Лев Павлович Сукачёв происходил из дворян Екатеринославской губернии. Закончил Тенишевское училище в Петрограде, Елисаветградское кавалерийское училище. Произведен из юнкеров в прапорщики и был назначен штабс-ротмистром в 5-й уланский Литовский Его Величества Короля Итальянского Виктора-Эммануила III полк. Весной 1917 года перешел в авиацию. В октябре 1917 года занимал должность начальника команды 1-го Армейского авиационного отряда в Двинске.

После событий Октябрьской революции, в 1918 году вступил в ряды Добровольческой армии в 1-м эскадроне 1-го кавалерийского дивизиона. Участник 1-го Кубанского похода в отряде полковника Гершельмана, затем служил в 5-м гусарском Александрийском полку до эвакуации Крыма. Покинув Россию, армия Врангеля оказалась сначала в Галлиполи. Оттуда Сукачев вместе со многими другими однополчанами перебрался в Королевство сербов, хорватов и словенцев в августе 1921, где и устроился в пограничную стражу. Также работал садовником при Женской академии медицины в Белграде, однако был уволен за то, что он посадил вместо тополей калину.

Однажды в 1924 году, когда Сукачёв сидел в белградском кафе и пил ракию, к нему неожиданно подошел его прежний знакомый — полковник Миклашевский, которого никогда не видел ранее в таком радостно возбужденном состоянии, как в этот день и сделал странное предложение:

— Будущий король Албании Ахмет Зогу готовит государственный переворот против просоветского правительства православного епископа Фаноли в Албании и для этого он ищет опытных наёмных офицеров для организации своей армии и последующего похода на Тирану.

Зогу лично владел несколькими тысячами матьян (название одного из албанских племен), из которых 300 человек он забрал с собой в эмиграцию. На помощь к ним феодальный князь (которым фактически являлся Ахмет) решил привлечь «белых» русских, справедливо считая бывших участников Добровольческой армии самым подходящим элементом для ведения борьбы против «албанских красных», все более и более наглеющих под ловким предводительством Краковецкого, главы советской миссии в Тиране.

16 декабря Русский отряд был окончательно сформирован. Отряд изначально дислоцировался в Дебаре. Начальником отряда был назначен полковник Миклашевский, его помощником — полковник Берестовский. Сам Сукачев был назначен командиром взвода. 18 декабря была занята Пешкопея, а 22 декабря передовые части вошли в Тирану.

Несмотря на то, что миссия белоэмигрантов была выполнена, Ахмет Зогу, который вскоре стал президентом Албании, был очень доволен действиями белоэмигрантов и долго не хотел отпускать русских, которые помогли ему прийти к власти. Русский отряд был распущен только в 1926 году, после того как Зогу сформировал собственную армию. Однако и после этого он предложил каждому солдату Русского отряда пожизненную пенсию при условии, что те останутся жить в Албании. Однако жизнь в Тиране оказалась невыносимо скучной, и белые офицеры стали постепенно разъезжаться. К апрелю 1939 года из бывших наемников в Тиране остались всего четыре человека, в том числе и сам Сукачев. Он получил чин майора албанской армии, командовал гвардейским полком.

В 1939 году, когда итальянцы вторглись в Албанию, Сукачев со своим полком героически удерживал Тирану, дав возможность эвакуироваться королевской семье с малолетним наследником. Итальянское командование было впечатлено его героическими действиями, после чего Сукачеву было предложено перейти в итальянскую армию. Сукачев, недолго думая, согласился.

Вот именно его мы с Судоплатовым и решили завербовать для устранения дуче. А мысль эта появилась после того как с прошением о возвращении в родное село Беленькое, обратилась семья Миклашевских, проживающая в Нице. Наш сотрудник, работающий в советском представительстве в Виши, предложил Миклашевскому не только помочь с переездом, но и вернуть его семье родовое поместье в селе Беленькое, в котором сейчас располагалась школа и провести ремонт здания, вернув ему прежнюю планировку. Взамен всего-то нужно было встретиться с Сукачевым и убедить его сотрудничать с советской разведкой. Илья Михайлович Миклашевский недолго думал и согласился.

