В лагере союзников бытовала злая шутка, в которой была лишь доля шутки. Солдаты с головой льва, офицеры с головой осла и генералы без головы — так они охарактеризовали нашу армию.

12-е февраля должно переменить эту нелестную оценку. Особенно после того, как самомнение сгубило и генерала Боске, и герцога Кембриджского.

О том, что случилось в лагере союзников перед атакой королевских гвардейцев, мне обстоятельно поведал один джентльмен, которого я предпочел бы видеть в разделанном виде. Увы, не вышло. Он благоразумно успел сдаться в плен.

— Признаюсь честно, ваше величество, когда шотландцы бросились в атаку, это было красиво и впечатляюще. Они опрокинули русские батальоны и погнали их вниз по дороге в неудержимом порыве. Я было на мгновение решил, что все вернулось на круги своя, как было во время Инкермана. Когда отчаянное усилие небольшого отряда приводило к невероятному успеху, когда один лишь маневр в тыл или во фланг обращал в бегство пятикратно превосходящие войска князя Меншикова.

Генерал де Ласи прервался, зашарил глазами по столу, уперся взглядом в бутылку бренди.

— Сэр Джордж, в вашем состоянии спиртное противопоказано. У вас наверняка сотрясение мозга, и лучше поберегите здоровье, — заботливо предупредил я, наступая на горло собственной песни. Мне хотелось, чтобы он копыта откинул, а не любезности ему расточать.

Голову англичанина украшала здоровенная шишка. Он схлопотал удар прикладом во время штурма его лагеря.

Атака гвардейцев, беспощадная и бессмысленная, не спасла британцев от поражения, лишь на время отсрочила. Павел Липранди сумел собрать растрепанный Азовский полк и лично повел его в атаку, вернув не только потерянный редут, но и прорвавшись в лагерь де Ласи. Он же принял и саблю у сэра Джорджа, когда тот очухался и смог хоть что-то соображать.

В общих чертах картину я представлял. Но хотелось послушать английскую точку зрения на произошедшее. Рассказ о предшествующих событиях, о том, как принимались решения генералом Боске и лордом Рагланом и как выпендривался герцог Кембриджский — это было крайне занимательно, хоть и изобиловало лишними подробностями. Де Ласи прервался на самом интересном месте.

— Прошу, продолжайте, — поторопил я своего пленника.

— Да, атака шотландцев, — сэр Джордж с отвращением промочил горло водой и продолжил. — Герцог Кембриджский слишком увлекся. Гвардейцы выбили ваших солдат из редута, заставив их разбежаться по склонам. Им бы в тот момент остановиться, но порыв оказался слишком стремителен. Они преследовали убегавших по шоссе, кололи и кололи, а потом увидели подходившую артиллерию и вконец обезумели. Захватить русские пушки, да еще на марше — о, такой приз упустить герцог не мог. В общем, они унеслись в долину, и очень скоро их отрезали.

— Но они же могли вернуться, — удивился я.

— Возможно. Только им не дали, да и герцог не силен в быстрой реакции на изменение обстановки.

Эка он его сиятельство поддел! Тонкий английский юмор?

— С вершины холма я видел, — продолжил генерал, отрабатывая ласковый прием, — как на них сперва накинулись казаки, вынудив сбиться в каре. А потом прискакала легко-конная артиллерия и буквально снесла людей герцога. Они, эти жалкие остатки от двух полков, вынуждены были отступить в сторону Балаклавы, бросив раненых, но сохранив знамена. Их спасли зуавы, выдвинувшиеся навстречу. Не знаю, жив ли, ранен ли герцог Кембриджский?

— Жив. Ни царапины, — с легкой досадой сообщил я и отпустил сэра Джорджа отдыхать, не удержавшись на прощание от шпильки: — Генерал, ваша ненависть к России привела к этой войне. Вас отправят в нашу глубинку, в Воронеж или Саратов. Хочу, чтобы вы познакомились поближе, чем живет моя страна. Может, тогда ваши бредни о замыслах России покажутся высосанными из пальца. По крайней мере, тот факт, что вас не повесили, уже свидетельствует в мою пользу. «Капризным и неуправляемым маньякам», как вы окрестили меня и моих предшественников, казнить вас показалось бы наилучшим выходом, не так ли?

Эванс де Ласи не посмел возражать. Удалился с высоко поднятой головой — или с чувством облегчения? — глубоко уверенный, что его книга «О замыслах России» четвертьвековой давности очень своевременно открыла глаза британскому обществу на агрессивную сущность русской монархии.

