Я знаком призвал генерал-майора следовать за мной к противоположному от трапа борту. Поговорим без лишних ушей. В адмиральском салоне так не получится, даже если выйти на открытый навесной балкон.

С верхней палубы громады «Двенадцати апостолов» открывался по-своему красивый и в тоже время страшный вид — огненные следы бороздили мрачное небо. С позиций союзников в сторону Севастополя продолжали лететь бомбы, сея смерть и разрушения.

До меня долетел еле слышный грохот разрывов — один, второй… Кого-то убило, покалечило? В Собрании срочно потребуется свободная койка?

Зачем? Кому это нужно убивать русских на их земле? Что позабыли здесь англичане и тем более французы?

Наполеон III, этот жалкий паяц, бывший заключенный, сбежавший из тюрьмы, эротоман, авантюрист, сумевший вырвать у судьбы невероятный куш в виде прекрасной Франции, нуждается лишь в одном — укрепить свою власть так, чтобы все позабыли о том, кем он был раньше. Сумел подцепить на крючок целую нацию: восстановим былую славу страны! Победа над Россией подарит ему такую возможность.

С англичанами все сложнее. Они не нуждаются в эфемерных достижениях. Прагматики до мозга костей, «бульдоги» вцепились в планету крепко сжатыми челюстями. Им не нужны конкуренты, но еще больше они хотят иметь полную свободу рук. И не зависеть от двуцентричной модели общеевропейской политики, сложившейся после победы над Наполеоном. Схема Лондон-Петербург как основа мирового порядка перестала их устраивать где-то на рубеже 1820−1830-х

И наш бывший союзник превратился в противника. В противника, безжалостного, для которого все средства хороши, готового идти до конца. До черты, за которой на смену двуцентричности придет британская гегемония, полное господство над миром.

Они долго выжидали, готовились, раскидывали свои щупальца. Обрабатывали общественное мнение дома. Вербовали союзников, симпатизантов и предателей, где только можно (в Петербурге у них был высокопоставленный агент, но его так и не сумели раскрыть ни жандармы, ни историки в будущем). Что уж говорить про разведку — ее масштаб для первой половины XIX века был потрясающим. Английские шпионы лезли в Российскую империю где только можно, занимаясь не только сбором информации, но и ведя прямую подрывную деятельность. От Аляски до Кавказа и Крыма.

Поэтому я совсем не удивился, когда Липранди назвал имя.

Да, он вычислил главгада, хотя схватить его пока не смог.

— Эдмонд Спенсер — вот кто нам противостоит.

— Кто это? — почти равнодушно уронил я.

— Он начал действовать против нас еще в середине 1830-х. Под видом писателя-путешественника сперва завязал связи с нашим посольством в Царьграде. Потом Одесса, Крым, путешествие на яхте к берегам Кавказа вместе с графом Воронцовым. Он неплохо поработал, снимаю шляпу. Мы бы ничего бы не поняли, если бы не одно но…

— Черкесы? — догадался я, начиная кое-что припоминать.

— Да, Ваше Величество. Он тайно отправился на Кавказ, проник к мятежным горцам, вместе с ними даже участвовал в нападениях на наши войска, а потом не нашел ничего умнее, чем похвастаться о своих приключениях, опубликовав книгу. И того не знал, бедолага, что вместе с ним в поездке участвовал наш агент, собравший ценнейшие данные о наглухо закрытых для нас внутренних районах Западной Черкесии.

— Даже так?

— Да, государь. Это была блестящая операция внедрения нашего человека в шпионское кубло английской разведки в Турции.

— И поэтому он раскрыл свое лицо, опубликовав книгу?

— Сложно сказать. Возможно, им двигало тщеславие.

Забавные времена, не мог я не отметить. Публичные отчеты о шпионской работе в виде книги о путешествии — подобное в будущем могло бы показаться чем-то из области ненаучной фантастики.

— Если он так засветился, откуда взялась мысль, что именно он нам противостоит?

— Газеты, Ваше Величество, английские газеты.

