Рисковал ли я, собираясь превратиться в легкую мишень для вражеской артиллерии?

Навряд ли.

Крымская война отличалась достаточно «интеллигентным» способом ведения военных действий. «Французская ярость» времен Наполеона, la furie française, канула в лету. Командующие союзных войск старались держать в ежовых рукавицах своих подчиненных.

Убить русского императора? Когда сами предложили перемирие? Трудно представить себе, какой взрыв общественного порицания обрушился бы на Париж и Лондон. Подобная акция могла бы крутануть на сто восемьдесят градусов мировое мнение о Восточной войне, досель крайне невыгодное для нас, пронизанное русофобией.

Более того, это было бы прекрасно — если союзники все же решатся, а я уцелею.

Мне, как человеку XXI века, очень сложно уложить такое в голове. Но я подготовился, проникся духом эпохи и считал, что опасности нет.

Адмиралы по здравому размышлению пришли к такому же выводу.

— Вы слышите это? — напряженно прислушиваясь, спросил Истомин.

— Что?

— Выстрелы. Их не слышно.

— И правда затихло, — качнул головой Нахимов. — Перемирие вступило в силу.

Я встал с удобного адмиральского кресла и потянулся.

— Тогда нам пора выдвигаться. И не тратьте время на уговоры, от своего решения не отступлю. Надеюсь, вы, в отличие от вашего учителя адмирала Лазарева, не откажетесь со мной отобедать?

Адмиралы зарделись.

История, как незадолго до своей смерти знаменитый командующий Черноморским флотом уклонился от приглашения к царскому столу, сославшись на срочные дела, наделала много шума в 1851 году. Озадаченный Николай сказал тогда князю Орлову: «Представь себе, есть в России человек, который не захотел со мною отобедать. И, кажется, придется есть в одиночестве!».

Поймал!

Ни Нахимов, ни Истомин не осмелились последовать примеру учителя. И мы, захватив с собой Лабынцева, отправились на Малахов курган.

По приказу Павла Степановича нам раздобыли низкорослых казачьих лошадок. Насколько это разумно, понял, как только покинули Екатерининскую с ее торговцами табаком и сигарами, расставившими своих столики на тротуарах, и объехали Южную бухту. Пехотные офицеры, идущие нам навстречу в работающие городские трактиры и лавки, «щеголяли» сапогами, изгвазданными в грязи по икры.

Чем дальше наш небольшой конный отряд продвигался в линии фронта, тем меньше попадалось гражданских и больше военных. Колонной шагавших на позиции или отдыхавших, сбившись в кучку на перекур, или деловито тащивших на себе дрова, анкерки с водой, даже охапки с сеном.

В какой-то момент, уже на Корабельной стороне мы словно пересекли невидимую линию. Вдоль дороги потянулась траншея для укрытий, которой невозможно было воспользоваться, настолько ее заполнила топкая желтая грязь. Все чаще приходилось объезжать дыры в земле, пробитые взрывом, валяющиеся ядра, разбитые в прах полуфурки, развалины, оставшихся на месте домов. И носилки с ранеными — их эвакуировали с передовой, пользуясь перемирием.

Подъем на курган — то еще испытание. Крутые каменистые склоны. Единственный узкий проход через систему тыловых защитных укреплений.

— Мы постоянно улучшаем заграждения, чтобы не допустить обхода с флангов, — извиняющимся тоном пояснил Истомин, когда казаки сопровождения слезли с коней, чтобы, взяв под уздцы наши и помочь им вскарабкаться наверх.

— Трудность подъема вызывает сложности в быстром подходе подкреплений в случае атаки, — хмуро добавил Нахимов. — Из-за этого приходится держать наверху большие отряды. Укрытий для них не хватает. Оттого большие потери при бомбических обстрелах.

О-па!

Доводилось мне в прошлой жизни читать упреки, что не берегли солдатушек на бастионах. И того не понимали эти критики, что бросали тем тень на геройских творцов обороны Севастополя. Не от недомыслия так выходило — от безысходности.

Открывшаяся на верху моему взору апокалипсическая картина эту мысль полностью подтверждала.

Корнилов бастион выглядел как предвестник войн XX века. Черные дыры — входы в землянки и блиндажи с торчащими трубами. Груды щебня и обломков пиленого камня. Растрепанные туры, земляные насыпи. Мусор, горы мусора. Артиллерийские платформы, целые и их останки. Большие пушки на толстых канатах. Вся поверхность изрыта воронками, буквально нашпигована чугунными осколками и свинцом.

