Насчет вырванного французского хвоста я погорячился.
Боске! Непоколебимый Боске! Он не мог так просто стерпеть унижение и потери пяти батальонов. И захваченных на позициях пушек.
Храбр как Боске. Так о нем говорили в Париже. А у нас бытовало «храбр как Граббе». По крайней мере до тех пор, пока этот самый Граббе в 39-м не угробил половину войска при штурме аула Ахульго в мясных штурмах.
Теперь пришел черед мясного штурма по-французски. Артиллерия, особенно британцев с гребня Сапун-горы, стреляла вяленько — сказывалась нехватка пороха. Так что только пуля и штык. Вперед, сыны Франции!
Боске быстро стягивал резервы.
Небо над бухтами еще окрашивалось россыпью звезд, а на востоке уже розовели вершины Сапун-горы. Но ее подножие по-прежнему скрывал непроницаемый мрак.
В многочисленных низинах, овражках и ущельях наступала, похрустывая морозной коркой от инея, русская пехота, почти незаметная сверху.
Передовые отряды французов то откатывались назад, то бросались в штыки, откидывали противника и снова пятились, уступая превосходящим силам. Прицельному огню из штуцеров мешали заросли кустарников и, что существенно важнее, недостаток света и клубящийся туман. Палили наугад.
Русские не захватили 1-ю параллель целиком. Лишь прорвали несколько участков и там закреплялись. Ворочали тяжеленные чурбаки по плечо с вбитыми в них фальконетами, чтобы огрызнуться картечью, если французы полезут. Перекидывали мешки с землей, чтобы укрепить траншеи с тыла. Ждали подхода своей артиллерии. Но она задерживалась.
Перед ними возвышались Суздальские высоты — место, где в октябре погибли тысячи русских и британцев. Оттуда надвигалась темная масса, бряцающая сталью, издававшая шепотки, кашель, проклятья.
— Это зуавы, — послышались тревожные возгласы.
Еще недавно атакующий вал русских захлестнул неглубокие окопы, укрепленные плетенками из лозняка, и обрушился на оставшихся без пехоты артиллеристов. Те отбивались чем попало — саблями, банниками, шестами, камнями, голыми руками. Их перекололи быстро — за две-три минуты.
И вот пришел час расплаты.
— Пли!
Вверх по склону полетел рой свинцовых «приветов».
Темная масса ответила стонами и руганью. Все отчетливее зашевелилась, как огромный слизень, сползающий с склона, и вскоре в сумерках проступили густые шеренги, а следом и мелкие детали — кепи, башлыки, серо-синие шинели, красные брюки. Не шаровары! Это были не зуавы, а линейная пехота.
— Пли!
Русский залп почти в упор вызвал короткое замешательство, но порыв он не удержал. Колонна наступающих перекатилась через траншею, почти не заметив сопротивления, под торжествующие крики понеслась дальше, подобно горному селю, уперлась в подходившие резервные русские полки, и…
Ее встретил ураганный огонь. Смертоносный.
Русские ружья стреляли недалеко и плохо. Их часто сравнивали со стреляющей палкой. Но на близкой дистанции опытный солдат, привыкший к своему оружию, заботившийся о нем, понимая, что от этого зависит его жизнь, стрелял не хуже «алжирцев», победителей берберов.
Убитые и раненые французы валились пачками, устилая землю в два-три ряда. Уцелевшие, побросав оружие, бросились наутек.
Барабаны забили атаку.
Пришел черед русских торжествовать. Выставив штыки вперед они бросились в сторону 1-й параллели, где столкнулись со свежими шеренгами линейцев.
И все повернулось вспять.
И снова повторилось.
Полтавцы против линейных батальонов. Кременчугцы и волынцы против зуавов. Прилив-отлив, вперед-назад. Час, другой…
— Невозможно описать всех ужасов, что выпали на долю нашим полкам, штурмовавшим первую параллель. Это была «Синопская резня», только на суше, — рассказывал мне полковник Герштенцвейг, посланный наблюдателем в отряд Хрулева и принявший участие в атаке. — Трупы товарищей валялись под ногами, и через них приходилось прыгать, чтобы добраться до противника. Иной раз и карабкаться по горам трупов. И не только, — его голос сорвался. — Снизу часто раздавался слабый зов о помощи. Топтать наших, тех, кто нуждается в помощи? Вот когда стало по-настоящему страшно, и это бессилие против сложившейся ситуации, вопиющей, противоречащей всему святому, могло побороть одно только мужество. Сцепив зубы, заткнув мысленно уши, мы шли вперед.
