– Привет, скиталец. Как дела?

– Тань, скажи мне… а почему у нас нет детей?

– У нас нет детей потому, что ты их не хотел. – подумав, ответила Таня.

– А ты у меня спрашивала? Хочу ли я их?

– Конечно.

– А почему я этого не помню?

– А что ты вообще помнишь, Соболев? Кроме своих недоразвитых объектов исследования. Их, я уверена, ты помнишь все. И по порядку. Слушай, а может ты не хотел детей, потому, что всю жизнь имел дело с нарушениями развития? И боялся, что мы родим уродца?

– Таня, сейчас можно всё, что угодно говорить. Вали всё на меня. Я не хотел. А ты в нашей семье присутствовала?

– Да, Костя. Я присутствовала. – грустно сказала Таня. – Только ты меня никогда не замечал.

Ему хотелось для надежности ещё позвонить маме. Спросить, что с ним не так. Почему он, прожив в браке пятнадцать лет, не обзавелся потомством. Ей-то разве не хотелось стать бабушкой? Почему она не напомнила сыну, что ему уже неплохо бы и продолжить род. Мать была акушером-гинекологом, отец – психиатром. Соболев традиций не нарушал, закончил мед. А потом с головой ушел в прогрессивную науку будущего. Тератологию. Как прекрасно изучать патологии, находить причины их появления, искать способы предотвратить патологию развития плода. Чувствовать себя почти что Богом. Может и правда, практика была лишней? Насмотрелся и не захотел рисковать? Соболев, да ты просто никогда не задумывался о детях. Вот и всё. Задумался сейчас… почему? Потому, что оказался в месте, в котором всё перевернуто с ног на голову? Люди не умирают и не рождаются? А если умирают, то… думать об этом теперь не хотелось. Он измарался слишком сильно. Бог знает, когда он снова сможет почувствовать себя человеком…

Соболев проверил баланс на банковском счету. Деньги пока были. В достаточном количестве. Достаточном для чего? Соболев, это очень, очень нехорошие мысли. Но он был готов потратить все оставшиеся деньги, если потребуется. Теперь осталось заручиться поддержкой Андрея. Он журналист, у него получится найти нужного специалиста. Костя решил пару вопросов по телефону. Продлил отпуск за свой счет, побеспокоился, как здоровье родителей. Договорился с Андреем, что заскочит за ключами, и поехал к нему домой отдыхать. Около седьмого дома по улице Горького выгулял как следует Гэри, и зашел в квартиру. Его с порога потянуло снова в ванну. Соболев, успокойся. Эта грязь внутри. Ты не отмоешь её в ванной. Она отпадет сама. Растворится. Может быть. Потом. Очень сильно после. Сейчас придется терпеть. И пить тоже нет смысла. Ложись, отдыхай, а вечером будет серьезный разговор с другом.

Когда Морозов приехал с работы, Костя не только успел выспаться, но и убрал на кухне следы вчерашних поминок – а как это ещё назвать – и приготовил макароны с сыром.

– Слушай, я давно тебе предлагаю, переселяйся ко мне. Вторая комната свободна.

– Ты особо не радуйся. Кроме макарон с сыром я ничего готовить не умею.

– Не может быть!

– Нет, ну по рецепту-то и заяц приготовит. Но книгу с рецептами я в Позднем оставил.

– Останешься?

– Сегодня да.

– А вообще?

– Уеду.

– В Москву?

– Почему в Москву? В деревню. Я отпуск продлил.

– А там тебя уже поджидает сельский совет с вопросом: что делать с человеком, который слишком много знает. Да? А тем более ты там писателем назвался. Вдруг ты про них напишешь? Опасен ты для них, друг мой Соболев, опасен. Как и они для тебя. Отступись. Продумаем план, что делать.

– А что ты думаешь тут можно сделать?

– Ну, не знаю Общественность привлечь. Силовые структуры. Надо думать.

– Привлечение общественности грозит нам дурдомом. Вот в этом я уверен точно.