— Не будешь же ты утверждать, что лондонская пресса любезно уведомила нас об отправке своего шпиона в Крым!

— Примерно так. В газетах публикуются списки тех, кто отплывает в действующую армию. Вы сами подсказали мне, что искомое лицо могло появиться после Инкерманского сражения. Я стал проглядывать списки. И что же вижу? Накануне Рождества из Плимута вышел корабль, имея на своем борту капитана Э. Спенсера. Капитана! Все свои книги — а их у него несколько — он всегда подписывал как эсквайр. А тут офицерский чин. Сложить одно к другому несложно. Бывший шпион, а ныне писатель покупает офицерский патент — или ему купили его хозяева — и отправляется в действующую армию. Зачем? Собирать материалы для новый книги? Скорее ожидать его активности по иному профилю.

— А если однофамилец?

— Возможно, — согласился Липранди. — Но уж больно все сходится.

— Что тебе это дало? Просто имя для нас бесполезно.

— И тут вы абсолютно правы, государь. Отчасти даже помешало. Из опуса этого господина я знал, что в 1836-м году он плотно общался с нашими моряками с корвета «Ифигения», которым тогда командовал капитан Путятин. Многие из них сейчас занимают важные посты в окружении Нахимова. Но проверка показала, что никто из данных офицеров не имел отношения к работе штаба светлейшего. И мне пришлось начать все с начала.

— Штаб… Кучка бездельников, — презрительно произнес я. — Но имеющая доступ к приказам о передислокации войск.

— Хуже, Ваше Величество. Гораздо хуже!

— Что может быть хуже? — напрягся я.

— Помните прибытие полковника Волкова из Евпатории с реляцией о победе? Я с ним плотно тогда пообщался. И вот что интересно. Не получи генерал Хрулев вашего прямого указания немедленно начать атаку на город, он задержался бы на неделю. Из штаба светлейшего ему поступило указание — дождаться прибытия Азовского полка из Севастополя и греческого легиона из Перекопа.

— Логика в этом есть. Усиление отряда…

— Такого приказа не было, государь.

Я почувствовал озноб и плотнее закутался в шинель. То ли ледяной ветер из бухты, то ли нервное напряжение.

— Говори, — глухо приказал.

— Мне никто не смог толком объяснить, откуда взялся этот пункт приказа. Все опрашиваемые офицеры сходились на том, что светлейший предписал генералу Хрулеву действовать по собственному разумению. Он осознанно избегал вмешиваться в тактическое управление войсками.

— И?

— И тогда в поле моего зрения попал некий писарь Яковлев. Именно его почерком был составлен приказ.

Далее Иван Петрович рассказал мне захватывающую историю.

Этот Яковлев обладал дарованием переписывать бумаги совершенно машинально, но вчитываясь в их содержание. Это особое умение широко распространено среди полковых писарей, но не в Главной квартире. Поэтому ему часто поручили работу с особо секретными документами.

Нареканий не имел, его все хвалили. Меншиков даже наградил серебряной медалью «за усердие».

Лишь один настораживающий эпизод. Под Альмой Яковлев передвигался в фургоне в сопровождении полевого жандарма. Во время отступления на короткое время исчез. А когда объявился, жандарма с ним не было. По его словам, ему не посчастливилось наткнуться на вражеский разъезд. Жандарм героически защищался и ценой своей жизни спас Яковлева от плена.

Такую версию выдал писарь.

Иван Петрович в нее не поверил.

— Если допустить, что захват в плен все же имел место быть, логично предположить, что тогда его завербовали или, что более правдоподобно, восстановили связь с ранее завербованным агентом. Ему могли передать пароли и явки. Отпустили с наказом ждать появления эмиссара с другой стороны. Я бы и сам так сделал.

— Значит, писарь, — я припомнил белобрысого типа, ползавшего на коленях на ворохе бумаг в штабной комнате. Не факт, что он. — Сейчас он на корабле?

