Это был не Боске, не атака французов.

Это пришел герцог Кембриджский с остатками гвардии. Захотелось ему вернуть потерянную честь английского флага.

Могло и получится — русские войска крайне утомились за прошедший день, и разумно было предположить, что они будут спать без задних ног.

Могло, да не на тех напало его сиятельство. Самое угрожаемое направление, участок за Воронцовским шоссе на гребне Сапун-горы прикрывал отряд «верхолазов» Лабынцева.

Штучный товар! Не по форме, а по содержанию. Генерал-лейтенант отбирал в него людей, как колосья в главный букет на празднике урожая.

Все командиры — исключительно из тех, кто отличился в вылазках, знатоков боя в темных траншеях, скрытного перемещения и роли шанцевого инструмента, хорошо осведомленных, как важны аванпосты и пикеты.

Офицеры постарше чином — все как один выбраны за хладнокровие и умение быстро распоряжаться в бою, двигать рассеянные по полю сражения батальоны, сохранять в них порядок, воодушевлять. Поцелованные Марсом, с внутренней искрой, которую не получишь из опыта и книжек.

На небе светила луна, и в ее призрачном свете выдвинутые вперед секреты пластунов вовремя обнаружили подходивших Колдстримских стрелков, гренадеров, горцев Сазерленда и из «Черной стражи». Всех гвардейцев, кто выжил при Альме и Инкермане, кто не валялся в госпитальных палатках, мучаясь от поноса. Герцог, как азартный игрок, поставил на карту все и всех.

Нападавшие подготовились. Волынки и барабаны были оставлены в лагере. Амуницию тщательно подвязали, чтоб не брякала, белые ремни и золотые эполеты прикрыли шинелями. Они шли плечо к плечу, выставив вперед штыки, предварительно испачкав их в черной земле, чтобы не блестели.

Не помогло.

Пластуны в темноте ориентировались как кошки. Вовремя «отретировались» и предупредили начальство о приближающейся беде.

Южная сторона захваченного английского лагеря представляла собой каменную стенку с уложенными сверху мешками с землей. Перед ней, на расстоянии трехсот шагов, за вечер успели отрыть неглубокие окопы и отдельные ячейки для застрельщиков, вооруженных литтихскими штуцерами. У отряда имелись пушки и — спасибо, союзникам — довольно много кегорновых мортирок, небольших бочонков на деревянном бруске, выполнявших роль минометов и замечательно плевавшихся разными снарядами из-за укрытия.

Сразу по получении известия о приближении врага был открыт беглый огонь зажигательными и картечными гранатами, удачно подсветившими цели для застрельщиков. Те открыли огонь за 1200 шагов — практически вслепую, но по такой плотной формации сложно было промахнуться.

Если бы не сложность с заряжанием, колонны гвардейцев можно было славно прорядить штуцерным огнем. При заряжании лежа стрелок должен был скусить патрон, высыпать порох точно в дуло, оставив в нем бумажную гильзу, поднять винтовку дулом кверху и пристукнуть прикладом о землю. Потом оторвать лишнюю бумагу и шомполом вогнать пулю с ушками на место. Производить все эти манипуляции в темноте крайне сложно.

Тем не менее, застрельщики постарались на славу. Пусть не ливень, но рой свинца то и дело уносился к приближавшимся гвардейцам.

Досталось им и от картечи. Особенно ловко действовала легко-конная батарея, которой командовал капитан Аркадий Столыпин. Гранату за гранатой отправляли его шестифунтовки, заставив остановиться, а потом попятиться «черных стражей», когда несколькими разрывами разметало знаменную группу и вышибло из седла временного генерал-лейтенанта, старичка сэра Колина Кэмпбелла.

До застрельщиков противнику оставалось пройти не более двадцати шагов, когда над ними раздалось мощное «ура!». «Верхолазы» бросились в штыки, спасая своих штуцерных. Те вставили в кронштейны на стволах винтовок штыки-тесаки и бросились вдогонку.

