Большое сражение началось с прелюдии. За день до часа «Д». С Селенгинского редута. 11-го февраля, в точности как в реальной истории.

Но с большой поправкой.

Тогда, в феврале 1855 года, в штабе Нахимова придумали дерзкую операцию — захватить под носом у французов генерала Боске Килен-балкские высоты, устроить на них укрепления и тем укрепить оборону Малахова кургана, избавить его левый фас и тыл от возможных артобстрелов. Операция удалась, хотя не обошлось без кровопролитного ночного боя. Так появились Селенгинский, а следом и Волынский редуты.

Они стали не только пощечиной союзникам, не сумевшим предотвратить их появление. Февральские бои, по моему мнению, показали и то критическое положение, в котором пребывали оккупанты к концу зимы.

А по сему — вперед и с песней! Как говорил один политический неудачник, главное — начать, а затем расширим и углубим.

Нахимов с нашим выдающимся военным инженером и моим флигель-адъютантом Тотлебеном все отлично подготовили.

Через Килен-бухту был перекинут плашкоутный мост на баржах.

Линейный корабль «Чесма», как ближайший к Килен-балкским высотам из стоявших на якорях в бухте линкоров, а также несколько пароходов были приведены в состояние полной боеготовности.

Эдуард Иванович Тотлебен 10-го февраля, в сумерки тайно проник на высоту рядом с Георгиевской балкой и произвел разбивку будущего редута. Его прикрывали секреты из пластунов.

В ночь на 11-е началось выдвижение Селенгинского и Волынского полков, а также вооруженных рабочих команд. Крайне сложный поход с учетом сильно пересеченной местности. Костоломный, но справились.

Общее командование было поручено генерал-майору Александру Петровичу Хрущеву. Когда достигли выбранной точки, он рассыпал цепью перед будущим укреплением два батальона волынцев, выдвинув вперед секреты из пластунов. Остальные вооружились кирками и лопатами и приступили к строительству ложементов, рва и контр-эскарпа.

Тяжелейшая работа! Больше приходилось иметь дело с камнем, чем с землей. Ее, белую, известковую, соскребали где можно, набивая ею туры и отсыпая валы.

На рассвете основные силы были укрыты в балках. Вырытые за ночь — скорее выдолбленные — окопы заняли штуцерники, сразу вступившие в перестрелку с французами, чья передовая траншея находилась в 400–450 саженях.

Мы ждали ночи. Готовились.

Внешне все выглядело, как устройство редута.

На самом деле мы готовили ловушку. Я знал, что французы под покровом темноты атакуют немалыми силами. И потерпят поражение. Но мне хотелось непросто не просто их разгромить, но полностью уничтожить. Чтобы наши ворвались на плечах отходящего противника в первую осадную параллель, заложенную в январе. С этого начнется большое сражение на Сапун-горе.

Поэтому под прикрытием складок местности в тылу у отряда Хрущева развернулась другая работа, не редутная. Сводная бригада под командованием генерала Хрулева, героя Евпатории, незаметно выдвигалась за Килен-балку и мостила дорогу для быстрого подвоза орудий. Ей же предстояло ночью незаметно выдвинуться вперед и выйти во фланг и тыл штурмовым колоннам французов, чтобы их отрезать или гнать до талого. До полного уничтожения.

Таков был план первого этапа.

В полдень я прибыл на «Чесму». Без предупреждения.

Нервы как канат. Во рту Сахара. В животе ледяной осколок.

— Император на борту! — взвился истерично-напряженный голос дежурного офицера.

Катастрофа! Сигнал «Большой сбор» не подан. Экипаж не построен, как и почетный караул. Оркестр не гремит «Встречный марш».

— Всем — оставить! Заниматься своим делом! Где Нахимов? — шумнул я, предупреждая панику на корабле.

— На шканцах, Ваше Императорское Величество! Я провожу!