– Ну, будем думать. Не так, так эдак. Но не нужно для этого туда ехать! Особенно сейчас.

– Я уже придумал. Запасной план. И мне нужна твоя помощь.

– А основной? Придумал?

– Основной менее надежный. Но я придумал и основной.

– Слушаю.

– Я поговорю с живыми.

– Ты понятия не имеешь, кто из них живой! Ты спал с женщиной, уверенный, что она живая. С кем ты будешь говорить?

– В первую очередь, с Марком. Я попробую убедить его, что рано или поздно всё закончится плохо. Неизвестно еще, насколько плохо. И что единственный вариант, уехать всем живым.

– И оставить всех НЕживых? Чтобы они там что? Белок в лесу хомячили?

– Они не ходят в лес.

– Тем более. Они даже в лес не ходят.

– Нет. Неживых нужно застрелить.

– Всех?

– Нет, блин. Женщин, детей и стариков не тронем! Конечно, всех.

– Никто. Никогда. На это не согласится.

– Я попробую. А ты пока слушай план Б.

План Б, как и ожидалось, поверг Морозова в ужас. Но, немного успокоившись, он согласился: это хороший и надежный план. И даже предлагал перейти сразу к нему, минуя иллюзорный план А. Но Костя попросил Андрея пока найти по своим журналистским каналам нужного человека в помощь плану Б, и сказал, что готов платить. Последнее отдать готов. Морозов пообещал найти.

– А вложиться не смогу, извини. Сам понимаешь, какая у меня тут зарплата.

– Не парься. Всё в порядке. Я заказываю праздник, я за него и плачу. Сегодня переночую у тебя, ладно?

– Я тебя жить зову, что ты ерунду спрашиваешь. Ты собаке макарон давал?

– Черт. Совсем забыл. А во что положить?

– Да во что хочешь. Я не брезгливый. Помою потом.

Они покормили Гэри, и Андрей засел за компьютер поработать. А Соболев взял книгу, но едва открыв, снова уснул. Как будто год не спал, а не несколько ночей. Он старательно не думал о Наде, но она лезла к нему в голову. Проклятая и красивая. Видимо, организм отключался, чтобы не думать о ней. Не вспоминать.

Марк снизошел до визита в дом Василия. Обычно он посылал кого-то из соседей, чтобы передали: старший зовёт. Но дома была вечная Соня. И он решил, что лучше сам сходит. Василий, пользуясь тем, что приход снежной зимы задерживался, уехал в Запрудный. Может оно и к лучшему. С бабами будет проще разговаривать. Вообще, с отъездом Пети он остался совсем без поддержки. Никак не ожидал Марк, что даже его собственный сын от него сбежит. Ладно, Захар. Но Петька…Он по-прежнему был в Позднем за главного, и у него была Соня, а уж её-то все побаивались. А всё-таки как страшно остаться без брата, сына, без племянника. Не с кем обсудить важные вопросы. Ну не с Сонькой же обсуждать, в конце концов? Не на кого опереться. Он еще при Петьке иногда уезжал в лес, туда, где они с Захаром похоронили Тимофея. Садился на корточки, рассказывал, что его тревожит. А в ответ тишина. И не мог сдержать Марк слёз. Теперь и вовсе один остался. Что ему, прописаться в лесу? Жаловаться покойному брату, как непросто ему живется со вздорной Соней. Как одиноко ему без близких. Как иногда наползает усталость за все сто с лишним лет. И подкрадываются грешные мысли, что может и ему пора уехать? Бросить всё и всех, и уехать. Как Захар, как Петька. А то неровен час случится какая-нибудь оказия, и превратиться он в нечисть. Чего-чего, а этого Марк точно не хотел. Интересно было то, что в лесу дышалось свободно, и мысли об отъезде не казались ему такими уж дикими. Но стоило вернуться домой, и клетка будто захлопывалась. Рядом с Соней такие желания его не посещали. Точно приворожила, змеюка. И что с ней сделать? Над Соней Марк не был хозяином. Никогда не был. Чёртова баба. Вот сейчас ещё к одной надо идти. Не может он игнорировать неприятности. Ответственность, чёрт бы её побрал. За всю деревню. Как же он устал.

