Морозов не выдержал:

– Глаша, что ты с ним делаешь? Мне кажется, он сейчас сознание потеряет!

– Кажется – перекрестись! – зашипела на него ведьма. – Не мешай мне, я пытаюсь пробиться.

Соболев внезапно моргнул, застонал и спросил:

– Где я? Что происходит?

Андрей, который до этой минуты боялся спорить с ведьмой, вскочил с места и подошёл к ним решительным шагом:

– Хватит! Ты что-то делаешь с его разумом. Мы так не договаривались.

– Мы никак не договаривались! Я сказала, что сделаю всё возможное, но ты мешаешь мне работать!

Она отпустила Костины виски, он закатил глаза и мешком сполз на пол.

– Что с ним? – ужаснулся Андрей.

– Да ничего особенного! Просто обморок.

– Глаша, скажи честно, что ты делала? Кровь, травы какие-то… на виски ему давила. Ты точно приворот снимала?

Ведьма прошла к своему столу и села на стул. Потерла лоб усталым движением и сказала:

– Подними его, что ли… в кресло вон посади. Пусть немного побудет без сознания. Ему сейчас так будет легче.

– Объясни мне, что ты делала с моим другом? – нахмурил брови Морозов.

Но Соболева кое-как поднял и до кресла дотащил. Учёный не шевелился и ни на что не реагировал. В точности, как мешок с костями. Ну, тащат куда-то, и ради бога. Морозову было страшно. А что, если он не очнётся?

– Очнётся, – сказала ведьма. – Успокойся.

– Я что, вслух спросил? – удивился Андрей.

Аглая только рукой на него махнула. Потом жестом пригласила присесть и начала объяснять. Ей самой хотелось бы снять с Соболева приворот. Для Аглаи это был бы новый уровень магии. Редко кому удаётся снять чужие заговоры-наговоры. Плюс ко всему, она смогла бы смело считать себя сильнее, могущественнее Белова, а ведь он старше Глаши чуть не вдвое. Но, как уже было сказано…

– У вас ситуация, Андрюша, вдвойне непростая. Он приворожен к неживой женщине, если ты ничего не путаешь. В итоге получится следующее: я попытаюсь снять заклинание приворота с твоего друга, а в никуда-то оно не денется! Ему нужно проникнуть в ауру другого человека, того, к которому присушивали клиента. Но у вашей девушки ауры нет. И снять приворот в никуда я не могу!

– Но зачем же ты взялась?

– Я пыталась загнать это искусственно созданное чувство в самый дальний уголок сознания Константина. Чтобы оно просто там сидело и не высовывалось. Может, друг твой и чувствовал бы какой-то зуд, тягу, стремление, но очень ненавязчиво. Фоном. Где-то там, на задворках памяти. Вот что я пыталась сделать! И скорее всего, сделала бы. Если бы ты истерику не закатил.

– Так ему было плохо! Больно! А потом Соболев вообще начал память терять. Кто, говорит, я? Где я? Это что, нормально, по-твоему?

– Ну так я воздействовала на его сознание. Конечно, такие процессы бесследно, без побочных эффектов не проходят, – вздохнула ведьма.

Морозов выпучил на неё глаза:

– То есть он на полном серьёзе мог потерять память? И ты об этом знала, когда предлагала помочь?

– Ну… всю бы не потерял, конечно. Но какую-то часть мог бы, да.

И она развела руками в извинительном жесте.

Морозов от возмущения позабыл про страх. Он злобно посмотрел на Глашу и сказал:

– Ты же не думаешь, что мы за это заплатим? Приводи его в чувство! Быстро.

– Интересно, Андрей, а тебе когда-нибудь приходило в голову, какой смысл скрыт в слове «бесплатно»?

– Милая Глаша, я – журналист. С образованием. Не скрыт, а лежит на поверхности. Бес платит. Не надо пытаться переиграть меня в слова. Не получится. Верни мне нормального Соболева, и мы поедем. Чтобы я ещё раз…

Аглая усмехнулась, подошла к Косте и хлопнула у него над ухом в ладоши. Соболев дёрнул головой и открыл глаза:

– Получилось? Сняли приворот? – спросил он.