Мне стало интересно: а что если его захомутает в сети какая-нибудь наша бойкая провинциальная барышня и он настрогает с нею маленьких де-ласиков? По-прежнему останется убежденным русофобом?

К дьяволу этого сноба! Без него забот выше крыши. У нас порох на исходе. Чем дальше воевать?

А ведь все висело на волоске. 12-я дивизия справилась, но какой ценой! Ее фактически опрокинули всего два полка шотландцев. Генерал Химшиев убит, старшие офицеры изломали ножны сабель, пытаясь привести в чувство разбежавшихся солдат. Помогли оркестры и «знаменные ряды», как назывался в это время знаменный взвод. И, конечно, артиллерия, и то, что Липранди-младший лично контролировал действия своей бывшей дивизии и вовремя пришел на помощь.

Как только мы выбили пробку в виде лагеря де Ласи, дело пошло на лад. Боске тут же вывел свой корпус из мясорубки у Килен-балки, и прямо скажем, очень вовремя. У нас был реальный шанс его окружить.

Немного времени не хватило. Генерал Лабынцев, увидев, что помощь Липранди не требуется, уже вел отряд, занявший гребень Сапун-горы, в атаку на тыл французов. Но они изящно ускользнули. Прошли сквозь главную квартиру лорда Раглана и соединились с основным отрядом Канробера.

Это была победа, хоть и не все вышло из задуманного.

Победа!

Такая нужная, такая своевременная!

Она окончательно все переменила. Первая раздавленная мною бабочка — Евпатория. Теперь вторая, куда более мощная, пропахшая кровью, порохом и сталью. Теперь все пойдет иначе.

Или не пойдет. Угроза Севастополю не исчезла. Подкрепления союзников на подходе, и я не могу с этим ничего поделать.

Словно желая убедить себя в обратном, вышел из палатки и в очередной раз окинул взглядом панораму осаждающей город армии.

Теперь мой наблюдательный пункт находился на Сапун-горе и отсюда можно было разглядеть в подробностях, какие произошли изменения в диспозиции.

День догорал.

Солнце клонилось к закату, играя на белоснежных домиках Севастополя и на мелкой ряби в бухте.

Выдалась та редкая минута, когда стих орудийный гул. Даже выстрелы из винтовок звучали куда реже. Воздух, по крайней мере, здесь, на верху, почти очистился от пороховой и трупной вони. Все — и мы, и союзники — зализывали раны, занимались ранеными, хоронили павших, собирали трофеи или потерянную амуницию. И, конечно, спешно возводили новые укрепления, чтобы зафиксировать произошедшие подвижки с ЛБС.

Миша носился как угорелый, немного злой, что не успел подготовить команды сборщиков, но воодушевленный моим новым заданием. Я хотел за счет трофейных винтовок подготовить команды снайперов, очень полезные в позиционной войне, и поручил это сыну.

Вот только одно сильно мешало моему плану.

Французские линейные полки воевали не с винтовками, а с гладкостволом. И отличных штуцеров Туневена набралось с гулькин нос.

Что же касается английских «энфилдов», то этого добра навалом. Но у них меньше прицельная дальность. Поэтому они пойдут на перевооружение отличившихся в бою полков, которые придется отвести на переформирование и отдых. Как, например, Волынский, потерявший половину своего состава. 53-й пехотный, героический.

Пожалуй, переименую его в Севастопольский, а то меня от этого названия немного коробит. В России есть еще Волынский лейб-гвардейский. Тот самый, с бунта в котором в феврале 1917-го все начнется. Как вспомню об этом, так вздрогну.

Мои глаза уперлись в огромный могильник около места выхода Килен-балки на плато. Там сейчас хоронили русских и французов.

Наших отпевал отец Вениамин, немыслимой внутренней силы священник, иеромонах с корабля «Три святителя». Скольких он причистил перед боем, скольких раненых напутствовал!

Кто пулей воюет, кто крестом. Все нужны! Вся Россия!

В процедуре участвовал и католический священник. Мы оказали любезность генералу Боске, а он в ответ прислал мне письмо с кучей комплиментов. А Канробер — промолчал. Неужто осерчал?

Да уж, кладбище получилось солидное. На узком участке шириной в полверсты погибло больше трех тысяч с той и другой стороны. Там вся земля пропитана кровью на полметра в глубину. Впору сажать виноград — из него получится лишь красное вино.