Изначально сложенная в прошлом году из белого инкерманского камня «оборонительная башня» напоминала подкову и имела высоту восемь с половиной метров. Октябрьская бомбардировка не смогла покончить с нижним ярусом, прикрытым земляным гласисом. Он продолжал служить укрытием для оборонявших редут войск. А вот верхний, с батареей из пяти 18-фунтовых орудий, словно срезало ножом.

На нем возвели временное укрепление из плотно уложенных друг на друга мешков с землей. Союзники то и дело сметали его артиллерийским огнем, а наши снова восстанавливали.

— Вот там пусть нам стол накроют, — указал я на превращенный в лунный пейзаж верхний ярус. — Сможешь организовать, Владимир Иванович? С едой особо не старайтесь, меня устроит солдатская каша.

— Что-нибудь придумаем, Ваше Величество!

Контр-адмирал нырнул в казематы бастиона, где располагался его штаб.

А Нахимов повел меня к правому фасу. Для этого пришлось спуститься в зигзагообразную траншею и изрядно помесить жидкую грязь.

— Батарея № 28, — он указал на крест, выложенный из вкопанных в землю корпусов черных бомб. — Здесь смертельно ранило Корнилова.

До нашего появления вокруг неторопливо текла осадная жизнь. Группа солдат копала ровик. У узкой, похожей на щель землянки переодевались пластуны-черноморцы, готовясь к ночной вылазке. Рядом группа матросов, лишившихся флотского блеска, в измаранных робах, играла в карты под бруствером и дымила трубками. Молодой офицер в простой шинели, пристроившись на массивной станине, следил, как на пушечном стволе меняют круглый щит из каната.

Я догадался, что им прикрывали орудийный расчет от снайперских пуль и осколков. Если бы щиток амбразуры был деревянный, то щепа от него могла поразить артиллеристов не хуже гранаты.

Меня узнали не сразу. Глазам сперва не поверили, а Нахимов специально промолчал.

Потом прорвало.

Заголосили. У офицера, сидевшего на орудии, изо рта выпала дымящаяся желтая папироска. Карты игравших полетели на землю, трубки исчезли как ни бывало. У пластунов чуть не слетели с голов вытертые, порыжелые папахи, заломленные на затылки.

На крик из-под земли полезли чумазые, как кочегары, пушкари. Один бойкий артиллерист бросился мне в ноги, порываясь обнять сапоги.

— Встань, солдат! Это я должен тебе кланяться!

Мой ответ никто не понял, да и немудрено. В укоренившемся массовом сознании царь-батюшка — отец, высшее существо.

Впрочем, традицию кланяться народу завел как раз Николай. Этот ритуал совершался с кремлевского Красного крыльца после коронации в Успенском соборе. Наверное, поэтому Нахимов отреагировал спокойно на мои слова.

— Благодарю за верную службы, дети мои!

— Батюшка Государь! Голову за Отечество отдадим!

— За Государя, за землю русскую животы не пожалеем!

Оставшийся на коленях артиллерист задрал голову, хитро прищурился и выдал:

— Как отступали от Альмы, догнала нас лошадь с оторванной челюстью. Мы с нее упряжь сняли, она в сторонку отошла да и брык с копыт — померла. Мы тады меж собой гутарили: «Сдала амуницию, сердешная! Скотина бессловесная, а долг свой разумела». А мы чем хужей? Долг солдатский, он превыше всего.

Меня тронул его бесхитростный рассказ до глубины души. Была в нем какая-то особая, окопная правда. Я потрепал пушкаря по давно нечесаной голове и наградил серебряным рублем.

— У меня все готово, Ваше Величество, — доложил прибежавший Истомин и сердито цыкнул на солдат, казаков и матросов: — Заняться нечем? А ну по местам!

— Ваше превосходительство! Так у нас пока тишь да гладь да Божья благодать! Перемирие!

— Приглядывайте!

— Пусть на нас посмотрят, — разрешил я и отправился на бастион.

Вот за что люблю флотских, так, помимо всего прочего, за их расторопность, за умение быстро прилаживаться к самым сложным обстоятельствам и делать это не без некоторого шика.

На раскуроченном полу исчезнувшей верхней башни успели навести подобие порядка. С неба моросило, и для нашего комфорта соорудили нечто вроде брезентового навеса. На деревянной платформе, предназначенной для установки орудия, поставили лавки, грубо сколоченный стол и прикрыли куском белой парусины (наверное, раскулачили какого-то запасливого боцмана). Расставили миски и манерки — в одной уже аппетитно шкворчала картошка на сале. И батарею винных бутылок да кувшин с водой.