– Вставай скорее, пошли отсюда! – сказал Морозов.

– Нет, подожди… я понять хочу.

Андрей сообразил: Соболев не послушался его. Не бросился, сломя голову, выполнять то, что ему сказали. То ли действие дурмана закончилось само по себе, то ли хоть какой-то толк от манипуляций Глаши с головой ученого был. То, что Соболев больше не задавал пугающих вопросов, а задавал только логичные, тоже радовало. Морозов посмотрел на друга и покачал головой.

– Не вышло ничего, да? – грустно спросил Костя, выбираясь из кресла. – А почему я тут? Я же на стуле сидел?

– Я тебе всё расскажу в машине, – пообещал Морозов. – Прощай, Глаша. Прости за беспокойство.

Соболев выслушал друга и всю дорогу до дома молчал. А перед тем, как выйти из машины, сказал:

– Может, лучше было бы утратить часть памяти, чем быть привязанным к Наде?

– Ну ты серьезно, что ли? – огорчился Андрей.

– Забей! Шучу.

Ночью Андрей внезапно открыл глаза. Почему, и сам не понял. Снов никаких ему не снилось. Пить не хотелось, в туалет тоже. Он чувствовал себя очень бодро, так, будто вообще не спал. Морозов зажёг фонарик на телефоне и встал с кровати. Стараясь не скрипеть и не топать, осторожно открыл дверь и вышел в гостиную. Фонарик мазнул по дивану, на котором никого не было. Андрей хлопнул по выключателю, загорелся свет – точно, никого. Он прошёл к окну и выглянул во двор. Машины Соболева под окнами не было. Как он там сказал? Может, лучше было бы потерять часть памяти, чем… вот так? Быть привороженным? Привязанным. Соболев сказал, привязанным. Что делать? Ехать за ним? Ждать?

Морозов пошёл в кухню, нашёл сигареты и закурил. Не первый раз за эту неделю. Когда-то он по малолетству баловался куревом, потом всерьёз курил, потом бросил, но изредка дымил. Когда выпивал, или писал на острые темы, или хотел просто успокоить нервы. Эта история с Поздним и Соболевым началась по новой спустя год, и кажется, не собиралась пока заканчиваться. Он же её и начал! Ну, встретил Марка, ну и забыл бы об этом! Нет, понесло его на подвиги. Что же делать, думал Андрей, выдыхая едкий дым в кухонный потолок. Что? Ехать за Соболевым, или успокоиться и ждать дома?

– Зачем я тут опять? – Соболев смотрел на Надю во все глаза.

Она стала какой-то другой. Нормально меняться, если ты живой человек. Но как могла измениться Надя? В прошлый раз Костя не обратил внимания. В прошлый раз ему с трудом удалось переварить, что он в бессознательном состоянии переместился из квартиры Морозова в машину, и на машине в лес. На дорогу к Позднему. Тогда ему было недосуг всматриваться в Надю. Он был слишком шокирован происходящим.

Сегодня Соболев не водил машину в состоянии транса. Ночью он лёг спать и увидел во сне Надю. Она стояла у печки в доме Петра, пекла оладьи. Совсем как тогда, прошлой осенью. Красивая, модная, но хозяйственная. Девушка, которая скрашивала тоскливые дни Соболева в этом странном месте. Скрашивала-скрашивала, да и прокралась в сердце. Слова в корне чем-то похожие: скрашивать, красить, красться, красть… красота. Красивая Надя обернулась на звук открывшейся двери и, увидев Соболева на пороге, сказала:

– Кость, где ты ходишь? Остынет же!

И он открыл глаза. Сон был таким явным. Почти осязаемым. Соболев готов был поклясться, что чувствовал запах оладий. Он понял: надо ехать. Сейчас.

Костя, стараясь не шуметь, вышел из квартиры, бегом спустился по лестнице и пробежался до «девятки». Ключ поворачивал осторожно, чувствуя себя при этом полным дураком. Как будто, если аккуратно заводить двигатель, он заработает тише. Шёпотом. Но Соболев всё равно надеялся, что Морозов не проснется и не обнаружит отсутствие своего друга.