– Ну? Понял что-нибудь, пенёк старый?

– Не очень. Почему это у тебя?

– Когда Марк за ним пришел, мы сидели, разговаривали. Я почуяла их, и успела скинуть в рюкзак всё, что Марку нельзя было показывать. Микроскоп, вроде. Ещё какие-то мелочи. И телефон успела схватить. Слава Богу. Ну, вот и принесла сюда. Жду, когда за Соболевым подельник его придет, чтобы выручать. А пришёл ты. Ты за ним?

– Тамара… ты можешь объяснить мне, что всё это значит?

– Не могу. Просто, доверься мне. Не нужно тебе ходить к Марку. Я бы сама попыталась освободить Костю. Но там их двое. С оружием. Пока одного скручивать буду, вдруг нашумлю? Второй услышит и выстрелит в голову. Получится, что всё зря. А вдвоем справимся. Ты отвлекать будешь, или смотреть по сторонам. По обстановке, в общем. А я их оглушу. Или ноги переломаю. Лучше бы позвоночники, конечно. Но убивать нельзя, сам понимаешь.

– Мне трудно тебе довериться, Томка. Прости.

– Как хочешь. Эх. Была у меня надежда на Костю. Но видать так и придется куковать тут до скончания веков. Иди. Смотри только. Марк в курсе, что ты Косте всё рассказал. Ты своего дядю знаешь. И любовницу его знаешь. Иди, иди. Но хорошего не жди от этой встречи.

Захар, который было встал, сел обратно. Долго думал, подперев голову рукой. Чёрт его знает, как быть. Про сделку с Тамарой Соболев ничего не говорил. Но что они разговаривали – это очевидно из телефона. Голос Тамары звучал для Захара даже более узнаваемо, чем его собственный. Она не раскрывает, в чём тут её интерес. Если будет реализован план Б, придуманный Соболевым, Тамара отправится прямиком в ад. Какая сделка? Какая договоренность? Почему она не может объяснить всё нормально? Чтобы у него не осталось сомнений, что, доверяя ей, он поступает правильно. Внезапно Тамара встала, вынесла из комнаты ружьё, странно ухмыляясь.

– Я себя чувствую, как актриса плохого театра.

– Почему? – поинтересовался Захар. Ружьё его особо не напугало. Он понимал, что ей не нужно ружьё, чтобы прикончить человека. Тем более, старика.

– Потому, что несколько дней назад я уже выходила оттуда с этим ружьём. Дежавю. – Тамара присела к столу, держа ружьё в руке, на весу, как пушинку. – Помнишь, Захар, ты меня пристрелить хотел? Прицелился уже? Петька тебе тогда помешал.

– Откуда ты знаешь?! – ошалело выпалил Захар.

– В смысле – откуда? Я там была. Это в меня ты целился. Пожалел… не меня, Петьку.

– Так ты… помнишь?

– Конечно. Как в тумане, потому, что страшный голод сдавливает горло. Но так помню, да.

– Вот я дурак! Я жизнь прожил, уверенный, что вы в том состоянии не помните ничего.

– Это тебя утешало, да, Захарушка? Грело все эти тридцать пять лет? Что ты, когда в папу родного стрелял, он не в себе был, и не понял ничего. Что ты не в думающее существо выстрелил, а в зомби безумного? Так было дело?

Захар вдруг заплакал. Он не плакал, когда спустил курок. Не плакал, когда зарывал тело отца. Не плакал, когда уходил в никуда из Позднего. Не плакал все эти годы, которые прожил затворником. И вот когда его это догнало. Да так, что невозможно сдержать слёзы. И рыдания рвутся из груди.

– Я утешать не умею. – предупредила Тамара. – Но, если надо – поплачь.

Когда Захар вдоволь нарыдался, он вспомнил про ружьё. Кажется, она хотела что-то сказать, а он вдруг разнылся, как баба. Захар вытер слёзы, и поднял глаза на Тамару, готовый слушать. Она спокойно продолжила:

– Ты можешь застрелить меня сейчас. Сегодня никто не помешает. А я благодарна тебе буду. Потом ты пойдёшь к Марку, и будешь действовать на своё усмотрение.