Нашлись стеклянные бокалы! Как уцелели при бомбежках?.

— Ваше Величество, вода у нас не очень, — повинился сразу Истомин. — А вы, как известно, другого не пьете. Зато нашли огуречный рассол!

— Ну и замечательно! Садитесь, господа!

Нам прислуживали двое верстовых в годах, в идеальной, будто только сошли с адмиральского катера, форме. Оба — молодец к молодцу, усачи, с медалями за прошедшие войны. У одного, почти старика, имелась даже турецкая награда со звездой и луной — за Босфорский десант 1833 года от султана Махмуда II.

Первый тост напрашивался сам собой. Мы помянули светлую память Владимира Алексеевича Корнилова.

— Умирая, адмирал заповедовал держать нашу базу до последней капли крови, — без аффектации сказал Нахимов. — «Благослови, Господи, Россию и государя, спаси Севастополь и флот» — вот его последние слова.

— За вас, господа! Верю вам и верю, что спасем Севастополь и флот.

Нас отвлекли крики со стороны неприятеля.

— Что там, Никифоров, — недовольно оглянулся Истомин.

— Повылазила галльская нечисть и орет «Да здравствует, император!»

— Нашли себе концерт! — усмехнулся я. — А что англичане? Молчат?

— Это рыжие, что ль? Рты позатыкали. Жалко им небось, что наш император помощнее будет ихней королевы.

Я рассмеялся. Настроение было отличным.

— Не кажется ли вам, господа, что мы с вами — как Д'Артаньян с друзьями в бастионе Сен-Жерве во время осады Ла-Рошели?

Ответом мне стали недоуменные взгляды, и я понял, что моряки не знакомы с творчеством Дюма-отца. Видимо, им во время нелегкой службы было не до чтения современных приключенческих романов.

Пришлось коротко объяснить суть эпизода.

— Жизнь каждого принадлежит Отечеству, и не удальство, а только истинная храбрость приносит ему пользу, — рассудительно прокомментировал Нахимов.

Зануда!

Сказано, конечно, верно, да есть маленькая такая тонкость: я видел, что моя проказа не оставила адмиралов равнодушными, что они в ней принимали участие уже с удовольствием. Все-таки в каждом моряке где-то глубоко в душе сидит выпендрежник, так называемый флотский форс.

Да и понимали они, что участвуют в создании легенды, которая не только в считанные часы облетит всю Крымскую армию, но и попадет в мировые газеты, а затем войдет в историю, останется в учебниках.

— За победу! — я поднял бокал с солоноватой севастопольской водой.

Офицеры отсалютовали мне бокалами с кислым крымским, называемого в шутку «бордо».

Нахимов, просидевший все застолье немного рассеянным, молчаливо-грустным, широко улыбнулся.

— Первая просьба после войны, с коей решусь к вам обратиться, государь, будет разрешение отъехать за границу.

— Лечиться?

— Нет. Публично назову ослами и Раглана, и Канробера.

Мы громко захохотали.

— За что ж ты их так?

— Воевать не умеют. Вцепились в 4-й бастион в центре нашей обороны, а между тем мы сидим в самом уязвимом ее месте.

— То есть на Малаховом кургане не так жарко, как на центральном участке?

— Именно, — Нахимов оглянулся на Килен-балкские высоты и возвышающийся за ними хребет Синоп-горы и с горечью добавил: — Там ключ к сердцу нашей обороны.

— Вот его-то мы и отнимем, — решительно ответил я. — Пойдем, Иван Михайлович, посмотрим, что нам предстоит.

Мы вооружились трубами и, стараясь на всякий случай высоко не высовываться над сложенными из мешков с землей стенами, принялись разглядывать место предстоящего сражения.

1-го февраля после нескольких морозных дней неожиданно потеплело, и плато между Килен-балкой и отрогами Сапун-горы превратилось в безбрежное море грязи. Выше было суше, но местность сильно избороздило оврагами, создавшими непроходимое препятствие для действий конницей.

Вдобавок после Инкермана союзники произвели рокировку. Французы Боске сместились с обсервационной линии, уступив место англичанам. чтобы заняли первую осадную линию. Они возвели земляные валы и каменные стенки, прикрывая свои траншеи. Эти укрепления образовали нечто вроде террас на пологих склонах Сапун-горы.

Англичане остались на прежних позиция по хребту — на редуте № 1, смотревшему на Инкерманскую переправу, и редуте № 2, расположенному чуть ниже вершины гряды. Далее простирался лагерь генерала Эванса де Ласи, плохо различимый сквозь запотевающие линзы.