— Нет, Ваше Величество. В целях соблюдения строжайшей секретности весь персонал штаба составлен из новых лиц. Писари бездельничают в Куриной балке. И имеют доступ лишь к типографии. Я бы этим воспользовался. Вымышленный приказ, который потребовалось срочно размножить. Яковлев наверняка клюнет. И пойдет на встречу со связником. Возможно, с самим Спенсером. Вот тогда-то мы его и схватим. Вернее, обоих.

Я задумался.

А что если сыграть тоньше? Дезинформация! Этого слова в русском языке еще нет, его заменяет «провокация», но суть от этого не меняется. Подбросить англичанам, а через них французам инфу о нашем желании атаковать Балаклаву. Заставить их растянуть силы.

Потеря Балаклавы, где столпилось множество судов, где основные склады — это будет удар ударов. Сокрушительный. Но мало выполнимый с учетом корпуса Омер-паши, болтающегося в тылу союзников и жутко голодающего.

С турками у союзников серьезная свара. Доносят, что процветает воровство. Случались и вооруженные конфликты из-за тощей овцы.

Тем не менее османский корпус сбрасывать со счетов нельзя. Пока шла его разгрузка и царила страшная неразбериха, наши казаки по моему прямому указанию очень удачно щипали единственную дорогу, связывающую Балаклаву с лагерями англичан и французов. Потом их ночные рейды сошли практически на нет, потому что лорд Раглан расставил турецкие таборы плотной цепью вдоль Воронцовской дороги.

Их также заставили сооружать насыпь для железной дороги — англичане решились от безысходности на этот дерзкий проект, способный разом решить все проблемы с доставкой грузов. А турки, получается, — и охрана, и рабочая сила в одном флаконе.

23 километра. Точка уязвимости или якорь спасения. Начнут с подобия конки, а потом появятся паровозы. И привет родителям, то бишь надеждам на вымирание армии оккупантов от голода…

Эх, Меншиков, Меншиков! Почему ты раньше казаков не бросил на дорогу от Балаклавы? Ведь это же так просто. Буквально на поверхности. Неподходящая местность для конницы? Сплошные подъемы, овраги, изволоки, холмы? Ну так для казаков, для малый групп, внезапных рейдов — то, что доктор прописал.

Болван!

Чтобы снять накатившую злость, с силой вцепился в перила фальшборта.

Ладно. С Меншиковым суд разберется. Не о том нужно думать. Сейчас вопрос в другом. Запускать дезу или нет?

Озвучил свой вопрос Липранди.

Генерал погрузился в мысли, невидяще всматриваясь в темноту.

Я не торопил.

В редком свете от ближайшего палубного фонаря лицо Липранди смотрелось зловеще, как у хищника, готовящегося к прыжку. Далекие раскаты бьющихся о скалы Херсонеса тяжелых волн, хорошо слышные в ночной тишине, и скрип такелажа добавляли напряжения мизансцене. Казалось, мы стояли не на палубе, а на сцене театра и держали паузу перед эмоциональным взрывом.

Пробили склянки.

Иван Петрович вздрогнул. Зябко передернул плечами. На них упали белые крупинки.

Снегопад. Зима снова брала свое. Оттепель закончилась. Изо рта генерала вырвалось облачко прозрачного пара.

— Для союзников не секрет, что с появлением Вашего Величества в Крымской армии случились большие перемены, — принялся рассуждать немного хриплым голосом. — От их внимания не могло укрыться усиление активности в войсках. Они ждут. Ждут нападения и готовятся. Этого избежать мы не можем. Опять же шпионы. Яковлев не один. Военные жандармы и местная полиция пачками хватает соглядатаев из татар. В Симферополе, Бахчисарае, Ялте. Провокация может помочь.

Генерал замолчал, потупил взгляд.

— Договаривай, Иван Петрович. Вижу, что не все сказал.

Липранди покачал головой — легким, еле заметным движением. Поднял на меня глаза.

Что в них? Огорчение?