– Или?

– Или делаем по-моему. Ждём вечера и вытаскиваем Костю. Только, я вас прошу… когда мы его спасем, – не откладывайте, что задумали. Если Марк узнает, что я помогла – может пристрелить. Наконец-то. Я только рада буду. Но вы тогда не справитесь. Ты же знаешь, что мы не спим?

– Нет.

– А Костя знает. Такие, как я, не спят в этой деревне. И если я не дождусь вас, сгину раньше – даже не пытайтесь ничего. Умрете страшной смертью. И застрянете тут. Ты понял, Захар?

– Я понял. Но ты уверена, что мы справимся?

– Вдвоем справимся. Причем постараемся сделать всё так, чтобы меня там не видели. Охраняют его люди. Один спит, думаю, второй дежурит. Вот Марк дурак всё-таки, скажи? Догадался бы кого из наших поставить – круглые сутки охраняли бы.

– Том, а много тут теперь ваших?

– Немного. Пятеро всего.

– Немного… а кто?

– Да зачем оно тебе?

– Хоть знать буду, кого я по делу на тот свет отправлю. А кого грехом на душу возьму.

– Ой, ну это вы с Костей между собой обсудите. Про грехи. А я считаю так: он сделал всё, что мог. Из деревни уезжать никто не хочет. Ну, и поделом, значит.

– Умирать за то, что уезжать не хочешь? Справедливо, ты думаешь?

– Они давно мертвы. Внутри. Тут всё застыло. – Тамара помолчала. –А вообще, мне всё равно, Захар. Мне главное, что я освобожусь от этого плена.

– А если есть ад? И ты попадешь туда?

– Ад хуже вечной жизни с небьющимся сердцем? С застывшей кровью? Когда ты не знаешь, что такое боль, и тебе на всё наплевать? Когда не чувствуешь вкуса еды и питья? Не можешь спать, а два раза в год заживо съедаешь любого, кто попадётся на пути? Когда даже поговорить не с кем? И все боятся тебя и шарахаются? Ад хуже этого? Ну, не знаю…

Надя попробовала несколько раз прикоснуться к решетке над своей головой, и обожгла руку. Марк, сволочь, что-то насыпал сверху. Какую-то шайтан-траву. Сейчас её сверху припорошит снегом, и не останется надежды ни на ветер, ни на какую-нибудь заблудшую голодную козу. А может и вовсе осину положил? Нет, она бы слышала. Судя по шелесту, именно траву. Господи, пусть её сдует, эту траву. И она выломает решетку. Ах, ну да. Господь не слышит таких, как она. Зачем Марк запер её? Что сказал родителям? Хотя, они, наверное, выдохнули с облегчением. И сколько ей тут сидеть? Она-то может и вечно, но какой смысл? Что хочет Марк? Никто, никто не придёт её спасать. Её прекрасный принц, который почти был у неё в кармане, теперь и слышать о ней не хочет. Для него она тварь. Мерзкое существо, пожирающее людей и животных. Как же она так облажалась с этой заслонкой. Послушала Тамару, которая говорила о собаке уничижительно. А пёс оказался героем. Надо было перегрызть ему глотку, а потом уже и Соболевым заняться. Что толку думать о том, что было бы? Теперь уже ничего не исправить. Надя закусила левую руку, а правой прикоснулась к люку. Рука задымилась, вой захлебнулся в прокушенном мясе и кости. Это ерунда, это сейчас затянется. Это даже не больно. Но, чёрт побери, как же её бесили все эти обереги, от которых дымилась кожа, и боль судорогой сводила всё тело. «Выберусь, загрызу ведьму» зло подумала Надя, обессиленно откинувшись на землю.