Я отложил трубу и повернулся к Лабынцеву.

— Передай батальонам, которым предстоит забраться на Сапун-гору: кто мне принесет голову де Ласи, получит большую награду.

— За что ж вы его так невзлюбили? — поразился генерал-лейтенант, продолжая внимательно разглядывать местность.

— А ты не знаешь, кто он? — генерал помотал головой. — Это первый английский русофоб. Именно он в конце 1820-х начал трубить об опасности России для ост-индских колоний. И вот результат — вражеская армия под стенами Севастополя. Упреждающий удар.

— Я думал, это Пальмерстон виноват.

— И он тоже. Но де Ласи принадлежит первое слово, и оно изменило общественное мнение британцев. А у них это очень важно. Так что нам сам Бог велел наказать негодяя.

— Я скажу, — твердо пообещал Лабынцев.

— Что думаешь о рельефе?

— Рельеф как рельеф. Пусть вас не пугает погода. Вижу отсюда, что у неприятельских траншей снега нанесло целые горы. Полагаю, и морозы еще себя покажут. Вот тогда нужно атаковать. Когда плато станет проходимым. Позже будет сложнее.

— Времени у нас и так в обрез. Провиант и подкрепления союзников в пути. Еще и сардинцы скоро пожалуют. Пятнадцать тысяч. Пусть бородавка, но телу прибавка. И тогда наше численное преимущество исчезнет.

— Я понимаю.

Своим нетерпением и ощущением уходящего, как песок сквозь пальцы, времени мне удалось заразить сперва адмиралов на Малаховом кургане, а потом и генералов, отобранных Лабынцевым для участия в предстоящем сражении.

На следующий день после пикника на Корниловом бастионе и ночевки в доме Нахимова дал распоряжение начать подготовку к сражению на Сапун-горе.

Больше всего меня беспокоили шпионы союзников. Если вскроются наши планы, штурмовые батальоны попадут в засаду, и их перебьют как куропаток.

Но Липранди-старший пока ничем порадовать не смог.

По этой причине решился на беспрецедентную меру, рискуя собственным здоровьем. Штаб разместили на линкоре «Двенадцать апостолов», который перед моим приездом по приказу Меншикова готовили к новому затоплению и очистили от всего имущества.

Жить зимой на деревянном корабле — не сахар, даже если сильно поднапрячься (экипажи обычно зимовали на берегу, оставляя на борту только дежурные команды). Топить приходилось углем, да еще в специальных печах, чтобы не вызвать случайного пожара. С берега также подвозили железные ящики с раскаленными камнями внутри, которые использовали как грелки.

Помогало слабо. Сырость и холод стали постоянными спутниками всех офицеров, отобранных для работы в штабе.

Зато смогли полностью изолировать штаб от берега. Всем, вплоть до писарей, было запрещено покидать корабль впредь до особого распоряжения.

Напрасно меня пытались убедить, что в старом штабе вблизи Куриной балки есть типография и квартиры для штабных. Я был непреклонен.

Да и квартиры эти — одно название, ветхие землянки бедных матросских семей на склоне бухты. На утепленных палубах, очищенных от орудий, было куда чище и просторнее. И скорее околеешь от холода, чем угоришь.

Но — без денщиков, отсюда и стоны. Не привыкли господа-офицеры за собой ухаживать.

Отчасти их выручала специальная команда из проверенных вестовых. Вряд ли среди них мог затесаться шпион. А среди денщиков — запросто.

Сам я проживал в адмиральском салоне, блеск и великолепие которого худо-бедно восстановили. Мраморный камин, турецкие ковры, красное дерево, запах воска и еле уловимый аромат хорошего трубочного табака — роскошь, как на императорской яхте. Через несколько дней прибыла моя свита, включая лейб-рейкнехтов, метрдотеля и доктора, и жизнь сразу наладилась.

Очень вовремя! К их приезду успел знатно обноситься, и свежий гардероб оказался очень в кассу.

К Липранди-младшему, занятому разработкой будущей операции, старался не лезть. Лишь провел несколько совещаний. Упирал на четкое, по часам, следование графику наступления (вечная головная боль нашей армии), на организацию связи между наступающими частями и резервами (предложил использовать моряков с их флажковыми сигналами), на важность сразу закрепляться на занятых рубежах, на создании специальных групп снайперов для уничтожения командного состава врага и артиллерийских расчетов. И на атаку штурмовыми группами с применением особой тактики.

Вот с последним я знатно оконфузился и, похоже, Милютин меня плохо подготовил в этом вопросе.