Бывший французский лагерь. От него ничего не осталось. Лишь проплешины на месте сгоревших палаток, заклепанные орудия и большая яма на месте взорванного порохового склада. Боске ушел, хлопнув дверью напоследок.

Англичане оказались любезнее. В лагере де Ласи и на редутах нам достался отличный британский порох. И орудия, и мортиры.

Эти короткие многотонные бочонки с жерлом, куда легко можно засунуть голову, были совершенно для нас бесполезны. Не было снарядов! С 24-го ноября их подвоз совершенно прекратился. Отчасти этим объяснялась пассивность обороны редутов на Сапун-горе. Тот, что номер один, вообще оказался брошен. А я все удивлялся, почему там не стреляли.

Да, расчет на жуткое состояние английской армии полностью себя оправдал. Она и раньше особо не блистала, а сегодня и вовсе выглядела мальчиком для битья. Минус 2-я дивизия и большая часть гвардии — гвардейские фузилеры и горцы Камерона.

Мой взгляд сместился дальше, на английский лагерь перед Зеленой горой. Его спешно сворачивали, ведь отсюда, с Сапун-горы мы его в два счета расстреляем, как сравняли с землей редут Виктория у Килен-балки. Еще копошились в развалинах поселка Большой Камыш, но это недолго.

Печально смотреть, как эвакуируют раненых, но пусть только заикнуться о милосердии, я им припомню. Как только, так сразу. Про госпиталь в Севастополе, в который прилетела ракета.

Долг, он такой, платежом красен. Пусть скажут спасибо, что мы сразу прекратили обстрел, как только англичане вывесили флаг с красным крестом, обозначив, что хотят спасти больных.

Скатертью дорога. Можете переносить эпидемию на новое место. Чем больше вас окочурится, тем лучше. Вас сюда никто не звал.

Впрочем, я не злобствую, нет. Холера-то никуда не делась. Ей они уже все источники заразили. Сами себе злобные Буратины. Боевой понос нам в помощь. Насколько помню цифры, примерно на 10 человек, погибших в боях или от ран, приходилось 37 умерших от болезней. Это совокупно — и у англичан, и у французов.

Неуютно должен себя чувствовать и лорд Раглан в Главной квартире. Если Тотлебен придумает, как затащить наверх пяток бомбических пушек, дадим британцам прикурить. Теперь джентльменам из английского штаба не придется восседать в креслах с дамами и потягивать кофеек, наблюдая, как для атаки выдвигается кавалерия, и отдавать распоряжения слугам, обмениваясь шутками.

Одним словом, песенка Раглана спета. Ему не простят 12-го февраля. Его и так превратили в затычку всех бочек с дерьмом что в английской прессе, что в парламенте. Последняя капля.

Пусть скажет мне спасибо. Если его отзовут, у него есть все шансы не сдохнуть летом от холеры. Мужик-то он в целом неплохой, стойкий. Руку потерял при Ватерлоо. Приказал вернуть картины, украденные его солдатами в Алупке. Пусть еще поживет, мемуары напишет. На бумаге войны выигрывать гораздо легче.

Чтобы рассмотреть позиции французов, пришлось воспользоваться подзорной трубой. Они размещались северо-западнее англичан. Орудия на их позициях были нацелены на 4-й бастион и на наши укрепления напротив Херсонеса, расположенные под прямым углом.

В лагере генерала Канробера царила суета. Временно устраивали войска Боске? Или он отошел на юг, чтобы прикрыть продолжение Сапун-горы и единственную дорогу от Балаклавы до осадного лагеря?

Скорее второе, чем первое. Мы с Милютиным этот вариант посчитали наиболее вероятным. Он позволял французам перевести дух, справиться с замешательством и придумать, что делать дальше.

Дальше… Вот это вопрос вопросов. От него зависела судьба кампании 55-го года.

Если раньше я мог опираться на послезнание, то теперь все осложнилось. Предсказуема атака на Керчь, а все остальное, включая Карс, в тумане войны и политики. Да, дипломатия — это то, чем вскоре придется плотно заняться. Сегодняшние события серьезно потрясут мир.

Что же изменилось?

Союзники прикроют произошедшее фиговым листком пропаганды. Типа, какое такое поражение? Это бои местного значения, русские лишь немного отодвинули линию боевого соприкосновения и все такое.

Нет, враки! Все крайне серьезно!

Я-то знаю, что у них в голове. До января включительно они считали, что залог победы — это взятие 4-го бастиона, в самом центре нашей позиции. Лезли туда, минные галереи вели. И обломались.

