– Хорошо. Садись.

Ничего себе новости. О чём им говорить. Хотя… пока неясно, что нужно ей, но Соболев уловил призрачную надежду на выгоду для себя. Главное, не бояться. Ну, он уже и не боится. Да, немного неприятно, что она тут сидит рядом. Но она же на него не бросается, и это главное. Въехали во двор, Соболев закрыл ворота и калитку наглухо, на все имеющиеся засовы. Открыл дом, и они вошли. Соболев впереди, за ним Тамара, замыкал шествие Гэри. В доме был страшный холод. С утра Костя сразу уехал и топить не стал, за день дом остыл. Сейчас он первым делом взялся за печь, заложил дрова, поджёг, и накатили воспоминания. Перехватило горло, голову укутало туманом. Он схватился за печь, чтобы не упасть, и простонал:

– Ну и твари же вы всё-таки. Какие же вы подлые твари.

– Дак ясно, что не люди. Я белой и пушистой не прикидываюсь. Да успокойся ты. Забудь. Было и было. Ты молодец. Выжил.

– Гэри молодец.

– Да. Недооценила я его. Каюсь.

– Что ты хочешь, Тамара? За каким ты пришла?

– Сядь. Успокойся. Тебе понравится, за каким.

– Ну. Говори. Понравится – сяду.

– А я в этом доме хозяйкой была. Ты знаешь?

– Знаю.

– Да. Ты ушлый. Всё, что надо разузнал. И что не надо. Короче, разговор у меня к тебе такой. Ты вообразил себя спасителем. Я ведь правильно понимаю? Решил избавить мир от великого зла. Я ведь не ошибаюсь?

– Ты думаешь, я буду с тобой откровенничать на эту тему? – изумился Соболев.

– А с кем ещё тебе откровенничать? Есть у тебя тут другие союзники?

– Союзники? Ты сказала – союзники? – Соболев раскрыл рот и шлепнулся на стул.

– Тебе не послышалось. Я сказала именно так. Хочу тебе помочь. Ну что, берёшь меня в союзники?

– А что требуется от меня? Что взамен?

– Ты ещё не понял? – усмехнулась Тамара. Вообще к ней Соболев относился почему-то гораздо спокойнее, чем к Наде. Мог думать почти как о человеке, и называть по имени. Хотя она и пыталась его убить, но хоть в штаны к нему не лезла. А это дорогого стоило. – Ты уничтожишь зло. А я часть этого зла. Меня ты уничтожишь тоже.

– Значит… она правду рассказывала? Ты пыталась себя убить?

– Было дело. Из того ружья, которое у тебя в подвале лежало. Ты его не потерял, кстати?

– Вот же, а… даже не заметил. Я и забыл про него.

– Это Петькино ружьё. Мне понадобилось, я забрала. – Соболев поднял руки, показывая, что не имеет претензий по поводу ружья. Тамара смотрела на него с выжиданием. – Так что ты мне скажешь, Костя? Сделаем важное дело вместе?

– Я согласен. Если это не ловушка.

– Да Бог с тобой. Нашлась добыча. Это честная договоренность.

– Ну, кто тебя знает? Ты пыталась меня убить. Помнишь?

– Меня подруга попросила. Подумав об этом после, я поняла, что сглупила. И очень рада, что ничего не получилось из этой затеи. Итак, ты жив, и мы друг другу поможем. Да?

– Да. Но у меня есть ещё одно условие.

– Какое?

– Ничего сложного. Ты расскажешь мне всё.

– Что именно?

– Всё сначала. По ощущениям. Как умирала. Как восстала из мертвых. Ну, и на вопросы ответишь. Годится?

– А я могу отказаться?

– Тамара… это последние твои дни. Считай, это последней просьбой. Только не умирающего, а к умирающему.

– К умершему. – хмыкнула Тамара.

– Будешь дважды умершей. Кажется, есть такой фильм.

– Это старый фильм. Я смотрела. Тут. У Петьки. У него есть кассета.