В английской армии к гвардейцам, как к полевой пехоте, особого почтения не испытывали. Они заработали чуточку уважения благодаря своей нечеловеческой стойкости, проявленной при Инкермане в бою за малоценную батарею. Но весь их боевой задор помножила на ноль зима и голод. В ночную атаку они пошли без огонька — опыта подобных вылазок у них не было. Поэтому немудрено, что столкнувшись с солдатами, прошедшими суровую школу ночных боев под редутами Малахового кургана и 4-го бастиона, шотландцы и королевские гренадеры дрогнули и откатились.

Перегруппировались. Выдвинулись.

Русские снова ударили в штыки.

И так три раза. В последний офицерам пришлось потратить немало времени, чтобы вернуть увлекающихся атакой солдат. Еще и резерв рвался на помощь товарищам, просил отпустить «на уру».

Изрядно потрепанная гвардия отступила ближе к четырем утра, так ничего и не добившись. Не смогла даже пробиться до лагеря де Ласи. Все южные подступы к нему были завалены трупами в красных мундирах, перехваченных скаткой из шинели, высокими меховым шапками и лядунками для патронов. В Колдстримском полку были перебиты все старшие офицеры, у гренадеров — еще и больше половины энсинов. Все они заплатили немалые деньги в королевскую казну за право быть похороненными в общей могиле в Килен-балке.

— После Инкермана гордые бритты превратились в вспомогательный корпус французской армии. Теперь же станут еще и посмешищем, потеряв гвардию, — обрисовал я Лабынцеву расклад, когда получил отчет о завершении сражения. — Логисты, интенданты, подносчики снарядов — вот и все, чем смогут себя занять, предоставив своим союзникам таскать каштаны из огня.

— Да, в этом они доки, этого у них не отнять, — согласился генерал, бодрый и собранный, словно и не провел два дня без сна. — Но армия — говно.

— Вот мы и поможем сейчас Альбиону сохранить столь ценное для нас качество его сухопутных сил. Приведите ко мне пленного.

Привели.

Худое вытянутое лицо капрала казалось еще длиннее из-за пышной седой бороды, падавшей ниже ключиц и придававшей ему облик портового забулдыги. Еще и грязные брюки в клетку. «Клетчатый гаер», — вспомнился булгаковское.

К кому его привели, шотландец так и не понял. На всякий случай почтительно склонил голову, осторожно зыркая зенками по сторонам. Не верил, что к попал самому царю московитов, этому страшному монстру? Решил, что его разыгрывают, чтобы потом отправить на дыбу?

— Я тебя отпускаю. Передай это письмо своему командиру, герцогу Кембриджскому.

Лабынцев удивленно засопел, но остался без объяснений. Ни к чему ему голову забивать моей тонкой игрой.

В письме я облизал герцога, восхищаясь его храбростью как солдата. Уверен, его светлость будет размахивать этим письмом в аристократических клубах, доказывая всем и каждому, что даже русский царь признал в нем выдающегося солдата.

А мне того и надо. Этот убежденный консерватор будет горой стоять за худшие традиции британской армии вплоть до конца текущего века. Беречь нужно таких людей. Полезные идиоты в верхах британского истеблишмента нашей Отчизне еще не раз пригодятся.

«Клетчатый» отбыл, унося в голове мысль, что русские самые странные существа на свете, а в кармане — бомбу замедленного действия для армии королевы Виктории.

— Иван Михайлович! Я отбываю в Симферополь. Пора приложить руку к интендантским проказам. Остаетесь за старшего. С тебя отряд диверсантов.

Лабынцев серьезно кивнул. От прежней тоски не осталось и следа.

— И домашнее задание. Придумай, что нам сделать с Камышовой бухтой.

Генерал развел руками.

— Что мы может сделать? Туда не подобраться. Зона ответственности французов и их главный порт снабжения. Они даже акведук провели. Рестораны, отели, магазины. А вокруг валы, батареи. И главный лагерь рядышком.