Встречавший меня Нахимов выглядел не лучше меня. Обычно спокойное и строгое его лицо стягивала хмурая гримаса, словно морщинистый осенний лист. Он вымученно улыбнулся, сутулясь больше обычного. От него буквально пахло ожиданием.

Холодное февральское солнце выглянуло из-за туч, и его лучи, проскользнув сквозь такелаж, расчертили палубу, карронады и людей на квартердеке, словно накинув на них рыбацкую сеть. В этих полосатых тенях стоявшие возле адмирала по стойке смирно офицеры и матросы-вестовые выглядели как группа захваченных в плен заговорщиков.

Нахимов потребовал, чтобы нас оставили одних. Шканцы опустели.

— Не знаю, чем себя занять. Путаться под ногами у генералов — дурная затея, — честно признался адмиралу. — Хочу подняться на марсовую площадку линкора, чтобы глянуть, как там дела на высотах.

— Собачья площадка не место для императора, — буркнул Нахимов, но тут же осекся. — Простите, Ваше Величество.

— Слазим? Вспомнишь гардемаринские времена?

Адмирал уже знал, что спорить со мной бесполезно. А намекать на физическое состояние царского тела, соответствующее возрасту, попросту бестактно и опасно. Хоть и справедливо. Я немного похудел и уже не нуждался в утягивающей живот повязке, но ноги все равно оставались слабым местом, и это было заметно со стороны.

И тем не менее он нашел, чем меня убедить.

— Ваше Величество! Марсовая площадка хорошо если в 20 саженях от уровня моря. Высота только ущелья Килен-балки в полтора раза больше. А Казачья и Суздальская горы еще выше. Вы просто ничего не разглядите. Разве что Саперную дорогу.

Вот же напасть! Хорошо хоть дураком не обозвал! И чего, спрашивается, тогда приперся?

— Взгляните на эту карту, государь, — предложил Нахимов и повернулся к столику возле 24-фунтовой карронады.

Я последовал его совету, с интересом разглядывая карту в коричнево-бежево-голубых тонах.

Штрихами разной толщины и рисунка выделялось, где склон крутой, а где пологий. Названия выписаны не без изящества, каллиграфическим почерком. Четко прочерчены дороги и тропинки, со всеми изгибами и поворотами. Поселки изображались в виде черных прямоугольников, закрашенных частой диагональной линией.

Не хватало только отметок с указанием высот.

Особенно меня заинтересовала голубая штриховка между водоканалом, протянувшимся у самого подножия Сапун-горы и Черной речкой. То, что войскам перед подъемом на гору придется пересечь два водных препятствия, я знал. Но проходима ли узкая долина Черной речки?

— Это же заболоченный участок, да? — ткнул в нужное место на карте.

— Совершенно верно. Однако ж таковым он станет недели через две, когда в горах резко стает снег и Черная речка выйдет из берегов.

— Успокоил, — выдохнул я.

— Нам бы эта карта не помешала в октябре, при Инкермане, — в голосе Нахимова прозвучала обида. — В Севастополе, увы, такой карты не нашлось, она оказалась в единственном числе в Петербурге. Мы ее просили у военного министерства, но она поступила на следующий день после сражения.

Он уловил мой скептически-насмешливый взгляд и смешался. То, что армию оставили без карт, это трындец еще тот, но флотские без подробных планов окрестностей своей базы — это ж ни в какие ворота не лезет. Моряки без карты — как пираты без клада. Как юный мичман без понтов. Как… Короче, оксюморон.

Нахимов замер, не зная, что сказать. Ждал, что я начну глумиться?

О, нет!

Не заслужил!

Карты не было? Так с Меншикова нужно спрашивать, что вовремя не обеспечил все, что нужно для обороны.

Нахимов и Меншиков. Два адмирала. Два полюса николаевской эпохи. Душа обороны Севастополя и его призрак.

Один — скромный пахарь моря, но вечный победитель. Даже в посмертии.

Другой, обласканный, засыпанный наградами, за четверть века не выиграл ни одного морского сражения. Этакий профессор по совокупности, а не за гениальный научный прорыв. Любимчик императора. То есть конкретная отрыжка самодержавия.