Наполеон III прислал под Севастополь генерала Ньеля, чье мнение очень высоко ставил, Этот опытнейший военный инженер сразу указал Канроберу, что с выбором направления атаки на крепость он обмишурился.

— Малахов курган — вот ключ к Севастополю, — озвучил свой вывод этот профи, но был поднят на смех.

Обиделся. Отправился во Францию, но в Константинополе получил приказ от Наполеона III вернуться обратно и делать, как мыслит. Подчинился.

Французы начали подбираться к Малахову кургану, заложили 1-ю параллель на Сапун-горе на расстоянии в 840 сажень. Подготовили позиции для крупнокалиберных орудий и 50-фунтовых мортир. А тут — раз, пришел русский царь и все испортил.

Если мы укрепимся за Килен-балкой — а кто теперь нам помешает? — то прощай подходы к кургану. Могут попытаться навалиться на него со стороны Зеленой горы, да и то вряд ли.

Какой вывод?

Вывод простой. Союзникам нужно вернуть контроль над всей Сапун-горой, вплоть до спуска к Инкерманскому мосту. А стало быть, нам нужно как можно быстрее перекрыть редутами подходы к бывшему лагерю де Ласи — от перевала до спуска в Килен-балку.

И не забыть, что она проходима в любое время, кроме зимы. Что в районе разрушенного редута Виктория есть удобные спуски-подъемы и справа, и слева — это доказали действия отрядов Соймонова и Кодрингтона, когда в октябре резались в оврагах.

То есть нужны еще батареи. Тотлебен меня проклянет.

Я перестал пялиться на надоевший пейзаж, развернулся и перешел на другую сторону. Туда, откуда открывался вид на Балаклавскую долину.

Не менее впечатляющая картина.

А если ее еще домыслить…

С Сапун-горы в свете догорающего солнца отчетливо просматривалась высокая гора над бухтой, старинная генуэзская башня и, краешком, расположенный рядом с ней лагерь англичан, продуваемый всеми ветрами.

А ниже, невидимый отсюда, похожий на зигзаг молнии залив. Такой глубокий, что корабли могли приставать вплотную к берегу.

Что они, собственно, и делали. Набились как сельди в бочку. И берег завалили грузами — не пройти, не проехать.

Эх, туда бы, в это скопление дерева и парусины, закинуть десяток зажигательных снарядов. Вот бы полыхнуло!

Утопия? Но получилось же на скорую руку и на коленке сварганить аналог коктейлей Молотова для штурмовых групп.

Ничего сложного, если взять у моряков начинку из брандскугелей и развести ее до жидкого состояния (если, конечно, есть кому подсказать столь простую идею). Танк, конечно, не сжечь, но хвост подпалить гальскому петуху — запросто.

Я распорядился, и «ручной брандскугель», как его тут же окрестили флотские, успешно прошел испытания как оборонительное оружие на Сапун-горе.

Французам понравился. И англичанам. Да-да, именно его де Ласи окрестил «дьявольским снарядом» и именно он повинен в позоре «пеших охотников» генерала Боске.

До зубовного скрежета хочется провести диверсию в Балаклаве. Прямо руки чешутся. Или тайная операция охотников, поднаторевших в ночных вылазках, или стремительный кавалерийский рейд.

С Милютиным такого не обсуждали, однако ж думал о таком, прикидывал. Книжки вспоминал, фильмы разные. Если им верить, смелость города берет, не то что порт под кодовым названием «бардак на максималках».

Оба варианта годные. Только со вторым есть одна проблемка. Лошадиная бескормица. От нее в равной степени страдаем и мы, и союзники.

Но у нас есть преимущество. Вот-вот наступит крымская весна — резко, как армейский понос. Без долгого таяния снегов, без возврата метелей и мороза. Доказательство — гора желтых тюльпанов, которую я увидел утром. Скоро, очень скоро степь зазеленеет, и отправленная туда кавалерия сможет раньше англичан восстановиться. И шашки подвысь, аллюр три креста?

Или не ждать? Черноморские пластуны под рукой, «зажигалки» есть, проводники из греков, прожившие в Балаклаве больше полувека и знающие все потайные тропы…

Что ж, уже похоже на план.

Стемнело.

В небольшом нашем лагере загорелись фонари.

Поднялась суета — готовились к пиру победителей. В воздухе ощутимо запахло сгоравшей виноградной лозой и горячим хлебом. Два кавказца в ранге подполковников колдовали у костра, нанизывая куски мяса на шомполы, и гортанными криками шпыняли денщиков, выпекавших на маленьких печках чуреки.

