Виктория теряла голову.

А еще ноги. Она падала все чаще и чаще. Всем своим весом на кафель — бум, лицо в крови, врачи, скорая. С некоторых пор у нее начались головокружения. Бедняжка страдала от целого набора разных патологий, которые я знала наперечет. Тиреоидит Хашимото, избыток холестерола, диабет, повышенное давление, астма, аллергии, вестибулярный нейронит, из-за которого в две тысячи десятом году она полностью оглохла на левое ухо. Не без некоторой гордости я перечисляла список, словно доморощенный медик.

Я заучила молекулы многочисленных таблеток, которые она поглощала с утра до вечера. Как минимум мы с матерью разделяли любовь к химии.

Один из врачей, наблюдавших ее, однажды спросил меня, в какой области я специализируюсь и в каком больничном отделении работаю. Он думал, что говорит с коллегой, а я просто тщательно вела медицинскую карту матери. Он польстил моему самолюбию.

— О нет, я не из ваших, просто увлекаюсь, — ответила я с ложной скромностью.

Я старалась изо всех сил, поскольку мама не всегда следовала рецептам и мне несколько раз приходилось звонить в токсикологический центр. Один раз она приняла таблетку от сердца для собак; в другой — за два дня употребила весь флакончик с витамином D, рассчитанный на полгода. Я уже потеряла отца, и теперь требовалось заниматься матерью. Я не была готова остаться круглой сиротой.

Но Виктория продолжала чудить, падать и путаться в показаниях. Что-то шло не так. Мы понимали: жизнь проехалась катком по хрупкой женщине в обе стороны.

В день, когда мой старший сын впервые отправился в коллеж, ее увезли на скорой в госпиталь Кошен. Я металась между волнением и чувством вины, периодически вспоминая о ее тяге преувеличивать. Еще одна поездочка в больницу — только в тот раз она проделала весь путь, вплоть до реанимации.

— Это ваша мама?

— Да, нет, а в чем, собственно, дело?

— Она пережила серьезный приступ гипонатриемии, что объясняет дезориентацию. Мы оставили ее под наблюдением в больнице и вводим натрий мелкими дозами. Она проведет тут какое-то время.

Через стекло бокса я смотрела на нее: хрупкую, исхудавшую, потерянную, с голым задом. Ее мыл медбрат. Я злилась на нее за то, что теперь она тоже меня покидает.

Через два дня ее выпишут из реанимации. Начнется новое расследование, правда на этот раз медицинского толка, в компании собратьев-врачей, силящихся понять причину странной и опасной патологии. Я стала ее личной ассистенткой: сопровождала на приемы, снимки, анализы крови, маммографию, рентген, фиброскопию. Я изучила каждый потаенный уголок маминой анатомии. Не хватало только мазков, но, слава Гиппократу, меня убедили, что болезнь не имеет отношения к гинекологии.

Апогеем терапевтического марафона стал день, проведенный в госпитале Помпиду на полном осмотре, где она должна была по порядку: писать в пластиковую белую баночку каждый час до приема воды, а потом после него, затем сдерживаться и сдавать анализы крови. Я сидела в первых рядах спектакля органических секреций. Она умоляла быть рядом, а я объясняла свое присутствие ее низким уровнем французского и тем фактом, что она ничего не понимала из рассуждений врачей и медсестер о ее гипофизе и мочеиспускательной системе. В то время я поставила личную жизнь на паузу и полностью посвятила себя здоровью матери. Проект фильма застрял в мертвой точке, и я сосредоточилась на одной единственной цели: вылечить Викторию. Я вела два расследования параллельно. От чего так страдала мама? Откуда я сама? Неужели мои поиски биологической матери вызвали эту болезнь? Получается, если я продолжу задавать вопросы, то убью ее? Я скрывала от нее, что по-прежнему пытаюсь доискаться правды о своем происхождении.

Выдающийся профессор медицины, отдаленно на поминающий Матьё Амальрика, обнаружил наконец причины недуга Виктории — туманная аутоиммунная болезнь. Ее система боролась с собственными составляющими.

Каждая из нас по-своему сражалась внутри.