В этом выборе — весь Николай. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Есть еще вопросы, почему мне не нравится персонаж, в чьем теле нахожусь?

Чтобы сгладить неловкость, я склонился над картой, еще раз прогоняя через себя план будущего сражения.

Вот она, пятикилометровая Килен-балка — от Килен-бухты до подножия Сапун-горы. Рассекающая позиции союзников на части, из-за чего корпус Боске и английские позиции за ним могли подкрепляться резервами и снабжаться только по хребту Сапун-горы. Это ущелье, переходящее в овраг, топкое, заваленное снегом, сейчас, в конце зимы, было практически непроходимо. Можно не опасаться удара во фланг наступающим войскам.

Оценил и выгоды, даруемые нам Саперной дорогой. Отличная рокада, только нужно Инкерманский мост восстановить. В данный момент саперы должны от нее прокладывать тропы в сторону Сапун-горы, кирками ровняя каменистую почву.

— Вы видите, государь, — привлек мое внимание адмирал, кивая на карту, — что возвышенности и горные хребты перекрывают нормальный обзор практически с любой точки.

Что ж, очень наглядно. Мне оставалось только чертыхаться. И извиниться, что отвлек.

— Ваше Величество! В октябре на Инкерманских высотах пытались устроить наблюдательный пункт. Тщетно. Куда разумнее ночью подняться на крышу Лазаревских казарм. Возвышенность, три этажа. Оттуда будет видно лучше всего, — подсказал адмирал и уточнил: — Не бог весть что, но хоть что-то.

— У тебя все готово?

— Все! Надеюсь, ночью нам представиться случай показать, как выросло взаимодействие армии и флота. Огонь откроем по сигналу Хрущева. Особые надежды возлагаю на бомбические орудия на гондеке, — он увидел недоумение в моих словах и пояснил: — Нижняя орудийная палуба.

— Хорошо! — кивнул я.

— Можно вопрос?

— Да.

— Почему в лагерях союзников никак не отреагировали на нашу суету? Ее трудно не заметить. Мне почему-то кажется, что вы знаете.

— Всему свое время, Павел Семенович. Я ответы имею в виду, — дал понять, что не все так просто.

Туманно, конечно, но не посвящать же адмирала в подробности операции Липранди-старшего. Она увенчалась полным успехом, но игра продолжалась. Писарь Яковлев пока на свободе, и кто знает, кого мы через него сумеем подцепить на крючок?

Нахимову и этого намека хватило. Хмурое выражение на его лице сменила слабая улыбка. На щеках появился румянец. Он даже как-то распрямился, будто вырос.

Догадливый!

Я отбыл восвояси с уверенностью, что посещение «Чесмы» дало хоть какой-то положительный результат. Поднять настроение адмиралу перед битвой — это дорогого стоило.

Чем же себя-то занять? Как унять тревогу?

Это было так странно — гнать к дню «Д» во весь опор и словно замереть в прыжке, понимая, что твое приземление на ноги от тебя не зависит.

Не нашел ничего лучшего, как отправиться в расположение войск Хрулева, которые двинутся к Килен-балкским высотам глубокой ночью. Поддержать.

Вроде, оно и правильно, но люди отдыхали, высыпались впрок, кашеварили, молились, причащались. А тут я — ура, царь с нами! Какой уж тут отдых.

Время тянулось как резина.

Наступил вечер.

Затем ночь.

На город упала тьма, и лишь свет луны падал на погруженное во мрак плато. Хоть так, хоть какое подспорье Бутырскому, Камчатскому и Полтавскому полкам Хрулева, в этот момент выдвигавшимся на позиции.

И многим другим, которые пришли в движение на десятикилометровой дуге от крайней точки бухты севастопольского рейда до Федюхиных высот.

Тысячи ног в сапогах сдвинулись с места.

Уперлись в землю копыта лошадей, чтобы стронуть с места орудия, зарядные ящики и фуры, набитые турами.