Другой пленник на мрачном чердаке неизвестно чьего дома думал о том, какого лешего Морозов ничего не делает, чтобы спасти его? Ведь он не вышел на связь по рации. Значит, в беде. Если только… не мог же Андрей так надолго застрять в Красноярске? Или мог? У Соболева заканчивалось терпение, он был не в состоянии, да и просто не хотел сидеть больше в этом чулане. Если рассказать всё Марку, приуменьшив масштабы надвигающейся катастрофы, он отпустит Соболева, или убьет? Ну, если даже и убьет – это и то лучше тюрьмы. А тут ужаснее, чем в самой распоследней тюрьме самого строгого режима. Главное, поменьше болтать о других: о Морозове, Захаре. И даже о Тамаре. Хоть она тоже не выручила его. Союзник, союзник! Никто не пришёл. Суки. Как же не хочется откровенничать с Марком, Боже мой! Но сидеть тут абсолютно без дела и додумывать свою участь Соболев больше не мог:

Вот Марк вывозит Соболева в лес, убивает, и закапывает в землю.

А вот Марк убивает Соболева в Позднем, и оставляет мучиться тут века.

А вот Марк держит Соболева под замком до весны, а потом выпускает на корм мертвецам. И они жрут его, разрывая на части и урча. И даже Тамара, потому, что голод сдержать невозможно.

– Я в Запрудный. Смотрите тут в оба.

– На ночь глядя?

– Надо так.

– Поняли, Марк. Езжай спокойно, мы следим.

На крыльцо выбежала Соня, догнала Марка уже у телеги.

– И долго ещё у нас в доме будет эта погранзастава?

– А тебе-то что? Сиди себе на кухне, твое дело подать-принести.

– Вот именно! Я уже устала готовить на ораву мужиков. И от того, что в доме всё время посторонние.

– Такое время, дорогая. Я о наших шкурах пекусь. И о твоей, кстати, тоже. Иди, иди. Мне ехать надо.

– Марк, что ты придумал? Никакой опасности нет. Этот мужик… он никто. Ну, если так боишься, убей его и закопай в лесу.

– Он не один. Вот когда его придут спасать, а мы их всех переловим – тогда и будем решать, что делать.

– Да ты сумасшедший! Как я раньше не поняла. Кто придёт его спасать? Ладно, ладно, да постой ты. – Соня вцепилась в поводья. – Хочешь, я заколдую его. И он отправится домой, а про нас и не вспомнит!

– Да вот же баба-дура! Отцепись, мне ехать надо. Я ей про Фому, она мне про Ерему. Никакого колдовства. У меня свой план. Но-о!

Марк хлестанул коня, телега уехала. Соня сжала кулаки. Ну, ладно. Я тебе ещё покажу, кто из нас баба-дура! Она пошла в дом, закрылась в спальне, достала черную книгу, череп, свечи, баночки со смесями и травами. Это она спасет деревню. Во второй раз. И тогда Марку придётся подвинуться. Она будет управлять Поздним на равных с ним. А то ишь, придумал. Место твоё у печи. Тамаре своей место указывай, козёл старый!

Захар отпрянул от окна, в которое поглядывал с тревогой, несмотря на запреты Тамары. Мимо проехал Марк на телеге. В сумерках было плохо видно, но это был Марк. Лица не разглядеть, но по осанке всё тот же, как и тридцать пять лет назад. Молодой мужик. Ладно, Захар, что теперь. Ты сам выбрал свою судьбу. Ты знал, что за пределами деревни старость и смерть. А Марк даже не подозревает про свою скорую смерть. Всё трясётся за свою молодость, всё спасает её. Разве это лучше? Вряд ли. На плечо легла рука. Черт, как они так бесшумно передвигаются!

– Ну, что? Чуть не засветился?

– Я успел отскочить.

– В твоем возрасте скакать вредно.

– Надоела ты, Том, возрастом меня тюкать.

– Я тебя в тонусе держу. Отвлекаю. Ты мне нужен бодрым и веселым. А смотри, как нам везёт, да? Марк убрался. Но это может быть ненадолго. Нужно идти сейчас.

– Сейчас? – ужаснулся Захар.

– Захар… я и одна могу справиться. А могу и не справиться. Скорее всего, ты просто на шухере постоишь. Соберись. Мы сделаем всё быстро. И тихо.

– Может собаку возьмем?

– Ну, конечно. Конечно, мы возьмем собаку. Которая не жрала четыре дня, и упадет где-нибудь от слабости. Или гавкнет, когда не надо. Пусть лежит. Идём.