Я и сам знал, что французы превратили свой городок Камьеш в настоящий укрепрайон. Хорошо защитились. И с комфортом устроились. Скоро даже театр появится.

— И все же подумай, с моряками посоветуйся. Вдруг кого светлая мысль осенит.

Уезжать не хотелось. И тревожно за армию и город, и веселее в компании генералов. Где еще увидишь генеральский канкан?

Но что поделать? Надо, Коля, надо.

Выехал в полдень. На следующий день был в знакомом доме генеральши Бухариной.

Она уже не так стеснялась и развлекала меня рассказами о местных событиях и все предлагала устроить дом на широкую ногу.

— Чтоб вам побольше принимать народу. Приятно-с лицезреть молодых мужчин в красивой форме.

К ее удивлению, свое короткое пребывание в Бахчисарае я посвятил не встречам с блестящей военной молодежью, а с самым неожиданным для нее визитером — с караимский купцом и известным меценатом Симкой Бобовичем.

Его мне заранее разыскал и доставил в целости и сохранности полковник Герштенцвейг.

В число его заданий, с которыми он был послан Николаем в Крым в прошлом году, входило в частности изучение настроений среди крымских татар. С караимами он много общался, имел среди них агентов, а самым полезным оказался именно Бобович.

Симка Соломонович хоть и являлся гахамом, высшим духовным лицом, но явился ко мне во вполне европейском платье и с русской медалью «За усердие», свисавшей на грудь из-под бороды. Правда, поверх сюртука он надел шелковый халат и черную круглую шапку с белым верхом. Но в 37-м, когда мы встречались, он выглядел гораздо экзотичнее. И гораздо моложе.

Сейчас вид он имел солидный, настоящий патриарх с окладистой седой бородой. Под черными бровями прятались умные внимательные глаза, покрытые сеточкой из красных сосудов. Он был стар, уже глубоко за шестьдесят.

Предыдущая встреча с Бобовичем Николаю не особо чем-то запомнилась. Обсуждали «Положение о Таврическом караимском духовенстве», привилегии караимов в Российской империи. Последовал царский визит в Чуфут-Кале — скорее по желанию императрицы, чем по собственной воле. Вот она-то очень увлеклась экзотикой караимской общины, ездила к ним дважды.

Я наградил его новой медалью за доставленные ценные сведения из Евпатории, откуда он с трудом смог выбраться.

Мой собеседник был крайне тронут. Не переставая улыбаться, рассыпался в благодарностях за вечную милость царской семьи лично к нему, его семье и караимам в целом.

— В отличие от предателей-татар мы всегда держали руку Петербурга, — заверил меня Бобович.

— В твоей семье есть женщина по имени Айбеке?

Удивленный гахам часто закивал.

— Есть, о великий повелитель! Жена моего кузена.

— Где она?

— Чем заслужила эта недостойная внимание царственной персоны? — ахнул старик. — Она оставалась в Евпатории, когда мне посчастливилось выскользнуть из ловушки, в которую превратился город из-за зловредных вторженцев.

Я вздрогнул.

А что если вызванное мной вмешательство и последовавшая за ним бомбардировка города приведет к преждевременной смерти Луноликой? Стоит навести справки.

— Что ты можешь сказать о ее отце? Откуда взялось столь странное прозвище «Шайтан»?

Бобович еле заметно поморщился, что не укрылось от моего внимания. И нисколько не удивился, что я слышал о Шайтане.

С некоторой опаской произнес:

— Шайтан не обязательно дьявол, если вы на это намекнули. В переносном смысле это может означать недоброго, шумного, неуправляемого человека.

— Отец Айбике задира, бузотер?

Бобович обхватил ладонями бороду в характерной восточной манере и неохотно признался:

— Нет, ваше величество, такого про него не могу сказать.