К Инкерманскому мосту уже спешили пионеры, чтобы к утру его восстановить.

На Южной и Северной стороне спешно разбивали палатки и расставляли госпитальные койки.

Пароходы «Владимир», «Громоносец» и «Херсонес» отдали якоря у берега Килен-бухты и готовили бомбы и гранаты, чтобы попотчевать француза. На «Чесме» открывали пушечные порты и подтаскивали пороховые картузы к орудиям крупных калибров.

Все эти движения сливались в единый, странный шум, доносившийся до крыши Лазаревских казарм, где мне устроили наблюдательный пункт. Город кряхтел и дышал, как разминающийся атлет перед силовой тренировкой. Томительное ожидание закончилось, но главное было еще впереди.

В половине второго луна скрылась за тучами.

Я знал, что последует дальше. Знал, что французы ждали этого момента, успев собрать три штурмовые колонны. Два батальона 2-го полка зуавов, один батальон 4-го морского полка и по одному батальону 6-го и 10-го линейных полков.

Ответственный за атаку — Жозеф-Десиус-Николя Майран, сменивший в январе принца Жозефа Наполеона. Высшая карьерная точка дивизионного генерала.

Высшая — потому что никогда ему не стать маршалом Франции. Потому что сегодня он умрет.

Вот уверен.

Мне невозможно было разглядеть, как выдвигались без единого выстрела французы. Как их обнаружили наши пластуны и быстро поползли назад, чтобы доложить генералу Хрущеву.

Зато слабую вспышку фальшфейера разглядел — крохотную желто-красную точку в чернильной темноте.

И те, кому положено, тоже ее заметили. Сигнал «французы на подходе!».

Зыбкую ночную тишины разорвал одинокий пушечный выстрел, а вслед за ним громыхнуло, словно над водой с хрутом переломили гигантскую кость.

Залп!

Яркая вспышка со стороны бухты.

Небо расчертили огненные болиды.

Их приземление выглядело как десятки одновременно вспыхнувших костров. А игра воображения дополнила картину тысячей разлетевшихся раскаленных осколков, поражающих человеческую плоть. Воплями искалеченных. Тупым стуком падающих замертво тел.

Гремело не переставая.

Внезапно град снарядов прекратился.

Но не успела восстановиться тишина, а плато обрести соответствующий ночи вид, как от него донесся сдвоенный ружейный залп. Еще. Еще. Пауза. Залп. Пауза. Барабанный бой. Серия еле слышный взрывов. И мощное «ура» — это наши бросились в штыки. Не на недостроенном редуте. Дальше. Ближе к позициям французов.

С этого момента на высотах все переменилось. Вспышки отдельных ружейных выстрелов замелькали на обширном пространстве, словно туда приземлилась стая светлячков и в панике заметалась.

Я слышал, что опытные военачальники умели по звукам выстрелов, их частоте и месту, откуда они раздавались, читать рисунок боя, как дирижер через слух управляет своим оркестром. Мне такого не дано, да и не требовалось. Ибо знал в подробностях план ночного боя. Сам его корректировал.

Итак, что же произошло?

Упреждающий артналет не остановил наступательный порыв французов, как и в реальной истории. Они, не открывая огня, мужественно перли вперед, преодолевая крутые овраги, изготовившись действовать штыками. Достигли рва, не встречая сопротивления. Форсировали его и ворвались на площадку, приготовленную для редута.

Вот тут-то их встретили ротными залпами. Шереножными. Батальоны выстроились усеченной трапецией и открыли перекрестный огонь, сметающий и беспощадный, отбросивший «френчей» обратно в ров.

Там образовалась давка. Скатывающиеся вниз пехотинцы столкнулись с подходящим резервом. И в эту кучу-малу полетели гранаты.

Удивительное открытие: русская армия имела на вооружении ручные гранаты, но их применение оставляло желать лучшего. Они были только у саперов и в крепостных арсеналах. Их использовали при отражении штурмов и, как подсказал Лабынцев, на Кавказе, при атаках аулов, когда требовалось выбить горцев, забаррикадировавшихся в саклях.