— Удобный случай схватить Спенсера. Я бы с ним поиграл, вывел на встречу с агентом. Чувствую, он не в английском лагере, а где-то здесь. Затаился. Паук, раскинувший паутину. Придется его отпустить. Если задержим, в ложный приказ не поверят.

— Еще не вечер, — хмыкнул я. — Будет и на твоей улице праздник. Запускай игру. С братом посоветуйся, как ловчее ложь состряпать. И чтобы она нам на руку сыграла.

— Сколько у меня времени?

Прозвучавший вопрос застал меня несколько врасплох. Он был из разряда «совершенно и максимально секретно». Все равно что спросить: а когда начнется операция по деблокаде Севастополя?

Отвечать или нет?

— У тебя меньше недели, Иван Петрович, — решился приоткрыть карты, но окончательно не светить.

— Я успею.

Мнение Липранди о том, что нас ждут, подтвердилось довольно быстро. Как и страх союзников за Балаклаву. Французы предприняли рекогносцировку силами отряда зуавов в тысячу штыков.

Первоначально, как только от казачьих разъездов поступил сигнал о вылазке, в штабе 12-й дивизии, ближайшей к месту событий, предположили, что речь пойдет о повторении январского рейда.

Тогда примерно той же численности отряд линейной пехоты при поддержке эскадрона африканских егерей бодро промаршировал в сторону беззащитного Ласпи в надежде поживиться припасами и дровами.

Сей поход не принес ощутимых результатов. Застоявшиеся в лагере французы неплохо размялись, отморозили носы, славно покутили, опустошив винные подвалы местных экономий, от души повандалили и погрелись у сгорающих поленниц казенных дров (их успели вовремя поджечь).

Вся добыча — отара из тысячи овец, что, согласитесь, капля в море для сорокатысячного корпуса генерала Канробера. Правда, голодные англичане так не считали и жутко завидовали хватким соседям.

12-й дивизии было не до французов. С моим появлением закончился период зимней спячки, когда большинство полков, за исключением Азовского, валяли дурака в лагере за Черной речкой, а офицеры проигрывали в карты родовые имения и шлялись на охоту. Батальоны, как наскипидаренные, возвращались на Федюхины высоты, где стояли лишь небольшие заслоны, и приводили в порядок или заново строили линию укреплений.

— Черты лысого найдут «лягушатники» на Южном берегу, в прошлый раз все повыгребли, а далече забираться не рискнут, — отмахнулся генерал-майор князь Химшиев, поставленный на дивизию вместо Липранди-младшего.

Он уже сообразил, что в самые ближайшие дни его полки ждет горячая пора, а тут эти французы в фесках. Когда у тебя голова раскалывается от мыслей о том, где найти фураж для артиллерийских лошадей или как заставить батальоны наступать цепями, а не шеренгами (вечно в Главной квартире выдумывают разную дичь!).

— Пусть кавалерия за ними присмотрит, — принял генерал компромиссное решение, позабыв, что с конницей в дивизии большой напряг, что кони от бескормицы начали есть друг у друга хвосты и, дабы избежать их падежа, большую часть гусар и улан услали подальше.

— Остался лишь приданный дивизии Сводный конный полк черноморского казачьего войска, — напомнил начштаба.

— Ну так пусть подергают зуавов за обледенелые бороденки, — хмыкнул князь и выбросил вражескую вылазку из головы.

Сказано — сделано.

Казаки потащились догонять французов, пару раз их пуганули, заставив сбить каре и выставить свои страшные штыки-ятаганы. А так, в основном, держались подальше, на пределе винтовочного выстрела.

Если бы были шансы на дуван, черноморцы могли и посильнее навалиться. Но весь возможный навар с зуавов — дырявые красные штаны. Не интересует. Сами в рванье ходим, нам такого добра не нать! В общем, до драки не дошло, и французы спокойно отмахали на восток примерно десять верст и также спокойно вернулись в свой лагерь.

Приврали казаки, конечно, в своем отчете. В русской армии зуавов уважали как серьезного противника, давно перестав их путать с турками из-за внешнего вида. Хоть и набирали их из городских подонков, дрались эти парни отчаянно. И к налетам иррегулярной конницы были приучены, на испуг их не взять, в засаду не заманить.