Александр Данилович, сухощавый, пышноусый, всегда высоко державший голову, будто усох, сник, хотя в бою отделался всего парой царапин.
Ладно он, понюхавший пороха только в Венгерском походе, напоминавшим не войну, а визит в холерный барак. Вот кто меня удивил, так это улан Гербель, успевший хлебнуть лиха в дагестанской «сухарной экспедиции» князя Воронцова.
— Видит Бог, на Кавказе было легче, — серое лицо полковника сжалось от потрясения. — Я был в Дарго, в минуту роковую, когда казалось, что еще чуть-чуть, и все рухнет. Но там кровавую картину скрывали лесные чащи. Мы не видели деталей. Сейчас я понял, что так легче. Здесь же все как на ладони. Куда не кинь взгляд, стихия боя — беспощадного, бескомпромиссного, бесчеловечного. Я видел, как один французский офицер вцепился зубами в лицо нашему. Молоденькому прапорщику — только-только, наверное, получил чин. Красивого, как красивы все юноши, в ком живет надежда на прекрасное будущее. Ему откусили нос.
Мне надоело слышать эти сопливые причитания.
— Вы видели место, откуда можно разглядеть в деталях творящееся на Сапун-горе?
— Да, — очнулся Гербель. — В полуверсте от Троицкой балки есть возвышенность, с северного склона которой, укрытого от вражеской артиллерии, можно различить детали.
— Едем!
Большой конной кавалькадой мы спустились к плашкоутному мосту через Килен-бухту. По нему двигались батальоны резерва, а навстречу сплошной вереницей одноконные полуфурки вывозили раненых с перевязочного пункта.
Я окликнул возчика-фурлейта:
— Много хирургов на пункте?
— Человек пять, хватает, но и без дела не простаивают, — испуганно таращась на нашу группу, запинаясь на каждом слове, ответил обозник.
Отлично! Не подвели люди Пирогова. Мы учли опыт Инкермана, когда на самых тяжелых направлениях катастрофически не хватало врачей.
Поймав паузу в потоке, смогли переехать мост, но ускориться дальше не вышло. Флигель-адъютанты хотели расчистить дорогу от медленно бредущей пехоты, но я сразу их остановил.
— Присутствие войск впереди важнее моего желания удовлетворить любопытство. Двигаемся в общем потоке.
Причина задержки вскоре стала ясной. От Саперной дороги вверх уходили тропки, протоптанные и пробитые кирками. Быстро двигаться по ним затруднительно, вот солдаты и плелись.
Мы приняли в сторону от тропы, доверившись лошадям.
— Смотрите, тюльпаны!
Я озадаченно повернул голову на холм справа и не поверил своим глазам. Его покрыл желтый цветочный ковер. Подумать только — в феврале!
Весна на подходе. Здесь, на юге, она наступает вдруг, без таяния сугробов и веселых весенних ручьев. Вовремя мы подсуетились с атакой. Еще немного, и к союзникам вернулась бы бодрость духа. Особенно к апатичным англичанам, переносившим холода и перебои с выпивкой труднее, чем французы.
— Как стонали раненые, слушать противно, — послышался чей-то капризный голос за спиной. — Точно как бабы. Наслышался воплей и причитаний в октябре, когда сопровождал великих князей. Им тоже не понравилось…
Я резко развернулся в седле, высматривая болтуна.
— Кто таков?
— Панаев, Аркадий Александрович, раньше был порученцем при Меншикове, прикреплен им к их императорским высочествам, — подсказал пришедший в себя Герштенцвейг.
— Послушай, подполковник, нам стоит молится на солдатские раны, а не смеяться над страданиями, — громко, чтобы все слышали, отчитал наглеца. — Немедленно отправляйся вперед, найди любую роту, оставшуюся без офицера, и веди ее в бой.
— Роту? — удивился штаб-офицер.
— Большего тебе поручить не решусь. Давай, марш-марш!
Панаев умчался как наскипидаренный.
Мы продолжали движение под нарастающую канонаду. Противник, обнаружив непрекращающееся движение русских резервов, пытался их обстреливать из батарей за Килен-балкой. На моих глазах один снаряд нырнул в овраг, по дну которого перебегала пехота, и разорвался в воздухе на множество осколков. Из балки раздались крики и стоны.
— Шарпюнион-бомба, — похвастал знаниями сын Михаил. — Противная штука. Примерно также действует корзина, набитая ручными гранатами. Только она далеко не летит.
В предложенном Гербелем для наблюдательного пункта месте обнаружился генерал Хрущев с перевязанной головой.
Он мне коротко передал детали ночного боя.
