Надя ходила по кухне из угла в угол. Она только что вернулась от границы, где караулила битых два часа. Делала вид, что прогуливается. Воздухом дышит. Как будто ей вообще нужно дышать… Соболев не приехал! Что это ещё за фокусы? По Надиным подсчётам, он должен был приехать как обычно. По времени. Она старательно подумала о нём сколько нужно и пошла встречать. И… ничего. Сейчас Наде хотелось как следует разозлиться и что-нибудь натворить. Например, взять стул и швырнуть его в зеркало. Или перевернуть стол. Но как бы она ни думала о том, что злится, злится. Сильно злится! Как следует разозлиться не получалось. Она просто не понимала, что ей думать. Если Костя жив, он должен был прийти. Не мог не прийти. Значит он – что? Умер? Или… может быть, он решил наплевать на то, что испытывает к Наде, и вернуться в Москву? И не явился потому, что сейчас летит где-нибудь над страной, уже далеко от Красноярского края. Не из самолёта же ему выпрыгивать, в конце концов. Ну, или правда умер. Но как? От чего? И узнает ли она об этом? Да, если так, то это грустно. Надя попыталась почувствовать грусть – получилось тоже так себе.

В дверь стукнули. Это точно не мог быть Соболев – он бы просто не проник в деревню. Надя отодвинула щеколду и открыла дверь. На крыльце стоял Марк.

– Ты спятил? Два часа ночи.

– У тебя свет горит. Вот я и решил зайти. А спятить я теперь уже никогда не смогу. Вот не знаю, радоваться мне или огорчаться.

– Есть кофе, – подумав, сказала Надя, впустив его в дом. – Чай. И даже самогон – я от скуки нагнала литров десять. Мы можем выпить. Только эффекта не будет.

– Вообще никакого?

Она покачала головой. Конечно, вообще никакого. Из всех настоящих ощущений у них было только одно, но Надя уже начала его забывать. Чувство насыщения, когда в день равноденствия впиваешься зубами в живую плоть. До того, как они с Марком возвели деревню на пепелище, люди защищали не весь скот. Кого могли, забирали в дом. Кошек, собак, лошадей, телят. Дома защищали венками из осины. Такая защита прожигала до кости, если к ней прикоснуться. В дома попасть было нереально. Но половина скота оставалась в незащищённых сараях, вот там-то и можно было поживиться. А! Ещё однажды Наде повезло угоститься человечинкой. Это когда они с Ильёй сожрали его дочь, Зою.

Илья и Зоя были соседями Петра, сына Марка. Летом Илья умудрился поскользнуться в огороде после дождя и упасть плашмя, грудью прямо на штырь, торчащий из земли. Зоя в тот момент была в посёлке по делам, не знала о произошедшем. Живые ни черта не чуяли, кто жив, а кто мёртв. До тех пор, пока, выглядывая в окна из-за занавесок, не видели их, бессмысленно идущих по деревне в поисках пропитания в день весеннего или осеннего равноденствия. Зоя не успела узнать, что её отец мёртв. А Надя изменения в Илье почуяла сразу. Остальные тоже почуяли, само собой, но только она додумалась заранее договориться о предстоящем совместном обеде осенью. Зою не было жаль. К тому моменту Наде не было жаль и своих приемных родителей, но дело уже было сделано. Когда она вернулась с озера мертвая и растерянная, не понимавшая, как ей быть дальше, девушка призналась родителям. Тем и спасла их. А когда Илья отдал богу душу, от Надиной растерянности не осталось и следа. И никакого сочувствия. Пустота. В том месте, где раньше находилась душа, теперь была лишь чёрная дыра. Надя никогда не обсуждала это ни с кем из себе подобных, даже с Тамарой, но ощущения были интересными. Люди всё мучаются вопросом: есть ли душа? А где она? Надя о таких глупостях при жизни не думала. А вот умерла и узнала: где пусто за грудиной и рёбрами, там, видать, она и была. Душа.

Сейчас, после восстановления Позднего, люди с Гришиной помощью защищают в том числе и скотину. Ни в один сарай не войти. Разве что убежит у кого-нибудь глупая кошка, или собака. Но это редкость. Уже целый год Надя не чувствовала того, единственно доступного им, мертвецам, ощущения: когда впиваешься зубами в плоть, а она ещё живая. Тёплая. Дышит и пульсирует. И безумие, застилающее глаза и гудящее в ушах набатом, на мгновение отступает…

– Надь, ты оглохла, что ли?

