– А ты бы хотела так?

– Как – так?

– Уехать отсюда со своим женихом.

– С ка… каким женихом? – потрясенно спросила Надя.

– Со мной. В Москву. Хотела бы?

– Костя… ты меня прости. Но, нет. Я не хотела бы.

Сказать, что Костя удивился – это ничего не сказать. Не хотела бы? Замуж выйти, и в Москву уехать не хотела бы? Зачем она тогда вообще к нему пришла. Или… она не хотела бы из-за этого их мифического бессмертия? Надя между тем продолжала, сложив руки на груди.

– Меня как отец… ну, Василий, привез сюда, так я больше никогда не выезжала за пределы Позднего. Дальше леса и озера нигде не была. Ни разу. У меня… у меня психотравма. Детская. Я боюсь туда. Мне всё кажется, что там цыгане. Болезни. Попрошайничество. Грязь. Голод. И… смерть. Ну, это я уже потом поняла, что тут я даже от смерти застрахована. Не знаю, насколько. Может быть, навсегда. А в детстве я просто помнила, как меня бросили умирать. И только тут я чувствовала себя в безопасности. И чувствую. Ну, нет тут телефонов никаких. Интернета вашего. Телевизора. А зачем это всё? – горячилась Надя. – Разве всё это делает человека счастливым? Нет. Человека счастливым сделать может другой человек. Ты меня, я тебя. И вовсе необязательно отсюда уезжать. Костя! Ну, нам же хорошо вместе. Разве нет?

– Я не совсем понимаю, к чему ты клонишь?

– Ты мог бы остаться тут. Навсегда.

– Что-о-о-?

– А что такого я сказала? Или ты можешь меня звать с собой, а я что? Не могу просить тебя остаться?

– Нет, просить ты можешь. Сколько угодно. Но я никогда тут не останусь. Я приехал сюда на время. Думал, на пару недель. Возможно, я задержусь. До весны. Но я не буду тут жить. Это исключено!

– Но я не понимаю… ты писатель. И какая разница, где писать книги? В Москве, или в глухой деревне? Никакой, ведь правда же? Ну, подумай сам! Зато здесь…

– Я знаю, что ты хочешь мне сказать! Зато здесь я не буду стареть. Так?

– Но ведь это правда! Так и есть! Не будешь!

– А кто тебе сказал, что я мечтаю об этом?

– Все мечтают!

– А я нет!

– Ты странный… – Надя потерла нос, подумала. – И даже ради меня не можешь остаться?

– Не могу. Извини.

– Я думала, тебе хорошо со мной…

– Очень! Очень хорошо. Но…

– Ну, что же. Давай будем вместе, пока ты тут. Это лучше, чем ничего. Я рада, что встретила тебя. Жаль, что не получится навсегда. Но ничего страшного. Я понимаю. Нет, точнее, я совсем тебя не понимаю! Ну как можно не хотеть жить вечно?

– Надя. Тут творится какая-то чертовщина. Много лет назад безумная ведьма совершила обряд над землей, где были заживо сожжены люди, и теперь призраки погорельцев не беспокоят живых. Но стало ли лучше? Эта вечная молодость… на чем она держится? Откуда вы знаете, что произойдет, если вдруг заклятие потеряет силу. Нарушится как-то. Да мало ли… я в этом не силен. Но просто представь. Хлоп, и что? Все, кому больше ста лет – что? Рассыплются в прах? Разложатся на месте?

– Что ты придумываешь какие-то ужасы?

– Я просто предполагаю.

– Да почему что-то должно рухнуть? Три четверти века всё держалось, а тут вдруг раз и обвалится? С чего?

– Ну, допустим. Кто-то более могущественный, чем Соня, обратит её заклинание. А?

– Кто? Что ты задумал?

– Я ничего не задумывал! Пока. Я просто объясняю. Что может быть в теории. Предполагаю.

Надя отодвинулась от него.

– Значит, Соня с Марком правы? Ты приехал навредить нам?

– О-о, Господи! Ты вообще способна абстрактно мыслить? Или во всем ищешь злой умысел?

– Костя, а зачем ты вообще приехал сюда?

Соболев решил пойти другим путем. Ему не хотелось обострять отношения, всё было так прекрасно. Сексуально. Горячо. Нежно и тонко. Ему действительно никогда и ни с кем не было так легко и хорошо, как с этой девушкой. Может быть, со временем, ему удастся убедить Надю уехать с ним. Может быть, она так привяжется к Соболеву, что выберет его, а не вечную жизнь в деревне. Он вдохнул, выдохнул, и вкрадчиво шепнул:

– Я приехал, чтобы найти тебя. – поцелуй. Темнота. Тишина. Но потом всё сначала, потому, что как не прекрасно людям в прикосновениях, а всё равно их упрямый разум гнет своё, едва вернется на место.

– Надя, ну может быть мы как-то будем друг к другу приезжать, например. Если ты не хочешь совсем покидать деревню. А?

– Приезжай. Я буду счастлива. Буду ждать.