По его словам, труднее всего пришлось с зуавами. Они наступали в обход редута, надеясь зайти нам во фланг, и поэтому в ловушку не угодили. Наткнулись на людей Хрулева.
Завязался трудный рукопашный бой. Резались молча, в кромешной темноте, штык на штык, тесак на саблю. Все зуавы полегли в том бою до последнего человека. Включая командовавшего боем дивизионного генерала Майрана.
— Мы, когда среднюю колонну под корень извели, бросились на выручку. Вот там мне и прилетело клинком, — он потрогал промокшую от крови повязку.
— Где Хрулев?
— В передовых частях. Я жду подхода резервов и поведу их, чтобы поддержать волынцев и селенгинцев. Только, Ваше Величество… — остановился он на полуслове.
— Говори!
— Узко там. Особо не развернешься. Только выдавливание. Не опрокинем француза. Кто на горе, тот король.
— Потерпи, скоро все изменится.
Ждать пришлось недолго.
В неестественный, неземной гул, сотканный из воинственных и панических криков, пушечных выстрелов, ружейной трескотни и хлопков от взрывов, вплелся новый элемент. С вершины северной гряды Сапун-горы донелось русское «ура!», и вскоре там заполоскал наш флаг.
«Как-то подозрительно быстро», — пронеслось в голове.
Последние полчаса я не отрываясь вглядывался в подзорную трубу. Все ждал, что с минуты на минуту до редутов британцев доберутся батальоны, которые Лабынцев муштровал взбираться на горные кручи. Что там вспыхнет бой, и укрепления, глядящие на Севастополь, окупаются белым дымом от ружейной пальбы. Но ничего подобного не случилось. Сперва в нашу сторону изредка стреляли пушки, потом прекратили, и вот уже в расположении редута № 2, а затем и № 3 появились наши флаги. Редут № 1 подозрительно молчал.
Похоже, мы застали «ростбифов» со спущенными портками. Или зима помножила их на ноль, как бойцов, и они просто проглядели у себя под носом взбирающихся на кручу русских солдат.
Позже выяснилось, что сыграли роль оба фактора, особенно второй.
Когда увидел пленных британцев, чуть не заржал. Все как один блондины, в плоских шапочках, прозванных «пирог из свинины», а под ними вязаные шлемы — «балаклавы». Жалкое зрелище. Неспособность английского солдата адаптироваться к внешним условиям превратила королевских стрелков в карикатуру на участников полярной экспедиции, выдержавших тяжелую зимовку во льдах.
Их наряды в стиле «что украл, то и ношу» могли вызвать смех до колик. Если забыть, что они в реальной истории все ж таки выдержали и остались победителями. Но не в этот раз, когда их армию ждала катастрофа.
Это случилось позже, а пока оставалось ждать результатов еще одной атаки. Наши «верхолазы» имели приказ закрепиться на гребне, открыть стрельбу из захваченных орудий по тылу французов и двигаться на юг по хребту, угрожая лагерю 2-й дивизии Эванса де Ласи. Этим маневром они должны были содействовать наступлению двенадцатой дивизии Химшиева на британский редут, смотревший не на Севастополь, а на Федюхины высоты.
Собственно, русский флаг на Сапун-горе должен был подать сигнал князю Химшиеву, что пора подключиться к нашему «балету».
Гром орудий усилился. Это заработали артиллерийские бригады и позиционные батареи, развернутые на Федюхиных высотах.
12-й дивизии орудий отсыпали щедро, включая легко-конные части, которым поручили прикрывать от возможного удара со стороны Балаклавской долины два пехотных и два егерских полках, атакующих Сапун-гору с востока — с развернутыми знаменами и под звуки оркестров. Удар был задуман в месте с относительно легким подъемом — там, где Воронцовская дорога пересекала хребет.
Позиции французов у Килен-балки, Главная квартира англичан и лагерь генерала Эванса де Ласи, 12 февраля 1855 года.
Если англичане еще не сообразили, что вот-вот попадут в клещи, то генерал Боске сразу оценил, насколько все изменилось. Полосатые палатки его лагеря вытянулись в длинную прямую линию вдоль отрога Килен-балки. Там же находился его командный пункт. И посыпавшиеся сверху бомбы и снаряды, пусть и в небольшом числе, сразу подсказали: дело плохо.
Он отреагировал мгновенно. Снизив натиск на русских в траншеях первой параллели, отправил вверх по склону легкую пехоту — «пеших охотников» (сhasseur à Pied Battalion).
— Выбейте оттуда «казаков», иначе нам придется отступать, — его категорическое требование не подлежало иной трактовке.