– Ну, рассказывай, – обратился Марк к Наде, едва вошел, – куда это твой кавалер на таких скоростях вчера отбыл?

– Марк… ты только не психуй. В общем, он узнал, что я… – Марк тяжело опустился на стул.

– Я не хочу это обсуждать. Что ты. Что ты вообще такое. Я хочу понять: как? Как узнал?

– Он позвал меня гулять. А я… отказалась.

– Ну, отказалась и отказалась. Ты же не обязана. Что за бред?

– Там… весь разговор был так построен. Проверка была, в общем. Он меня проверял.

– Повод дала, значит. Не проверял, не проверял, а потом что? Нашло на него что?

– Марк, я всё исправлю!

– Очень интересно, как?

– Ну, тут вариантов немного…

– Ты что? Идиотка совсем? Его искать будут. Мало ли кому он наболтал, что едет сюда.

– Ну, будут искать. Найдут. А он им скажет: хочу жить тут. Нашел свое счастье. Ничего другого он уже и не скажет.

– Юля, ты слышишь, что говорит твоя чертова девка? Мы не убиваем людей. Я запрещаю тебе!

– Ну, так вы и не убивайте…

– Я тебе сказал. Послушай меня, постарайся понять и все запомнить. Если ты умножишь наши беды… а ты именно это собираешься сделать. Если ты добавишь в нашу деревню ещё одну тварь, такую же, как ты… я лично перестреляю вас всех. И весны дожидаться не буду. Просто соберем вас, и продырявим ваши гнилые головы. Это ясно?

– Марк, ты не прав… ну ЭТО всё равно есть, тебе некуда деваться. Свершившийся факт.

– Но специально никто не создавал мне тут эти факты. Как получилось. А специально я не позволю. Я предупредил!

– Может он сам упадет и сломает себе шею. В погреб упадет.

– Надя… я ухожу. Оставь свои безумные затеи. Или я очищу деревню от вас. Всех, до последнего истреблю.

– И что? Думаешь, новых не будет? Да тебя это тоже может коснуться. Как коснулось твою жену. С кем угодно может случиться смерть. Никто не застрахован. И не я виновата, что продолжаю БЫТЬ. Скажи спасибо своей ведьме!

– Умная стала, смотрю… спорить со мной будешь? Я предупредил. А ты делай, что хочешь. Юля, ты слышала? – Марк пошел к двери. – Потом не обижайся.

– Всё поняла, Маркуша, не серчай. Я с неё глаз не спущу. – пролепетала Юля Марку в спину.

– Маркуша, я с нее глаз не спущу. – передразнила Надя, сжав кулаки. – У-у-у, сволочь!

Она вошла без стука. Что за церемонии, в самом деле? Это всё осталось в прошлой жизни. Просто в жизни. А в смерти всё просто. Почему у них не работает этот прием, как в кино? Укусил человека, и тот обратился. Ну, вот не работает, и всё тут. Потому, что они не пойми кто. Не зомби, не вампиры. Какой-то побочный продукт хреновой черной магии. А если бы так работало: укусил-обратил, она бы первым делом кусанула Соню. От всей души и со всей силы. Руку бы ей прокусила. Или вообще, голову. Надя вошла в кухню. Никого. Может быть, Тамара в комнате? Шьет? Вяжет? Читает? Она прошла дальше. Тамара смотрела в окно.

– Привет. Всё нормально?

– Всё нормально.

– И что ты там такого увидела?

– Просто стою. – Тамара еще немного поглазела в окно и повернулась. – Проходи. Может, кофе попьем?

– Всё равно, вкус не чувствуется.

– Ну… просто так хотя бы.

– Давай попьем. А ты что такая, Тамар?

– Какая?