— Тогда объясни. Мне не понятно. Твоя семья самая уважаемая и влиятельная в Тавриде. И вдруг один из ее представителей берет в жены дочь человека с наводящим на некоторые подозрения именем. Почему?

Старый караим растерялся. Ему явно не хотелось откровенничать со мной, но и уклониться от ответа означало бы оскорбление самого императора.

— Шайтаном Исаака назвали не из-за характера или злоречивости. Он всегда был странным, и поговаривали, что мог общаться с нечистой силой, с духами. Но это все суеверия, государь.

Крутит. Явно крутит. Суеверия, не суеверия, а породнились. Что же касается моего интереса, он только возрос.

— И где он?

— Так в Евпатории. Старый совсем, Айбике осталась за ним ухаживать.

Я задумался. Внезапно в голове мелькнула догадка.

— Мой брат часто приезжал в Чуфут-Кале. Кого он навещал? Вы ведь все тогда там жили, семья Шайтана и ваша?

— Да, царь-батюшка, — еле выдавил испуганный Бобович.

Отчего он так паникует?

— Мне из тебя ответ клещами тянуть? К кому приезжал Александр?

— Ко всем, — Бобович склонил голову, пряча глаза.

— То есть и к тебе, и к Шайтану?

— Да.

Ответ прозвучал как еле слышный шепот.

Если бы я был поэтом, наверное, сказал бы, что в комнате ожили тени прошлого. Однако на улице ярко светило солнце, вот только разговор тек в несколько странном русле.

— Симка Соломонович, почему ты всполошился? Что опасного в моих расспросах?

— Есть тайны, государь, которые лучше не трогать.

Бобович вдруг сильно раскашлялся, покраснел.

Я позвал Осипа Иванова, чтобы подал старику стакан воды.

Пока он приходил в себя, в голове выстроилась некая теория.

Вот есть Бобович, гахам, влиятельный духовный лидер. Внешний, публичный. И есть некий Исаак Шайтан, носитель тайного знания, возможно, опасного или имеющего серьезную силу. Тогда понятно, почему эти два рода соединились. Все во имя выживания и процветания караимов.

В памяти вертелись обрывки воспоминаний о каком-то перстне, обладавшем таинственной магией. «Храни меня, мой талисман». Кажется, у Пушкина такой был. Достался ему как подарок от тайной возлюбленной, жены князя Воронцова, Новороссийского наместника. А ей его преподнесли как раз караимы.

— Симка Соломонович, а ты дарил княгине Воронцовой перстень?

Мой вопрос снова привел старика в полное замешательство.

— Да, царь-благодетель, дарил. Два, — срывающимся голосом ответил гахам.

— Заговоренный? Перстень заговоренный?

Бобович упрямо сжал губы, отвернулся, не желая отвечать.

— Ладно, оставим в покое Исаака Шайтана и перстни-талисманы. Поговорим об Айбике. Она обладает каким-нибудь даром?

Снова нокаут.

Бобович уже трясся, судорожно хватал воздух ртом.

— Да что с тобой⁈ — рассердился я. — Тебя о чем не спросишь, начинаешь паниковать. Все, успокойся. Я и без тебя знаю, что Айбике может снимать боль и видеть недоступное другим.

Старик весь сжался, усердно показывая, что пора закругляться. От его льстивой манеры общения, фальшивых улыбок и цветастых слов ничего не осталось. Просто очень уставший старый человек. И испуганный.

Поразительно. Ему хватило смелости убежать из города, полного врагов, а простые вопросы загнали в клетку страха.

— Ступай. Мы с тобой не закончили. Еще поговорим, — с некой долей угрозы пообещал я.

Этот очень странный разговор не выходил у меня из головы все время, пока добирался до Симферополя. Я поручил Герштенцвейгу смотаться в Евпаторию и расспросить об Айбике и ее отце. И если будет такая возможность, привезти их в Бахчисарай.

