Когда Виктория не знала, чем заняться, она бродила по супермаркету на авеню Опера, сжимая в руке поводок Кати, довольно измученной на вид черной собачонки лхасского апсо, больше похожего на престарелого облезшего эвока. Животное могло бы выглядеть великолепно, но Виктория зачастую сбривала его шерсть под ноль, якобы для большей гигиены. Она потирала ноготь большого пальца, повторяя молитвы, но сама уже не понимала, зачем это делает. Долгое время она просила святую Риту в церкви Святого Роха каждое первое января: роr favor Santita mîa[58], пусть Хулиан бросит пить в новом году.

В супермаркете она позволяла эскалатору унести ее в подпольное царство, после чего следовала стрелкам указывающим направление через аллеи. Она шагала по каждой из них, изучала каждую полку, каждый продукт. С некоторых пор она покупала исключительно бежевую пищу: вермишель, бульон в кубиках, пирожные мадлен, картофель, сухари, особый маргарин с пониженным содержанием холестерола, белые ломтики куриной грудки, рисовый пудинг. Даже еда представляла из себя угрозу. Продукты нейтральных цветов действовали на Викторию успокаивающе.

Она потеряла мужа, но всеми силами цеплялась за работу консьержки, хотя уже давно достигла пенсионного возраста. Она желала трудиться, чтобы накопить и оставить деньги двум внукам. В ее каморке повсюду висело детское творчество. Она скотчем приклеивала их фотографии и рисунки. Отныне раскраски с Губкой Бобом и Пикачу расцвечивали ее жизнь. Мальчишки вылезали за края, перечеркивали все изображение, но их поделки имели в глазах Виктории ту же ценность, что и «Мона Лиза». Потомство стало ее религией. Она постоянно баловала детей своей дочери, что в порядке вещей для всех abuelas[59]. Зубная фея оставляла после себя приличную банкноту в пятьдесят евро.

— Так нельзя! Пятьдесят евро — это слишком, мама! Они никогда не поймут ценность денег. Никто не дает пятьдесят евро за молочный зуб — уж тем более не уборщицы.

Виктория злилась и упрямилась. От ее наличных нельзя было отказываться — ни в коем случае. В новеньких купюрах прямиком из банка состояла суперсила этой героини. Ни карты, ни чековой книжки. Она верила только в осязаемую мощь чистого нала.

Себе она никогда ничего не покупала, кроме десертов. Особую слабость она питала к карамельным кремам от «Лэтьер». Молочным и сладким, белым и коричневым. Она могла съесть несколько баночек за просмотром «Коломбо». Она выходила из дома лишь затем, чтобы выпить кофе в местных кафе. Заглядывая в те же заведения, что и Хулиан, она занимала место умершего супруга, но заказывала кофе без кофеина с молоком. Ей требовалось побыть среди пьянчуг. Когда все вокруг скандалили и воняли выпивкой, она наконец находила умиротворение и чувствовала себя живой, сидя за столом или у барной стойки, наблюдая за клиентами, разговаривая с незнакомцами, разглядывая детей и вмешиваясь во все, что ее не касалось. Ей легче дышалось в сигаретном дыме на террасах. В те дни она принимала меньше сальбутамола.

Затем она часами пялилась в телевизор, не в силах выключить его и уснуть в тишине. Ящик работал без перебоя. Голоса французских дублеров вставали стеной между ней и Долорес, Сантьяго, Хесусом и сестрой Изабель. Виктория больше не желала видеть кошмары, в которых кто-нибудь таскает ее за волосы. Назойливое сновидение пугало ее: каждый раз она в ужасе подскакивала и чесала голову до крови и истертых фаланг. Она de verdad[60] чувствовала руку, схватившую шевелюру, как ощущала тепло и вес уснувшей в ногах собаки. Виктория думала, что ночная длань тащит ее в царство смерти, чтобы утопить в черной дыре головой вперед. Самое главное: она знала, кому принадлежит эта хватка. Ее собственная мать Долорес вернулась за ней в монастырь, до боли сжала детскую ручку на обратном пути и заставила шагать больше часа до бетонного дома. Долорес стискивала все пять пальцев Виктории так сильно, что они еще долго не разгибались после прихода.

По сей день Виктория чувствует покалывание в кончиках пальцев. Чтобы успокоить себя, она скажет: это arthrosis[61]. У ревматолога она будет рассуждать: болит, потому что мать отправляла меня стирать белье зимой в океане, ноги и руки в воде muy fria[62]. Вы говорите по-испански? У вас una figura de espanol[63].

На этот раз в больнице и у врача ее за руку держит дочь. И я ей скажу: все будет хорошо, mamâ.