– Серьёзно? У меня так и не дошли руки посмотреть, что у него за фильмы.

– Обещаешь, что это мои последние дни?

– Тамара… неужели это правда? Неужели, ты устала?

– Уж поверь.

– Ладно. Я обещаю. Тем более, ты ведь мне поможешь. Ну, поехали. Я включаю диктофон. – Соболев воткнул телефон в розетку, чтобы не дай Бог не сел, и включил диктофон. Да уж. Богатый список аудиозаписей он привезет из Позднего. Для дурдома в самый раз. Если привезет. – Кофе? Или может пива?

– Есть пиво? Давай.

– Любишь пиво?

– Когда-то любила. После бани выпить кружку. Сейчас просто пью. Вкуса не чувствую, хмеля тоже. Но хоть понюхать…

– А запах чувствуешь?

– Гораздо сильнее, чем когда была живой.

Соболев достал им по банке пива, протер кружки, разлил. Сел. Приготовился слушать. О такой удаче он и не мечтал! Да, кстати. Он же может взять у неё кровь! Ох, чёрт, Соболев, ты идиот! Ты же мог исследовать кровь с молотка. Тебе тут на свежем воздухе вообще мозги выдуло, видимо.

Тамара понюхала пиво.

– Не такое, как я пила. Лучше. Благороднее, что ли. Словами трудно объяснить. Ну, в общем, неважно. Задавай свои вопросы.

– Ты расскажи всё сначала. А потом вопросы.

«Родилась я в 1918 м году. Мать моя умерла от туберкулеза, когда я была ребенком двух лет от роду. Вырастил меня отец. На фронт он ушёл одним из первых в райцентре. И почти сразу погиб. Больше никого у меня не было. На квартиру пришлось пустить эвакуированных. Все пускали. Это приказ. Близкими людьми мы не стали, терпели друг друга. На базар я ходила регулярно: выменивала вещи на еду. Там и встретила Марка. Выменяла папины инструменты на кусок мяса. Разговорились. Он предложил приехать к нему в гости. В деревне тогда стояло два дома. Сделаны были на совесть, по сей день стоят. В одном из них мы с тобой сидим сейчас. Строился третий дом. Я приехала, и как-то сразу спокойно тут себя почувствовала. Как дома после долгой отлучки. Марк свозил меня в райцентр, я забрала вещи. Приданого у меня ещё оставалось много. Нашила занавесок, белья. Навела порядок. Не сразу, но уступила Марку, начала с ним жить. Он сказал: «у нас тут своё государство, ты моя жена. Я за тебя отвечаю. Будем жить-поживать, деток наживать, и добра разного. С голоду не умрём, не бойся». Шла война. Но жили мы, по сравнению с прочей Сибирью, действительно неплохо. Марк умел устраиваться и вести хозяйство. Хоть и жил раньше в городе. Добро мы наживали, а детей долго Бог не давал. Уже давно было понятно, что с этим местом не всё ладно: люди, достигая отметки в тридцать-сорок лет, дальше не старились. Тогда и надо было уезжать отсюда. Бежать. Но очень мне было удобно за Марком замужем. Страсти не было особой. Страсть у него в другом месте была. Были, конечно, ссоры по поводу того, что дети не получались. Марк меня винил. А потом в 1959 м году я родила Людмилу. По календарю мне было уже за сорок, но чувствовала я себя едва ли тридцатилетней. Потом десять лет опять тишина, а Марк хотел сына. Наследника. И спустя десять лет родился Петька. Мы были… счастливы. Наверное. Когда Петька был маленький, Марк построил ему дом. Чтобы было, где жить, когда вырастет. Петя мне его отдал, я в нём и сейчас живу. На окраине. Тогда же Марк придумал, что детей нужно запретить, иначе будет перенаселение. Расширять деревню было нельзя. Одна улица кругом. Дворы у всех большие. А за пределами деревни уже другая земля. Не зря Соня к нам перебралась, вечную молодость блюдёт. Шалава.