Охотники сбросили плащи с капюшонами из тяжелого сукна и бросились наверх, не нуждаясь в понуканиях.
Их учили передвигаться на глазах противника своеобразным беглым шагом, делая при этом 160–180 шагов в минуту, переползать, прыгать, лазить. Они отлично стреляли и с легкостью находили малейшее укрытие. Горы не были их профилем, но командиров это не смутило. Они верили в своих людей.
Расчет был на то, чтобы сблизиться с русскими и расстрелять их с безопасной дистанции. А потом быстрым броском ворваться в укрепления, так бездарно профуканными «сапожниками»-англичанами.
Впрочем, они не были сильно удивлены. За зиму к союзникам сформировалось устойчивое презрительное отношение как к пьяницам, ворам и никчемным солдатам. «Сапожники» — это еще слабо сказано, обзывали их и похлеще. Русские заслужили у охотников гораздо больше почтения.
Бой на юго-западном склоне убедил пеших шоссеров, что они не зря прониклись уважением к противнику. Они легко выиграли снайперские дуэли и уже собрались праздновать победу, как сверху на них посыпались ручные гранаты и стеклянные бутылки с зажигательной смесью.
Ошарашенные пешие охотники еще никогда не несли таких потерь. Они отступили.
— Генерал, нас не учили сражаться, превратившись в живые факелы, — развел руками в страшных волдырях командир шоссеров, стыдливо прикрывая шинелью прожженные дыры на синих шароварах.
Боске бросил в бой линейную пехоты, приказав охотникам поддержать их огнем.
Когда солдаты, не такие тренированные, как легкая пехота, взобрались на гору, они задыхались и чуть не падали от усталости. Почти всех их уничтожили батальонным огнем с близкой дистанции.
— Передайте де Ласи, чтобы поднял свой зад и вернул английские позиции. Ему не нужно карабкаться в гору, он может атаковать по гребню.
— Мой генерал! У Эванса половина лагеря полутрупы. Оставшиеся отражают атаку русских с Федюхиных высот.
Сорвав с головы двууголку, Боске в ярости хлопнул ею по веревочной растяжке своей большой палатки с козырьком. Она была еще цела, чего не скажешь о многих других, на которые сыпались ядра и гранаты. Превращая в месиво с таким трудом сохраненные припасы и бутылки с вином.
О, вино! Его было особенно жалко.
— Видит Бог, я этого не хотел, — генерал скривился, словно откусил дольку лимона без сахара. — Это унизительно, но придется просить о помощи лорда Раглана, чтобы прислал гвардейцев. В конце концов, это его люди снова напортачили. Пусть теперь исправляют содеянное.
Боске внимательно посмотрел назад — на длинные ряды островерхих белых палаток английского лагеря, напоминавших индейские вигвамы.
— Скажите ему вот еще что, — он обжег ординарца взглядом, который выдал с потрохами пылкую натуру гасконца. — Если мне придется отступить за Килен-балку, лорду Раглану впору попрощаться со своей Главной квартирой. Русские сметут ее артиллерией.
Английский командующий это понимал.
Он уже передал приказ на редут Виктория, чтобы постарались развернуть хотя бы пару 18-фунтовых орудий для стрельбы за Килен-балку, где русские начали расставлять легкую артиллерию. Если у них выйдет закрепиться, «пятиглавый», как называли редут по числу амбразур, прикажет долго жить.
Знал он и о потере позиций на Сапун-горе, и об атаке с Федюхиных высот. Шотландцев он держал как резерв на случай, если Джорджу де Ласи придется туго. Его лагерь на Воронцовской дороге превратился в ключевую точку битвы. Если русские выбьет эту пробку, наступая с двух сторон, рассыплется все правое крыло союзной армии, и придется забыть об атаке на Малахов курган.
Было бы кем воевать!
Раглан был реалистом и отвергал казенный военный оптимизм а-ля герцог Веллингтон. Ему куда больше импонировал реалистичная оценка Георга Вильяма Фредерика Чарльза, герцога Кембриджского, воскликнувшего после Альмы: «Ещё одна такая победа — и у Англии не будет армии!».
Правда, на этой громкой фразе достоинства Его светлости как военачальника заканчивались. Во время Инкермана он многое сделал, чтобы воплотить ее в жизнь, уполовинив шотландские полки. Но именно он командовал гвардейской бригадой и именно ему пришлось доверить почти безнадежное дело.
— Сэр, я постараюсь, но ничего не обещаю, — честно признался герцог и повел своих людей в медвежьих шкурах вверх, на осточертевшую Сапун-гору.