– Тихая какая-то…

– Да я никогда особо громкой не была. – Тамара сняла турку с печки, разлила кофе. – Я устала, Надя. Я ужасно, чертовски устала.

– А разве мы можем… устать?

– Сколько тебе лет? В этом виде?

– Чуть больше двух.

– А мне тридцать пять, Надя. Я ужасно, ужасно устала.

– Не знаю. Я почти ничего не чувствую.

– Не ври мне. Ты его тоже чувствуешь. Как и я. Как и мы все.

– Кого?

– Одиночество. – Тамара подняла голову, словно собралась выть. Но не завыла, а вцепилась в стол со всей силы. Стол треснул. Сломался палец. Надя взяла её за руку, потянула за палец. – Оставь. Само заживет.

– Но так быстрее. Давай поправлю.

Тамара сама вправила кость, подперла рукой подбородок, посмотрела Наде в глаза.

– Ничего. Ничего уже нельзя поправить. Я на днях забрала из своего старого дома, из погреба, ружьё. То ли Петькино, то ли ещё Марка. Не помню, чьё.

– И что?

– Попробовала выстрелить себе в голову.

– И что?

– Чего ты, как попугай: что, что. И не смогла.

– Слава Богу.

– Думаю, Бог тут точно не при чем. Я думала, смогу. Мне ведь не страшно. Ну, устала я. Пора заканчивать. А не смогла. Почему-то.

– Может у тебя чувство вины? Ну, за кого-нибудь? – Тамара рассмеялась низким смехом.

– А у тебя? Есть такое чувство? Или бывает?

– Да нет, конечно.

– Вот и у меня нет. Ни вины, ни страха. А выстрелить не смогла. Прокляты мы, Надька. Даже убить себя не можем. Петька, щенок малодушный. Трус паршивый. Не дал Захару убить меня.

– Представляешь, они думают, что мы ничего не помним. – усмехнулась Надя.

– Идиоты!

– Да уж. Но ты можешь попросить кого-нибудь. Если уж так устала. Марка попроси. Он поможет.

– Поможет он. Жди. А может и не надо уходить? Может судьба ещё даст шанс поквитаться за всё? С Марком. С Соней.

– Вот именно, Томочка. Не надо. Будь! Ради мести. Месть – очень благородная цель.

– Ну, спасибо, подруга. Поддержала. Рассказывай. С чем пришла?

– С чего ты взяла?

– Да ладно тебе. Мы может человеческого больше и не чувствуем, но по-своему всё видим.

– Да. Тамара, мне помощь твоя нужна. Сходишь со мной к Пете в дом?

– Сейчас?

– Нет. Не сейчас. Когда Костя приедет. Я его отвлеку, а ты сделаешь то, о чем я попрошу.

– Хорошо, сходим. – Тамара подумала. – Зачем он тебе?

– Ты забыла? Про одиночество?

– Да. Это точно. Мой приходит раз в месяц. Не надо ли тебе, Тамарочка, чего-нибудь. Интересно, что он думает мне от него может быть надо. Повинность отбывает. Смотрит на меня, как будто я прокаженная. Подойти боится.

– Попроси супружеский долг.

– О, да-а-а-а.

– Я пойду к себе. Как он приедет, сегодня, или завтра, я за тобой зайду.

– Договорились. Не волнуйся, всё получится. Только вот…

– Что?

– А если он вообще не вернется сюда?

– Вернется! Я точно знаю. Меня только смущает эта его собака…

– Это Петькина собака, она ко мне привыкшая. И вообще, они нас боятся. Собаки, кошки. По поводу собаки можешь не волноваться. Ленивый жирный валенок, а не собака. А думает, что он умный и сильный. Ха!

– Надеюсь, ты права…

Хозяйство Петино было на месте. Лошадь спокойна и накормлена, спасибо соседу. Дом цел. На въезде в деревню его тоже не встречали с топорами и вилами. И чего Морозов такой паникер? Сам боится и его напугал до смерти. Соболев постоял около лошади в сарае, раздираемый сочувствием к ней и желанием заняться своими делами.