, а сейчас они должны радоваться, что свершилась месть.

— Лишь бы Николаевский собор уцелел, — буркнул Лабынцев, напряженно разглядывая, как рвутся в окрестностях порта бомбические снаряды для мортир.

Он определил это по характерному разлету осколков. И особых эмоций не проявлял. Будто бы ничего особенного не случилось.

Лишь констатировал:

— С Камышовой так просто не получится.

Гремело долго. И пожар не желал уступать. В воздухе густо кружили красные искры. В порту царил огненный ад.

Жалости к врагу не было. Лишь одно всех волновало: выберутся ли пластуны из рукотворной катастрофы?

— Пошла конница! — указал генерал в сторону деревни Чоргунь. — Особого толку от нее не будет, но шороху наведут.

Застать противника врасплох не вышло — пожар и взрывы в порту и мертвого поставили бы на ноги. Вражеские позиции у Семякиных холмов расцвели вспышками орудийных выстрелов. Англичане прикрывали свои окопы картечью и одновременно подсказывали нашим гусарам и казакам, куда направлять коней.

Атака продлилась недолго. Темнота, сильно пересеченная местность — особо не разгонишься. Я не знал, какой ценой досталась нам эта демонстрация, но без потерь явно не обошлось.

Одно плохо. Казаки-налетчики так и не пришли. Ни в первый день, ни во второй.

Но я все-таки тешил себя надеждой, что все получится. Казаки и не из таких переделок выходили.