* * *

— Майор Сукачев, будьте готовы к 4-м часам. За вами заедут из военного министерства, а оттуда повезут представляться Муссолини. Вам будут даны все инструкции. Сейчас еще рано, и у вас есть время пообедать и, главное, купить черный галстук и коричневые кожаные перчатки, чтобы явиться к Дуче.

Сознаюсь, что я совсем воспрянул духом, даже почувствовал щемящий голод. Поэтому, как только Луэро вышел, я направился прямо в ресторан. Сел за столик и, даже не посмотревши на поспешно поданное мне кельнером меню, заказал телячью котлету, которую в Италии называют «а ла миланезе», между тем как в остальной Европе она известна, как «винершницель», и только в Петрограде после начала войны 1914 года ее величали «белградской котлетой», по-видимому, из духа славянской солидарности. Запил я поданный мне гигантских размеров шницель бутылкой хорошего Фраскати, к кофе-Экспрессо велел подать рюмку французского коньяка. Я так целиком погрузился в гастрономические наслаждения, что спохватился, когда уже было без четверти четыре…

Поспешил выйти на улицу и войти в первый попавшийся магазин мужской одежды. Не примеряя для скорости коричневых перчаток, велел их завернуть вместе с черным галстуком и поспешил назад в гостиницу.

Я знал, что за мной явятся точно, как было назначено. Муссолини, после 20 лет неустанной работы по установлению дисциплины и порядка, добился потрясающих в истории Италии результатов. Высшие чиновники и вожди фашистской партии приходили на место службы точно. Поезда — правда, только севернее Неаполя — обычно опаздывали максимум на несколько минут (а не на много часов, как бывало раньше)… Правда, на юге дело обстояло иначе: двадцати лет фашизма оказалось слишком мало, чтобы обуздать высоко «индивидуальный» и независимый склад ума южан… Но в самом Риме в казенных учреждениях не только чиновники не опаздывали на службу, но всегда аккуратно и систематически убирали с министерских столов все бумаги, независимо от того, были ли они подписаны и рассмотрены или нет… Таким образом, при неожиданных инспекциях высшего начальства создавалось впечатление, что все дела решаются моментально, документы подписываются и передаются по назначению сразу, без всякой бюрократической волокиты… Словом — царит динамический дух фашизма, новой эры в жизни человечества, ведущей даже летоисчисление не от Рождества Христоза, а от момента прихода Муссолини к власти.

Я не ошибся. Ровно в четыре часа за мной заехал тот же полковник Луэро и отвез в военное министерство, где со мной распрощался, добавив, что очень скоро мы увидимся опять. Меня ввели к Париани, военному министру. Я его хорошо знал по Албании: он в течение семи лет обучал Зогу королевскому ремеслу… В кабинет военного министра вошел также тоже знакомый мне по Тиране граф Чиано, министр иностранных дел.

Оба моих старых приятеля приняли по отношению ко мне несколько покровительственный тон, который раньше был им чужд… Они стали меня учить, как я должен держать себя в присутствии Муссолини, как ему салютовать и как к нему обращаться.

— Ни в коем случае не говорите Эччеленца, а величайте «Дуче». Перчатки наденьте и не снимайте во время всей аудиенции.

— А что, если Дуче подаст мне руку, — снять перчатку с правой руки? — спросил я, на что Чиано поспешил ответить:

— Мой тесть, наш великий вождь, никогда никому руки не подает, даже мне, его зятю…

После «поучений» Париани сказал, что пора ехать, и через несколько минут мы подымались по мраморной лестнице палаццо Венеции. Там Дуче работал, между тем как его частная резиденция помещалась в вилле Торлонии на виа Номентана.

Встретил меня тот же полковник Луэро. Мы сели рядом на диване в ожидании аудиенции. Командир 2-го гренадерского полка на этот раз оказался разговорчивее, чем в начале дня; но я заметил с его стороны какое-то смущение, почувствовал недоговоренность в его речах… То он начинал беседу о погоде, то жаловался на свои неприятные обязанности по соблюдению каких-то формальностей, связанных с безопасностью Дуче… Наконец, меня осенило… Я понял, что мне хотел сказать полковник, и к его немалой радости я предложил ему обыскать меня и удостовериться в отсутствии оружия.