У моряков нашлась тысяча с хвостиком стеклянных абордажных гранат, переданных на бастионы. По моему приказу, столько же быстро изготовили из чугунных шаров, снабженных терочным взрывателем. Ими вооружили штурмовые группы. Вот они и пригодились.

Еще одним открытием для меня — просто ошеломляющим — стала новость, что полки наступали без знамен или в лучшем случае несли их в зачехленном виде. Нет, понятно, что знамена не потащишь в ночную вылазку. Но в Инкерманском бою? Так боялись их лишиться?

Чего ж тогда удивляться, что полки запаниковали? Бросили своих раненых? Каков поп, таков и приход.

Я приказал, чтобы наступающие войска не только несли знамена, но и чтобы их сопровождали оркестры. В точном соответствии с заповедями Наполеона. И по примеру генерала Скобелева. И там, где в этом будет смысл. Например, сегодня днем, когда 12-я дивизия выступит на Сапун-гору с Федюхиных высот. Все — для подъема боевого духа!

А вот другой мой приказ — решение довольно спорное, способное серьезно изменить отчасти джентльменские правила ведения боевых действий.

Дело в том, что «захвати пленного» — превратилось в своего рода игру, которой грешили обе стороны. Наши даже придумали особые веревки с крюками, которыми цепляли во время ночных вылазок зазевавшихся часовых или проверяющих траншеи офицеров («лягушатники» этим очень возмущались). А в бою часто случалось, что несколько человек набрасывались на одного, и все — лишь для того, чтобы утащить в плен.

— Пленных не брать, — предупредил я Хрущева с Хрулевым, когда напутствовал перед боем. — Если сдаются добровольно, то черт с ними. А специально тратить на это время…

— Так на награду расчет. Мы за пленного солдат рублем награждаем.

— Не о грошах нужно думать, а о том, как голову сохранить и победить. В общем, ну их, этих пленных. Так и передайте своим полкам.

Жестко? История меня осудит?

Разбираться с этим будем потом. Да и имидж Николая у мирового общественного мнения сложился и хуже уже не станет. Жандарм Европы, тиран и деспот, нарушитель мира. Или еще круче — Икар, падающий в Чёрное море, «снежный колосс»…

Не знаю, что повлияло — мои решения или редкое воодушевление, но полки наступали с огоньком. Ночной бой — страшный, бесконечная череда одиночных схваток, когда не знаешь, где свои, а где чужие. Однако удалявшийся в сторону Сапун-горы грохот барабанов подсказывал, что дело идет на лад.

Через час после начала схватки за недостроенный редут заговорили французские и английские пушки. Огненные букеты начали раскрываться гораздо дальше, чем были наши позиции около Троицкой балки. Это красочно-смертоносное зрелище подсказало мне, что глубокий фланговый охват Хрулева увенчался успехом, что колонны Майрана уничтожены и бой смещается к отрогам Сапун-горы.

— Генерал-лейтенант Липранди начал выдвижение резервов за Килен-балку, — доложил мне флигель-адъютант, прискакавший из штаба.

Несколько часов прошли в томительной неизвестности.

Первые лучи солнца еще не окрасили небо над Сапун-горой, но небо на востоке постепенно светлело. Килен-балкские высоты очерчивались все четче и четче.

Рассвет открыл страшную картину.

— Бойня! Натуральная бойня, — вырвалось у стояшего рядом со мной сына Николая, рассмотревшего в подзорную трубы завалы тел на открытых участках.

А что он хотел?

Бой кипел не затихая всю ночь. Яростный и — победоносный. Русские знамена уже виднелись на заваленных телами батареях французов — на линии, за которой начиналась зона ответственности англичан.

Но все только начиналось. Восемь тысяч озверевших русских медведей вырвали хвост галльскому петуху и шли рвать пасть британскому льву.