— Светлейший, дело плохо, редут потерян, — честно признался де Ласи его светлости. — Мы удерживаем лагерь из последних сил.
Разнобойный треск ружейных выстрелов на передовых позициях свидетельствовал скорее об обратном. О том, что в сражении на этом участке наступила пауза. Противник накапливал силы для новой атаки и вперед пока не лез.
Герцог, однако, видел, что положение отчаянное. Достаточно посмотреть на генерала. Старина Джорджи выглядел краше в гроб кладут. Его кудрявые волосы слиплись и приклеились к бледному лицу, глаза запали, горькие морщины напоминали темные севастопольские балки. Он только-только оправился от ранения, которое уберегло его от смерти в Инкерманском бою (вместо него погиб его заместитель), но был еще очень слаб.
— Русские научились воевать? — вздернул брови сиятельный генерал.
Он не отличался особыми военными талантами, но все прочили ему блестящую карьеру и пост главнокомандующего всеми сухопутными силами сразу после войны. Де Ласи знал и то, и другое, герцога считал редким болваном, но свой скепсис держал при себе.
— Представьте, да, сэр. Я сам удивлен. Прошли те времена, когда мы ядрами пробивали бреши в их плотных рядах, а винтовочные залпы выкашивали передние шеренги. Они наступали цепями и не сильно пострадали от залпового огня, пока поднимались по Воронцовской дороге.
— Вы серьезно? Цепями? Не колоннами? — возмущению герцога не было предела.
— Так точно! Скажу больше: они применили тактику медленного наката. Подобно спокойному морю, волна за волной, приближались к редуту. Не лезли в своей обычной манере, очертя голову. Когда первая линия подобралась так близко, что мы приготовились отражать штыковую атаку, они вдруг залегли, и моим людям пришлось высовываться из-за стенки, чтобы произвести выстрел. С фатальными для себя последствиями, ибо их штуцерники, рассыпавшись по склонам, стреляли довольно метко А в какой-то момент… — Эванс де Ласи замер, снова переживая все неудачи сегодняшнего утра.
Герцог изобразил улыбку, чтобы подбодрить собеседника.
Генерал выпятил лошадиную челюсть и признался:
— В какой-то момент вперед бросились штурмовые группы и забросали моих солдат дьявольскими снарядами. И… — он снова замялся, вцепившись в зудящее плечо, из которого в прошлом году извлекли русскую пулю. — И мои люди побежали.
— Побежали? — удивился герцог и скорчил презрительную мину. — И после этого кто-то позволит себе упрекнуть моих гвардейцев за отступление под Альмой? Да, шотландцы тогда не выдержали огня русской артиллерии, но они по крайней мере не уподоблялись зайцам.
Де Ласи был яростным противником системы покупки офицерских патентов, а герцог — его постоянным оппонентом. У де Ласи язык чесался напомнить его сиятельству, как тот потерял своих гвардейцев в ходе Инкерманской битвы и долго не мог их найти. Да-да, взял и потерял вместе со своим штабом.
— Покажите нам, как надо воевать, — не стал спорить сэр Джордж, сообразив, что здесь не место для дебатов и что патенты подождут.
— Ха! — воинственно воскликнул герцог и отдал приказания своим офицерам строить колонны для атаки.
Запели волынки. Застучали барабаны.
Шотландцы, четко отбивая шаг, не смущаясь смены килтов на клетчатые брюки, показали образцовую выучку в перестроениях. Их черные шапки и красные мундиры были великолепны — особенно на фоне людей де Ласи в безобразных длинных пальто с пелериной.
— Шотландская гвардия! — герцог вылетел на коне перед строем и, сорвав с головы, взмахнул в воздухе двууголкой. — Ваша тонкая красная линия на холмах Балаклавы спасла честь английской армии! Пришел час повторить этот подвиг! Вперед! Бейте врага до самых Федюхиных высот!
Сэр Джордж не сдержал громкого хмыка.
Подвиг! О, да! Сделали один залп, ранив нескольких казаков, которые и не собирались атаковать пехоту на высотах. Пресса раздула сие событие, превратив его в невероятный успех, в символ стойкости и мужества гвардии. А герцог вцепился в эту трактовку и никогда ее не упустит.
— Вперед, гвардейцы!
Красно-черные шеренги качнулись, выставив перед собой стену штыков, как дикобраз свои иголки. Двинулись, набирая скорость.
— Alba gu bràth! Шотландия навсегда! — раздался рев, похожий на медвежий.
Бородатые гвардейцы отправились за славой. А заодно узнать, во сколько эта слава им обойдется.