Я знала, что у Марка с ней… но глубоко завязла в этом болоте. Коготок увяз – всей птичке пропасть. Да, что греха таить. Бессмертие соблазнило и меня. Человек слаб. Только не каждый, видать. Выросла Людка, встретила парня, полюбила. Милее вечной молодости он ей показался. Собралась уезжать. Тогда-то всё и случилось. Помню, как в тумане. По-хорошему бы отпустить с миром, да ездить друг к другу в гости. Только ведь Маркуша тайну нашу охранял, как зеницу ока. Подозрительно, если родители не меняются годами, а потом и десятилетиями. Он поставил Людке ультиматум: или она привозит жениха, мы принимаем его в наш дружный коллектив, и живут они тут вечно и без детей. Или пусть убирается насовсем, получив проклятия вместо напутствий. Людмила была настроена решительно. Жаль, мне не понять её. Ни тогда, ни тем более сейчас. Я была благодарна Марку за то, что взял меня женой и привез в свой дом. Но не любила никогда. Просто убежала от проблем сюда. А дочь моя уехала из тихого места навстречу проблемам, и ни минуты не раздумывала. Марк не позволил нам попрощаться. Запер меня в комнате, а её выгнал. Такого я даже от него не ожидала. Последнее, что я помню из той жизни, как горит моя голова. Я упала на кровать, а дальше темнота».

Её можно только пожалеть. Она не человек. Ходячий труп. Нечто. Тварь из преисподней. Но, кроме жалости, Соболев ничего не чувствовал. Вышла баба замуж. Да… знала бы, где упала. Видимо, подошло время вопросов:

– А с какого момента ты снова себя помнишь? И каким было это ощущение?

– Я просто открыла глаза и поняла, что меня ничего не беспокоит. Ни внутри, ни снаружи. Это было странно. И я попробовала нащупать пульс. Пульса, как ты понимаешь, не было. И меня это не испугало. Я попробовала ещё: на шее, в паху. Ничего. Я встала, как будто просто вчера легла спать. Ни слабости, ничего неприятного. Мне было… никак. Где-то я понимала, что, наверное, умерла. Но почему тогда я ходила? Я пошла на кухню за ножом, чтобы проверить чувствительность.

– Я также проверял.

– Это логично. Я успела резануть руку до прихода соседки, и не почувствовала ничего. Кровь не текла, как бывает при порезах. Выделилась густой субстанцией, а потом рана затянулась, и даже пятнышка не осталось. Пореза на коже тоже не было видно. Я подумала, что точно умерла. Значит, я призрак, и меня не будут видеть люди. Тут вдруг подумалось, что призраков на этой земле быть не может, Соня постаралась. И в этот момент зашла Катя, закудахтала надо мной, отвела на кровать. Сказала, что я ещё очень слаба, и мне нужно лежать. Мне было смешно: слаба. Я чувствовала в себе силу голыми руками сломать Кате хребет. Но она не должна была об этом знать. Я поблагодарила её за заботу, и постаралась как можно натуральней вернуться к нормальной жизни. Чтобы никто и ничего не заподозрил. Когда через несколько дней со столба свалился Тимофей, я знала, что он не выжил.

– А он знал?

– Да знал, конечно. Ты меняешься внутренне. Перестаешь получать вкусовые ощущения от еды, например. Нет, если нужно, я могу есть еду. Вот, пиво с тобой пью. Но вкуса не чувствую. Ты становишься сильным, как чёрт. И равнодушным ко всему. Ты думаешь, он мог такое не заметить? Я так не думаю.

– Но между собой вы это не обсуждали?

– Не пришлось. Может быть, если бы не события той ночи, мы бы потом и пообщались. Но Тимка погиб. И я могла. Петька спас.

– Марк тоже не позволил тебя пристрелить.

– Да? Не знала. Когда это?

– Когда они всей деревней прятались у Сони. А ты их найти не могла, потому, что Соня защиту поставила на дом.