В столице Крыма мне резко стало не до мистических тайн. О, я и подумать не мог, что меня ждало!

Остановился в доме Архиерейского подворья — все остальные казенные здания были заняты под госпитали. На следующий день отстоял службу в Александро-Невском соборе, посетил госпитали и пообщался с депутациями местных чиновников, мещан и купцов. Наслушался жалоб и стонов.

А потом короткое знакомство с городом, шок, и пошла кутерьма с интендантами, комиссарами и администрацией.

Симферополь выглядел как квинтэссенция изнанки русской жизни. Он утопал в грязи и навозе, по улицам шлялись свиньи, и все это на фоне какого-то безумного веселья и погребального плача, звона похоронных колоколов и звуков бешеной кадрили. Здесь проигрывались или попросту тратились на всякую ерунду целые состояния. Шулера, спекулянты, публичные девки заполнили гостиницы, а улицы — трупы вьючных животных, разбитые гробы и повозки. Вопли верблюдов, ржание голодных лошадей не давали уснуть.

К моему приезду все как-то притаились. Представляю, что здесь творилось до меня.

Первой жертвой моего гнева стал генерал-гевальдигер, отвечавший за работу полиции в действующей армии. Очередной выкормыш николаевской системы, чудесно проводивший время в крымской столице.

С удивлением узнал о такой хорошей должности.

По закону генерал-гевальдигер пользоваться судебной властью, имея право разбирать дела и приводить приговор в исполнение «без рассмотрения персоны», не считаясь со званием виновного в грабеже, насилии, мародерстве, спекуляциях, махинациях с поставками и тому подобном.

Хорошее право — использовалось дурно. Имеем по сути дела бездействующую военную прокуратуру с полномочиями судить по законам военного времени.

На место зажравшегося бездельника назначил полковника-инвалида, имевшего самую суровую репутацию, опыт в следственных делах и личные причины ненавидеть интендантов. На первое время подкрепил его парочкой флигель-адъютантов.

И все изменилось.

Жандармские конные команды перехватывали целые кортежи мошенников с веселыми мамзелями, пытавшихся срочно сделать ноги из Симферополя. Потом одиночные сани, забитые полуимпериалами. Потом одиноких путников. Но не калик перехожих, не в рванине, а бобровых и весьма упитанных.

Первым попался мерзавец, укравший почти миллион на поставках теплой одежды для армии.

Дальше — больше. Аресты следовали один за другим.

О каждом фигуранте знал весь город. Потрясающая беспечность, безумные кутежи отдельных персон стали притчей во языцах. Никто особо и не таился, пока не появилось возмездие в моем лице.

Откуда такая уверенность в безнаказанности?

Ниточки потянулись на самый верх. До графа Владимира Федоровича Адлерберга, генерал-губернатора всего края, и его сына Николая, военного губернатора Симферополя и гражданского — Таврической губернии.

Папаша прикрывает, жалобам хода не дает, а чадушко стрижет бабло? Последний, понимая, что его ничего хорошего не ждет, сбежал из Крыма еще в конце января, ловко со мной разминувшись. Но его люди остались и начали давать показания.

Приказал арестовать обоих Адлербергов — и старшего, и младшего — и заключить на время следствия одного в Петропавловку, а другого в Бобруйскую крепость.

Адлерберг-старший помимо всего прочего — министр императорского двора, а его другой сын Саша — личный друг цесаревича и управляющий его двора. Так что новость о арестах членов графской семейки оказалась посильнее «Фауста» Гете. Основы закачались!

Зато с поставками вдруг стало лучше.

Ну еще бы по-другому, если я разослал в восемь ближайших губерний своих флигель-адъютантов с разрешением особо строптивых и непонятливых купцов арестовывать и отправлять в Крым. К страшному и ужасному генерал-гевальдигеру, слухи о зверствах которого разнеслись со скоростью степного пожара.

Его полномочия не распространяются дальше зоны действия армии? Ну так Крым и есть та самая зона. Попал за Перекоп, пиши пропало.