Мне доложили о происшествии, когда мы с сыном Михаилом присутствовали на стрелковом полигоне.

Он меня таки уговорил провести испытания разных типов пуль. Решающим доводом стало заключение моего штаба о так называемых пулях со стержнем, об их успешном применении в траншеях и необходимости увеличить их выпуск с двадцати тысяч в день хотя бы в пять раз. Для этого требовалось заказать у частников дополнительные пульные формы.

Я знал, о чем шла речь. Курьезная история послужила ее началом. В конце прошлого года во время вылазки был захвачен французский солдат с пачкой «секретных» патронов. Патрон этот был снаряжен пулей системы начальника Венсенской стрелковой школы полковника Нейсслера. «Секретная» пуля имела призматическое донное углубление, в канал ствола входила с зазором, при выстреле расширялась, что повышало обтюрацию газов, увеличивая дальность прямого выстрела.

В гладкоствольный канал, не в нарезной. В этом суть. Армия искала хоть какое-то решение для повышения огневой мощи. И не могла решить, какой французской пуле отдать предпочтение — со стержнем или с чашечкой системы Минье. Старательно игнорируя тот факт, что Минье придумал пулю для винтовки.

На полигон прибыли два взвода Бутырского полка, имевшие опыт стрельбы патронами разных типов. Для них установили ротные мишени на разной дистанции — на 500, 600 и 700 шагов.

— Зачем? — нахмурился я. — Для чего проверять на такой дальней дистанции?

Великий князь Михаил возбужденно пояснил, потрясая в воздухе пулей Нейсслера:

— Для чего? Считают, что конические с чашечкой портят ружье, а эти, со стрежнем, нет. Вот сейчас и убедимся. А заодно определим потребное количество мушкетного пороха на один выстрел. Ну и, конечно, какая пуля цельнее бьет.

— Пусть начнут со средней дистанции.

Попробовали. Из 25 выстрелов попало всего две пули.

Перезарядили. Отстреляли. Четыре поражения мишени.

Перешли на «с чашечкой». Результат оказался, к моему удивлению, лучше. Особенно на 700 шагов. 25 выстрелов, 5 попаданий.

Еле сдержал смешок.

Сын выглядел растерянным и не знал, как реагировать. Когда тебе всего 22 года, крайне неохотно сознаешь, что нарисованная тобой картина мира может отличаться от реальной.

Из Миши со временем получится хороший генерал и верный слуга царю. Мне захотелось ему кое-что объяснить и поддержать.

— Мы выберем пока пулю Нейсслера вне зависимости от результатов твоих испытаний. Ее проще и дешевле изготовить. Но запомни! — я поднял палец, привлекая его внимание. — Стреляет не ружье, стреляет человек. Генеральская возня вокруг пуль — ничто иное как отвлечение внимания от главного их прокола: они не учили солдата стрелять. У Меншикова нашли письмо, в котором он признался, что не решается атаковать неприятеля с пехотой, которая получала в год всего два патрона на человека. Оставляя за скобками его вину как командующего, отмечу, что он прав насчет состояния армии, хоть и преувеличивает. Форма пули — это вопрос второстепенный.

— Но у французов и англичан ружья намного дальнобойнее, — воскликнул великий князь.

— Не стану с этим спорить. Но ты упускаешь из виду другое. Что их-то как раз стрелять учили. Они не целятся, как наши, через ноготь, прекрасно обучены определять расстояние до цели, не паникуют при перезарядке оружия et cetera. Обрати внимание: в траншейной войне дистанции сократились до минимума, кое-где до двадцати шагов. Дальнобойность перестала играть роль, но в перестрелках мы проигрываем. Вывод? Они лучше подготовлены.

— И что же? Значит, все напрасно? — надулся сын.