Шашлык будет!

И вино — его притащили несколько корзин. На вечерние посиделки обещались прибыть герои дня — наиболее отличившиеся генералы.

Вскоре они начали собираться.

Лабынцев, как всегда, затрапезный и какой-то сонно-грустный. Веселый Липранди-младший с рукой на повязке. Хрулев, черный от пороха и без единой царапины. Скромница Хрущев, у которого добавилась к бинтам на голове глубокая ссадина через всю щеку. Еще пяток генералов, разной степени пострадавших и очень стесняющихся своего вида, неподобающего царскому пиру.

Я с ними долго засиживаться не стал. От души всех поблагодарил, раздал обещания наград, отметил, что с нерешительностью покончено раз и навсегда.

Мои слова были встречены одобрительными возгласами. Все были на подъеме, у всех глаза горели так, что и без слов понятно — готовы горы свернуть и хоть сейчас навалиться на француза.

— Не хочу портить вам праздник, да только лихой наскок пока отменяется. Раны зализать, боеприпасы накопить. Нас ждет тяжелая работа — без грамотно налаженного снабжения любые планы улетят псу под хвост, — все помрачнели, понимая справедливость моих слов. — Пойду, не буду портить вам праздник. Вы же гульнуть хотите, а меня станете стесняться. Заслужили! Веселитесь!

Я встал, выпрямил спину и, чувствуя свинцовую тяжесть в ногах, отправился в палатку.

— Государь, — окликнул меня Лабынцев. — Можно на два слова вас отвлечь?

— Пойдем, Иван Михайлович, — устало поманил его за собой.

Мы зашли в палатку, скупо освещенную масляной лампой. Расселись.

— Ваше Величество, ну какой из меня командующий? Переведите на корпус или дивизию, — взмолился Лабынцев с щемящей тоской в голосе и взоре, неподобающей победителю. — Вы меня временным назначили, чтобы Сапун-гору взять. Получилось. И все благодаря вам.

— Не скромничай! Штурмовой отряд ты подготовил, что надо. И с Липранди все по часам выверил. Правда вы, два сапога пара, зачем-то в самую гущу полезли. Виданное дело, чтобы командующий и его начальник штаба полки в атаку водили?

— Меня пуля не берет, — отмахнулся генерал, почему-то повеселев. — Так солдаты говорят.

— А граната или ядро?

— Когда были под Дарго с Воронцовым, рядом с нами упала граната. И мы оба не пошевелились, пока она дымилась. Хорошо хоть не взорвалась.

— Ты это к чему?

— Так я же говорю: с Воронцовым! Светлейший князь, наместник Кавказа, а рисковал в равной мере со всеми.

Я только рукой махнул: ну что с этими вояками поделать? Бравада, демонстративное презрение к смерти — она сидит в русских генералах с кадетских времен. И ничем ее не вышибешь.

— Насчет командующего подумаю, — пообещал Лабынцеву. — Что дальше-то делать будем?

Мы склонились над картой и, позабыв о времени и усталости, долго обсуждали ближайшие планы.

Прервались, когда с улицы раздались звуки музыки, пение и восторженный хохот. Задорная мелодия канкана потянула меня из-за стола. Захотелось краешком глаза взглянуть, как веселятся наши герои.

Не стесняясь Лабынцева, приник к окошку в брезентовой стенке и присвистнул от удивления.

Генералы составили круг танцующих. Приглашенные полковые песенники заливались соловьями. В свете горящих факелов Хрулев в обнимку с каким-то интендантским начальником, пародирующим петербургского денди, отдувал канкан. Остальные хлопали.

Потом составилась мазурка. Потом лихая полька. Липранди, не обращая внимания на рану в руке, вел в кругу моего флигель-адъютанта фон-Мирбаха, изображавшего даму. «Даму» в высоких сапогах с позолоченными шпорами и бараньей шапке!

— Распурхались с англичанкой, и пошла трясучка! — беззлобно буркнул из-за моего плеча Лабынцев.

Я не успел вставить и слова.

Со стороны бывшего лагеря Эванса де Ласи поднялась ожесточенная ружейная трескотня. Забухали пушки.

— Это ночная атака, — всполошился побледневший Лабынцев. — Не иначе как Боске! Решил отобрать у нас отвоеванное утром.

Внутренний холод продрал меня до печенок. Все достижения труднейшего дня оказались под угрозой.