Его имени никто не знал, все его называли просто — генерал-гевальдигер или николаевский Малюта Скуратов. Кому как больше нравилось.

Я называл его Лукичем. А все остальное хранил в глубокой тайне.

Вскоре прониклись страхом и перед простыми офицерами-гевальдигерами (и такие, оказалось, были), и при одном виде их синих лампасов шириной с медвежью лапу у нашего армейского ворья тут же случалась медвежья болезнь.

Три недели избиения семипудовых младенцев — и вроде даже в Симферополе стало легче дышать.

Даже в прямом смысле слова. После очередной моей угрозы городские чиновники вывезли из города 20 тысяч подвод навоза!

Параллельно пришлось заниматься логистикой. С этим все было куда сложнее. Дураков и негодяев можно закатать в тюремную камеру или арестантские роты, но дороги от этого лучше не станут. Сама природа встала против русской армии, та самая весна, которая и благо, и проклятие. Распутица. Скорость движения обозов от Перекопа с каждым днем падала.

3-го марта в Симферополе встретился с Павелом Евстафьевичем Коцебу и генерал-интендантом Федором Карловичем Затлером.

Они только разводили руками, не зная, что делать. Госпитальные поезда с ранеными, вроде, пошли лучше, Пирогов хвалил, но вот со всем остальным — чем дальше, тем хуже.

— Остается ждать лета и жары, — развел руками Павел Евстафьевич.

Вся сила маленького генерала как военного администратора оказалась в дотошности при составлении бумаг. Я так и не понял, хорошо это или плохо, но Затлер готов был пылинки сдувать с «воробушка».

— Но ведь как-то раньше воевали? Обозы были?

— Так же мучились, государь, крутились как могли, — понурился Федор Карлович. — Я, честно говоря, с дорогами не берусь справиться. И дорогой Павел Евстафьевич тут бессилен. Пробовал хворостяные выстилки — и тряска невыносимая, и разбивает их в труху гружеными фурами. Хочу предложить мост построить, чтобы соединить Северную и Южную стороны Севастополя. Тоже проблемный участок.

— С мостом пока погодим. Мы с вами вот что сделаем, — заинтриговал собеседников. — Англичане задумали строить железную дорогу от Балаклавы до лагеря союзников. А мы построим свою — деревянную!

— Это как же? — ахнули хором генералы.

— Проложим на трудных участках по степи, благо что она ровная, колейные деревянные покрытия. Не сплошным настилом, а двумя раздельными полосами — колесопроводами, дополнив их колесоотбоями. Укрепим лежнями — продольными элементами. В ход пойдут брёвна, брусья, дощатые или бревенчатые щиты.

— Слышал я, что вы знатный инженер, ваше величество! А теперь сам убедился, — льстиво восхитился Коцебу.

— А где столько строевого леса взять? — усомнился практичный Затлер.

— В Николаеве, — как пенопластом по стеклу, последовал мой ответ.

Генералы снова ахнули. Высушенные доски и брусья, мачты, заготовки для рей — стратегический запас, его берегли как зеницу ока. Из чего линкоры строить после войны?

И на что пустить⁈ В землю побросать? Чтобы он сгнил?

— А вы не подумали, нужен ли нам будет этот лес, если проиграем войну? Если нас лишат права держать на Черном море флот? И вообще, зачем думать о линкорах, если мы свои, действующие, загнали в севастопольскую бухту и готовы затопить? О новом типе корабле надо думать.

— Адмирал Нахимов будет в ярости, — задумчиво протянул Коцебу.

— Я попробую договориться о сплаве дешевого леса по Дону, — предложил Затлер.

— Действуйте, господа, у нас нет возможности ждать милости от природы.

— Флот нас проклянет, — пророчествовал Коцебу.

— Нахимова беру на себя, — пообещал я. — Завтра же отправлюсь обратно в Севастополь.