Захар пошёл. Ему снова стало страшно, как в 1984м году. Он затосковал по своему дому с удобным креслом-качалкой; по своей кухне с большим холодильником и кухонным комбайном. По своим книгам. Даже по телевизору, и то заскучал. В груди ширилось сожаление: зачем он вообще вышел из дома? Стар он, людям помогать. Того и гляди сам будет нуждаться в помощи. Но, коли уж взялся за гуж…

Соня злилась, и поэтому возилась долго. Она в последние годы расслабилась, давно не колдовала. Злость и беспокойство тоже не самые надежные помощники в магии. Так… чего тут ещё не хватает? Ага. Ветки рябины. Она закуталась в платок, и пошла во двор. Сломала ветку, прислушалась… ничего. С некоторых пор в этой деревне по вечерам мертвая тишина. Когда она жила в лесу, очень давно, там и то звуков было больше. Соня прокралась в дом. В свой собственный дом она должна красться, уму не постижимо! Какие-то военные истории, хотя война прошла сто лет назад, да и тогда не имела к ней, к Соне, никакого отношения. Пленные в доме, караул с оружием. И она, заложница всего этого бреда. Автором бреда был её драгоценный Марк. Что она вообще в нём нашла? Одичала в лесу, вот и кинулась на первого попавшегося. Тьфу. Так… один улёгся отдыхать. Это хорошо. Второй сидит на ступенях лестницы на чердак. Она найдёт способ его отвлечь. И всё решит сама. Надёжнее магии ещё ничего на свете не придумано!

Тамара внезапно прижала Захара к забору, и закрыла ему рот рукой. Он выпучил глаза, она помотала головой, но руку убрала. Несколько минут они стояли, не шевелясь, потом скрипнула дверь, и Тамара отпустила его.

– Сонька выходила. – шепотом сказала она.

– Она там, что ли?

– А где ей быть? Это её дом.

– Ты не говорила, что мы идём в её дом.

– Да? Ну, забыла.

– Ты специально не сказала. –зашипел Захар. – Это их там уже трое минимум, а не двое.

– Зато там нет Марка. Идём!

Они очень тихо зашли во двор и приблизились к крыльцу. Захар бы уже давно споткнулся и нашумел, но Тамара держала его за плечо железной рукой, поддерживала и направляла. У крыльца она замерла, прислушиваясь:

– Один спит в комнате справа, один напротив нас. Не спит. Сонька где-то левее и в глубине дома.

– Как ты всё это… а?

– По стуку сердец. Значит так. Я сейчас забегаю и скручиваю того, что напротив нас. Быстро. Веревку взял?

– Взял, взял. Ты мне её ещё с утра всучила.

– Давай сюда. Я его вырубаю и связываю. А ты стой, смотри по сторонам. Если что, сразу дай знать.

– Если – что?

– Если проснется второй, например. Понял?

– Вроде да.

– Готов?

– Нет.

– Отлично. – хмыкнула Тамара. – Идём.

Соня всё смешала и заговорила. Кажется, вышло очень даже неплохо. Она налила зелье в небольшой пузырёк, и спрятала в карман фартука. С этими гостями она уже его даже не снимала. Столько приходилось готовить. Наверное, и спала в фартуке. Ну, вот пригодился на доброе дело. В платье-то карманов не было. Теперь нужно придумать, как отвлечь Николая. Иван спит, слава Богу. С ним бы точно ничего не вышло. А Коле она скажет… скажет, что застряла скоба на сундуке, и надо срочно посмотреть. Господи, да что она вообще мучается! Вот дура-то, правда, прости Господи. Она просто усыпит его. Соня взяла из коробочки щепотку дурман-травы, и пошла на цыпочках в коридор. Главное, ступать, как можно тише… не нужно лишних разговоров, не дай Бог разбудить Ваньку. Она подкрадётся, и усыпит Колю, сдув пылинки ему в лицо. А потом заколдует незваного гостя. Она очень умная и смелая, очень находчивая. Соня гордилась собой, как никогда.