— Конечно, нет. Наши люди сейчас проходят сложнейшую школу и скоро смогут действовать на равных. Появятся и у нас свои шарпшутеры, способные поражать врага с дальних дистанций. У нас нет для них нарезного оружия? Не беда. Захватим у врага. Нужно создать специальные команды трофейщиков, чтобы сбор хороших винтовок поставить на прочную основу.

Чтобы не сбивать парню настрой, промолчал о беде, которая не выходила у меня из головы. Да, сейчас в Крыму в муках рождается армия нового типа. Но она несет постоянные потери, а ей на смену придут войска без опыта или, что еще хуже, рекруты. И все с начала, в то время как к союзникам отправляют подкрепления, прошедшие обучение.

Что с этим делать, я не знал. Выхода не просматривалось. Войну вдолгую мы не потянем, даже если значительно ослабим тиски осады.

Вот в этот-то момент на полигон примчались оба брата Липранди с бледными лицами. Привезли мне «подарочек» в виде рапорта о французской вылазке.

Суть проблемы я ухватил мгновенно. Зуавы не просто так потоптались вдоль ЮБК. Они проверяли, не готовим ли мы атаку на Балаклаву!

— Успели фальшивку передать агенту? — спросил первым делом.

— Слава Богу — нет! Только подготовили, хотели просить вашего разрешения.

— Хороши бы мы были, подсунув Раглану бумагу, в которую он точно бы не поверил. Скорее убедили бы, что Балаклава вне опасности. И что их агент в штабе провален.

— Тогда, может, вернемся к плану с поимкой Спенсера? — оживился Иван Петрович.

— Такая возможность сорвалась! — искренне переживал Липранди-младший.

— Есть вариант, — задумчиво произнес я, быстро прикидывая наши возможности. — Место ложной атаки поменять мы не можем, но можем…

Я сделал паузу. Посмотрел на генералов.

Они напряженно молчали.

— А давайте ложно известим союзников о том, не где, а когда мы собираемся атаковать!

Липранди-старший покачал головой.

— Тут с бухты-барахты все не слепишь. Мы «фальшивку» два дня сочиняли. А время на исходе.

Я многозначительно улыбнулся и посмотрел на сына, что-то втолковывавшего стрелкам.

— Миша, подойди!

Сын подбежал, почтительно поздоровался с генералами.

— В развитие нашего с тобой разговора о трофейных командах и вражеских винтовках. Решил поручить тебе это дело. Сейчас Павел Иванович, — я кивнул на Липранди-младшего, — напишет приказ о назначении тебя главой особого Комитета для производства опытов с нарезным оружием. А ты следом отправляйся в штаб и поручи писарям состряпать секретный приказ по полкам о создании при них тех самых трофейных команд — сборщиков вражеских винтовок. Не позднее 1-го марта. Запомнил? Не позднее!

Оба брата, сразу сообразивших, что задумал, выпялились на меня как на привидение. Использовать втемную великого князя — такое не укладывалось в их голове.

Незаметно подмигнул им, чтобы подыграли.

Миша не знал, радоваться или печалиться. Однако молодость и свойственный ей оптимизм победили. Энергия забила ключом.

— Как же я в штаб попаду? — сразу взял быка за рога. — Ты же на линкор никого не пускаешь. Даже нас с Никсой.

— Ваше Высочество, — Липранди-младший был сама невозмутимость. — Не извольте беспокоиться. Для столь несложного дела сгодится и старый штаб, что в Куриной балке. Тем более приказ следует размножить типографским способом. Сейчас мы с вами все устроим в лучшем виде.

Сын, с трудом сохраняя степенный вид, потащил генерал-лейтенанта к столу, где лежали протоколы испытаний и имелись бумага и письменные принадлежности.

— Это может сработать, — уверенно подтвердил Липранди-старший. — Такого история разведки еще не знала. Если на стол Раглана ляжет документ о подготовке трофейных команд к 1-му марта, да еще за подписью великого князя, он будет уверен, что раньше этой даты сражения не будет.

— Время, Иван Петрович! Время! Часики тикают! До начала операции осталось немного. Через три дня, если погода не подкачает, мы начинаем.