– Что не могла никого почуять, помню. Какую-то животину сожрала. И поняла, что надо замести следы, и сделать вид, что ничего не помню. Авось прокатит. И прокатило ведь. До сих пор многие думают, что мы и сами не понимаем, что с нами.

– Я думаю, вы просто все тут делаете хорошую мину при плохой игре. А на деле все всё понимают.

– Может ты и прав. Мне всё равно. Ну, вот примерно так. Какие еще вопросы?

– А в остальное время… так сказать, в мирное, вы что, не способны сожрать человека или животное?

– Да, почему не способны-то? Просто голод приходит только два раза в году. Безумный голод. А в остальные дни его нет. – Соболев поневоле содрогнулся. – Да не дрожи ты! Зачем мне, к примеру, жрать тебя? Ты мне ничем не досадил.

– Так. Про еду я понял. А что со сном?

– Мы не спим.

– Совсем?

– Да. Могу лечь полежать. Сделать вид, что сплю. Но не сплю.

– Почему температура тела у вас нормальная?

– Вот этого я точно не знаю. Вообще, если мерить нам температуру – градусник просто не срабатывает. Температура на шкале не набегает ни на градус. А вот почему мы теплые на ощупь – без понятия.

– Расскажи про равноденствие. Что происходит? Почему в другие дни этого нет?

– Смотри. Я могу мыслить, и рассуждать логически. И не чувствую потребности в еде. А в эти ночи способность мыслить исчезает. А, точнее, её вытесняет голод. Зверский. Нестерпимый. Сдержать его невозможно. Хочется именно мяса. С кровью. Свежего. Наесться не получается. Иногда почти до рассвета ходишь и жуешь. Только успеваешь потом прибрать за собой. Слава Богу, сил много. Поэтому, это просто и быстро.

– А бывает, что нечего есть?

– Обычно, животных оставляют. Всех в дом не спрячешь. Животные тоже хорошо. – Тамара щёлкнула зубами, Соболев вздрогнул.

– Ну, вот нет животных! Ломитесь в дома? Пытаетесь достать людей?

– Были попытки. Но они всякой растительностью ограничивают нам доступ. Да тебя Петька-то поди проинструктировал!

– Ну, осину оставил. И что?

– Так она заговоренная! У нас тут ведьма своя, если ты ещё не понял.

– А к ведьме у тебя личные счеты, как я погляжу.

– Ну… не без этого.

– Готова сама умереть, чтобы её уничтожить?

– Костя, я давно готова. И давно умерла.

–Важный вопрос. Есть какая-то сила, объединяющая вас? Какая-то вышестоящая сущность?

– Нету, Костик.

– Разве это возможно? У всего на свете есть происхождение. И у вас должно быть что-то…

– Какая-нибудь мать всех тварей? Ты это имеешь в виду?

– Ну, возможно…

– Тогда, это Соня. Она тут начудила.

– Но Соня – человек?

– Сонька-то… живая, да. Сволочь.

– Тамара… а мальчишек осенью две тысячи четвертого… того?

– Да. Мальчиков нету. И чего полезли… темнело уже. Все по домам попрятались. Голод выгнал нас на улицу, и тут такая удача.

– Ужас. Ужас!

– Следить надо за детьми!

– Я тебе то же могу сказать.

– Ладно уже. Это друг твой волнуется? Его товарищи были?

– Откуда ты знаешь? – поразился Костя.

– По крайней мере, теперь он может успокоиться. Нету нигде тех пацанов. Ни рожек, ни ножек. Охота тебе гадости эти перемалывать? Давай сменим тему. Думаешь, я кайфую от того, что такая? Пришла бы я к тебе тогда союзничество предлагать?

– Я понял. Давай сменим тему.

– Ещё вопросы есть?

– Про Надю. Марк её правда пристрелил?

– Не знаю.

– Знаешь.

– Это вопрос не про меня. Ты говорил, что я должна рассказать о себе.