Крымскую войну считали Великой Ружейной Драмой, доказавшей архаичность наступления в колоннах или плотных шеренгах и трагическое отставание в огнестреле. Она также вскрыла главный недостаток русской армии — отсутствие подготовки ловкого, сметливого и находчивого солдата, способного действовать, не чувствуя локтя товарища, и вести цельную стрельбу.

Все так. Альма и Инкерман — свидетели.

Но война пусть и страшный, но все же учитель. И мне тут же растолковали, что в ночных вылазках давно применяется и рассыпной строй, и цепи, и даже штурмовые группы. И — барабанная дробь! — пехота научилась залегать перед последним броском.

Короче, выяснилось, что передовые части уже (!) обладают вполне себе действенной тактикой и быстро переучивать их не нужно. Сами с усами. Разве что не могут, подобно французским зуавам, быстро бежать в атаку.

После этого открытия впору схватиться за голову и задаться вопросом — а куда все делось? Почему в следующей войне с турками, в 1877−78 годах, опыт Крымской армии был похерен? Мне оставалось только сожалеть, что я сейчас не в теле Александра II и лишен возможности докопаться, кто же виноват. Неужели так стыдились поражения, что поспешили все забыть?

Я поблагодарил генералов и оставил их в покое.

Мое тактичное отношение к работе штаба быстро принесло свои плоды.

Ждали, что последуют жёсткий контроль и вмешательство в тактические решения. А это в итоге приведет к тому, что офицеры, привыкшие к самостоятельности в управлении, начнут бояться принимать решения, опасаясь ошибки перед лицом монаршей воли.

Я же, к облегчению строевых генералов, настаивал, чтобы они и их подчиненные не боялись действовать по своему усмотрению.

Еще дрожали, что начну придираться по мелочам — к строевой подготовке, форме, соблюдению уставов.

Снова мимо. К всеобщему удивлению, николаевский культ дисциплины и порядка остался в Петербурге.

В общем, штаб работал четко и слаженно, без дерготни с моей стороны, и нравы Главной квартиры никак нельзя было назвать смесью строжайшей дисциплины, формализма и местнических интриг.

Нет, интриги, конечно, были, без этого никак. Пришлось на корню пресекать попытки саботажа распоряжений Лабынцева со стороны «заслуженных» генералов.

Да и немного их было, честно говоря — пример с «ветренной блондинкой» отрезвил самые буйные головы.

«Ветренная блондинка» — последняя острота Меншикова, адресованная бочкообразному полковнику. Так он прозвал того самого коменданта, которого я распорядился разжаловать в солдаты. Заслужил он сие обидное прозвище, когда, неверно истолковав телеграфический знак SO (принял зюйд-ост за число 50), в панике прибежал к светлейшему с вестью о приближении пятидесяти неприятельских пароходов. Его бы тогда уже следовало гнать пинком под зад.

Лабынцев четко выполнил мой приказ. Вернее попытался. Полковника попытались прикрыть дружки из придворных генералов. Намекнули где надо, приказ затерялся.

А я наткнулся на коменданта, когда в очередной раз посещал севастопольские госпитали, где, кстати, встретил знаменитых матроса Кошку и Дарью Севастопольскую. Первый лечился после неопасного штыкового ранения в живот, а вторая за ним ухаживала.

Наградил обоих.

Возвращаюсь на линкор в прекрасном настроении и кого вижу на пристани? Жиробаса в полковничьих погонах, еле переставляющего ноги.

Он, как меня увидел, хлопнулся в обморок, упал с пирса. И — не откачали.

Немного расстроенный, спрашиваю:

— Кто таков? — я же не знал его в лицо.

— Комендант.

— Новый?

— Никак нет, «ветреная блондинка».

Ну тут и понеслись клочки по закоулочкам. Всем досталось. Особенно сиятельную публику потрясло лишение мною провинившихся свитских званий. Почему-то это произвело особенное впечатление.

С тех пор с интригами против Лабынцева резко завязали. И даже пошли разговоры, что вскоре и в Петербурге кое-кому придется несладко.

В общем, все шло просто прекрасно. Но как заноза в душе торчала мысль о шпионах. Очень хотелось поторопить Липранди-старшего, но держал себя в руках.

И дождался. Иван Петрович не подвел.

Через восемь дней после нашего прибытия в Севастополь он запросил аудиенции. В традициях своего жанра — поздно вечером.

За ним тут же был отправлен ялик.

И как только я, весь горя от нетерпения, выскочил на палубу и встретил его у трапа, увидел лицо в свете фонаря, сразу понял: есть поклевка!