– А? – она подняла глаза на Марка.

– Я говорю, если самогон не берёт, налей кофе, что ли.

– Хорошо.

Надя поставила чайник и спросила:

– Ты чего пришёл-то? Я так и не поняла.

– Да говорю ж тебе: не спится! Пошёл прогуляться, смотрю – у тебя свет горит.

И тут Надя рассмеялась. Марку показалось, что почти по-настоящему.

– Чего ты лыбишься?

– Знаешь… смешно! Спятил. Оглохла. Ты ещё и спать пытаешься – не спится, говорит. Не спится! Марк, ты чего, серьёзно пробовал уснуть?

– Ну… да.

– Сон – это физиологическое состояние! Ты физиологически мёртв. Чего ты ждёшь от своего тела? Что оно вдруг будет спать?

– Погоди… но то, что мы ходим, говорим, делаем всё… – он пытался подобрать слово.

– Бодрствуем, – подсказала Надя.

– Точно! Это же тоже физиологическое состояние. В нём же мы находимся. Значит, по логике, и спать должны. По крайней мере, если захотим.

– А ты захотел?

– Да нет, – пожал плечами Марк. – А чего ещё ночью делать-то?

Надя промолчала. Она насыпала кофе в кружку, залила кипятком, пододвинула Марку. Себе не стала делать кофе. Надя вдруг вспомнила Тамару. По ассоциации с кофе. И с Марком. Тамара кофе очень любила. Когда-то, очень много лет назад, наверное, любила и Марка, своего мужа. «Ты тоже его чувствуешь. Одиночество», – сказала она Наде однажды. Тамара была одинока долго, больше тридцати лет. Одинока, потому что Марк ушёл от неё к живой Соне. К ведьме. Надя так и не поняла своего одиночества – ей повезло больше. Родители не отвернулись от неё почти до самого конца. Потом был Соболев. Сейчас есть Гриша. А Марк, видимо, чувствует. С самого первого дня. Потому, что нету у него никого. И пришёл он к Наде не потому, что не смог уснуть, а у неё свет горел. А потому, что не знает, как в одиночку справиться со своим новым состоянием.

– Марк, ты прости… но я устала. Не рассчитывала принимать гостей. Говори, чего хотел, да я хочу побыть одна.

– Устала? Разве мы можем устать?

Снова вспомнилась Тамара. Да что она сегодня лезет ей всё время в голову! Тамара сказала ей незадолго до того, как всё случилось, что она устала. А Надя тогда спросила, как это возможно.

– Можем, Марк. Когда не понимаем, что дальше.

– Что у нас тут может быть дальше? Особенно у нас с тобой. Только вечная жизнь, и ничего больше. Главное, Гришу не спугнуть. Ведьмак нам сейчас особенно нужен. Чтобы никто не вздумал сюда даже сунуться! Я теперь ничего не смогу сделать для того, чтобы сохранить наше место в тайне. Я теперь невыездной.

Он говорил с Надей доверительным тоном, а она понимала, что Марк ей, по сути, больше не нужен. Ни ей, ни деревне. Белов нужен, да. А Марк – нет. И не станет она делиться никакими секретами с ним. Надя просто пойдёт утром к Белову и выяснит всё про бога Хроноса и намерения ведьмака. И если есть шанс отмотать назад, чтобы снова стать живой, – что же, Надя не против. Она больше не будет привязана к этому месту. Правда, тогда и Марк окажется снова живым. И ещё многие, многие люди, жители Позднего. Вернётся старая деревня, этой, новой, сегодняшней, не будет. Вот дьявол! Да почему всё так сложно-то? Получается, и Гриши не будет тут. И Соболева. С одной стороны, всё и все, а с другой – вообще никого. Никого нужного и интересного. Надя давно выпроводила Марка, потому что надоел и с ним скучно. И всё думала, думала о возможностях, которые открываются с помощью перемещений во времени. В конце концов она уже сама начала жалеть, что не может спать. Но до утра оставалось совсем недолго. А на утро у неё уже есть планы. Надя подумала о том, как это, почувствовать желание стать снова живой. И… не почувствовала. За окнами небо потихоньку приобретало предрассветно-серый цвет. Бескрайне серое небо, как вся Надина вечная жизнь в этой деревне.