— Да что вы, что вы, майор! Ведь это совсем не нужно… — заверил он меня… и одновременно ощупал все карманы…

После выполнения этой деликатной операции меня завели в огромную пустую залу; только в конце ее стоял маленький стол, за которым сидел Муссолини. Как только за мной закрылась дверь, я, как меня научили, стал смирно и поднял вверх правую руку. Потом подошел к Дуче и повторил «салуто романо».

Я сразу заметил, что возле письменного стола стоял небольшой столик, подобный аналою, на котором лежал географический атлас, раскрытый на карте Албании. Невольно вспомнил старый фильм «Хаджи Мурат», в одной сцене которого Мурат входит к императору Николаю Павловичу. Перед царем на столе карта Кавказа с воткнутым в нее кинжалом… Подумал: «Только кинжала не хватает».

Итальянский диктатор встал и молча стал смотреть на меня. Потом, к моему немалому удивлению и смущению, подошел ко мне вплотную и стал бегать вокруг меня, с нескрываемым любопытством осматривая со всех сторон и при этом громко хохоча, как будто я был каким-то диковинным зверем. Сам Муссолини, как большинство итальянцев, был маленького роста; я в России никогда не считал себя особенно высоким, а только слегка выше среднего роста; между тем, Дуче смотрел на меня снизу вверх, как на великана. Мне показалось, что он остался доволен моей внешностью; по крайней мере, я так объяснил себе его смех.

Разглядевши меня, как следует, он вернулся к письменному столу, но, не садясь назад в кресло, характерным жестом выпрямился и уперся кулаком в стол. Принял, по-видимому, заученную театральную позу — каждый итальянец всегда остается комедиантом…

Затем тоже театрально, четко и громко обратился ко мне:

— Мы переживаем дни переворота в мировой истории. Со вчерашнего дня Италия превратилась опять в великую Римскую Империю. Пятого мая, то есть через месяц, состоится грандиозный парад. Перед Его Величеством королем и императором Италии продефилируют разные части, входящие в состав империи: во главе всех должен пройти албанский гвардейский полк при его Величестве короле Викторе Эммануиле Третьем. Мы сформируем этот новый полк. Согласитесь ли вы принять командование им?"

Наступило молчание. Я вспомнил слова Зогу в момент его трагического отъезда из Тираны и прощания со иной: «примите любую должность, если вам итальянцы это предложат».

— Я согласен, — твердо ответил я. Муссолини явно обрадовался и дружески протянул мне руку. Я поспешно стал сдирать перчатку с правой руки, но она была так мала, что лопнула. Этот инцидент доставил Муссолини большое удовольствие, и его громкий смех преломил лед напряженности, окончательно нарушив торжественность и официальную чопорность атмосферы.

Когда я вышел из его кабинета, «фашистские вельможи» засыпали меня вопросам. Узнавши о моем новом назначении, они резко переменили тон и стали со мной дружески беседовать; а потом полковник Луэро пригласил меня, вместе с другими офицерами высшего итальянского командования, к себе поужинать.

Сентябрь 1939 года. Грянула война. Фашистская пресса и радио продолжали передавать новости в том духе, в каком освещали события нацисты. Так, — ни слова о героическое защите осажденной Варшавы. В Рим нахлынули первые беженцы из восточной Европы. Однако, в моей жизни до момента вступления Италии в войну никаких перемен не произошло. Только летом 1940 года расформировали нашу албанскую гвардию короля Италии, оставив один батальон во главе с албанским майором. Меня перевели в резерв чинов, и я вначале нес гарнизонную службу в Риме.

Самой тяжелой новой обязанностью было посещение оперы… Еще в детстве меня постигло несчастье: слон наступил мне на ухо, и я не мог правильно повторить двух нот. Между тем, в течение шести лет меня учили играть на рояле, но когда мне не удалось разучить даже самую простую песенку, родители сжалились надо мной, и уроки прекратились… Уже будучи в старших классах Тенешевского училища к живя в Петербурге в семье моего дядюшки, я не был избавлен от «музыкального образования». Меня заставляли ходить в Мариинский театр, причем, как раз когда шли нравящиеся мне оперы, вроде «Бориса Годунова» (конечно, с Шаляпиным), абонементом пользовались другие, а меня посылали на всякие «Аиды» и «Лоэнгрины»… И вот в Риме, когда я был уже в зрелом возрасте, мои мучения начались снова… Сидя в ложе с четырьмя другими офицерами (нашей обязанностью было следить за поведением присутствовавших в театре военных), приходилось часами выслушивать, как ту же Аиду, или кого-то другого заколачивали живьем в гроб и как какая-то особа с большим бюстом кого-то страстно любила… Однако я стойко выдержал испытание, но никакой награды не получил. Какая несправедливость фашистского правительства!..

Я вообще считал, что можно отлично прожить жизнь, не умея петь и не попадая в тон. В той же итальянской армии мне приходилось присутствовать на полевой мессе, и надо было в момент, когда пели определенную молитву (а как ее распознать когда пели по латыни и, по моему, все на один лад?), скомандовать: «на караул!». К счастью мой адъютант в нужный момент незаметно дергал меня за рукав, и я командовал.

Другой моей обязанностью было обходить с 6-ю офицерами и 10-ю карабинерами улицы и следить за тем, чтобы офицеры были одеты и вели себя по уставу. При этом комендант города, армейский генерал, требовал, чтобы ежедневно было поймано известное количество провинившихся офицеров, в противном случае грозил посадить меня. Естественно, что я старался во всю… Как-то я заметил сидевшего в жаркий день на открытой террасе какого-то молодого кавалерийского поручика без фуражки, что по уставу запрещалось. Я послал к нему бывшего в моем распоряжении капитана, и тот в ужасе доложил мне, что провинившийся — племянник Дуче. К немалому удивлению и перепугу капитана поручик Муссолини получил три дня домашнего ареста.

Потом меня назначили, тоже с 6-ю офицерами и 10-ю карабинерами, следить за порядком в военных поездах, но все же по делам службы мне приходилось часто бывать в Риме. С началом войны жизнь, во всяком случае внешне, мало там изменилась, конечно, если не считать затемнений. Те же приемы, музыка в кафе, парадные спектакли в театрах, и концерты (на которые, увы, посылали и меня!)… Гастрономические магазины и рестораны были завалены всякого рода яствами; только кофе исчезло с открытого рынка и появилось на черном. Продавали его на вес золота. Для армии кофе доставлялось в Италию на подводных лодках, и нижние чины получали ежедневный рацион в 15 граммов. Офицерам же и унтер-офицерам, по видимому, по соображениям демократического характера, ничего не давали. Как-то меня назначили контролировать жарение зерен кофе, во время которого, во избежание краж, два солдата, занимавшиеся этой процедурой, впускались в помещение совершенно голыми. На моей обязанности лежало впускать этих голых нижних чинов, отпирая и запирая двери полученным мною из гарнизонной команды ключей. И все-таки, после этой сложной операции, заведующий складом ухитрился предложить мне купить у него кило жареного кофе. В первые дни после объявления Италией войны над Римом каждую ночь пролетали французские самолеты. Объявляли тревогу, и население довольно дисциплинированно и терпеливо спускалось в убежища. Потом, когда Франция была уже занята немцами, часто продолжали гудеть сирены и даже слышны были выстрелы противо-воздушной артиллерии.

В этот момент кто-то наглым образом прервал воспоминания:

— Вот это встреча! Лев, хватит спать, предлагаю выпить по бокалу шампанского!

Открыв глаза, Сукачев с удивлением узнал Миклашевского, который сел за его столик в этом ресторане «Pancrazio», в который Сукачев заглядывал после закрытия всех русских кафе и ресторанов после прихода к власти фашистов:

— Илья! Какими судьбами ты оказался в Риме? Только не говори, что ты опять решил меня втянуть в новую авантюру? Кого будем в этот раз свергать и кого сажать на престол?

Миклашевский невольно отвел взгляд в сторону — он практически не умел лгать.

Сукачев сглотнул и понизил голос:

— Да ладно! Неужели твоя цель здесь, в Риме?