– А ты ко мне? В Москву? Ну, хотя бы на несколько дней. На самолете это быстро. Не успеешь сильно постареть. – Соболев хихикнул над удачной шуткой, и потерся носом об Надино плечо. Девушка лежала, вытянувшись в струну. Напряжение ощущалось даже на коже. Да что такое? – Надя… слышишь?

– Я не приеду. Ну не выезжаю я. Услышь меня.

Соболеву стало не по себе. Не сразу. Дискомфорт вцепился в пальцы ног колючей проволокой, и пополз вверх, разрывая ткани.

– А поехали завтра со мной в Запрудный?

Надя молчала. Соболев вскочил, включил свет, натянул штаны. Девушка на его кровати смотрела в потолок не мигая.

– Надя. – никакой реакции. – Надя, ответь мне! Поедешь со мной в райцентр? В кино сходим. В кафе. Погуляем. Слышишь? Отвечай.

Соболев начал вкрадчиво и тихо, а сейчас почти кричал. Надя зажмурилась, сложив руки на груди крестом, как будто защищаясь.

– Нет. Не поеду. Нет!

– Может быть мы прогуляемся до озера? – Соболев всё пытался удержаться на тоненьком волоске. Колючая проволока уже доползла до горла. Еще немного, и она разорвет его череп. И тогда Соболев обрушится на пол грудой кровавых лохмотьев. Надя замотала головой, не открывая глаз.

– Нет. Нет. Не-е-ет!

Костя сел на корточки, прислонившись к стене. Подержи меня немного, стена. Будь другом. Сам я сейчас не справлюсь. Ну, прости! Голова кружилась, тошнота заполнила шею и грудь. Соболев боялся заговорить. Он с детства не любил рвоту. Его не тошнило даже в анатомичке. А вот сейчас…

– Блядь. Дьявол. Уходи… скорее уходи отсюда.

– Костя. – Надя собирала свою одежду с пола. – Ты не так всё понял.

– Быстрее!!!! Пошла вон. Ну! – в комнату заглянул алабай, и глядя на Надю, зарычал. Соболев не смотрел, как она одевалась. Как уходила. Всё это время он просто пытался побороть тошноту. Главное не блевать. Это ни к чему. Ты не так всё понял, Костя. Костя, так ты всё понял так, или не так? И, главное, что делать сейчас? Топить баню? Ночью?

Соболев вышел в кухню и, встав на колени, макнул голову в ведро с водой. Или он так и приполз сюда на коленях? Помнилось смутно. Кажется, он собирал всю еду, приготовленную Надей, и скидывал в пакет. Завязал на пакете узел, вытер каким-то полотенцем воду, текущую по лицу и шее. Позвал Гэри. Вышел из дома. Была ночь. Ну, да и ладно. Он на негнущихся ногах зашел в сарай, убрал за лошадью и наполнил ей все кормушки-поилки. Он бы сказал Монике: «прости, что не погуляли. Скоро обязательно погуляем». Но у него не было сил на политес. Запустив пса в машину, он прогрел мотор и доехал до Вовиной калитки. Рад же ему будет сосед в час ночи, ничего не скажешь. Может обматерит, и это хоть немного вернет Соболева в сознание из коматоза, в который он впал. Костя тихонько постучал в окно. Зажегся свет, и Вова вышел на крыльцо. Смотрел на Соболева, не говоря ни слова. Соболев молчал в унисон Вове. Идиотизм. Надо ехать. Соберись, тряпка!

– Вова, прости что поздно. Я уезжаю. Не знаю, насколько. Если задержусь – позаботься о Монике.

Вова смотрел на Соболева очень внимательно.

– Ну, о лошади.

– Хорошо. Надолго?

– Что?

– Задержишься надолго?

– Не знаю. Я тебе сигарет привезу. Всё-таки. Хоть у тебя и табак. В благодарность.

– Это ведь Петькина лошадь. Не беспокойся. Я присмотрю.

И ушел в дом. Соболев постоял минуту, покачиваясь. Лучше бы Вова обматерил его. Не повезло.

Потом он вдруг почувствовал себя неуютно. Под ребра начал вползать страх. Неуютно было именно на улице. Как ни странно, именно этот страх мобилизовал его. Соболев залез в машину, осмотрел её, как параноик. Даже под сидения заглянул. Гэри только вздохнул, глядя на Соболева. Костя рванул по дороге в сторону леса. Когда он проезжал второй дом, старательно отворачивался и смотрел в другую сторону. Наконец машина проскочила деревню и въехала в лес. В лесу было темно и тихо. В машине были закрыты все окна и играл диск в магнитоле, но Соболев знал точно: там было тихо. Мертвый лес. Мертвая деревня. Скорее бы трасса. Соболев ехал с дальним светом, скорость у машины была приличная, но лес всё не заканчивался. Что это такое? Снова какое-то колдовство? Его решили запереть в этой деревне? Сколько же могут тянуться эти пять километров? И когда Соболев уже вдоволь натерпелся страху, не догадавшись просто посмотреть на спидометр, впереди наконец-то показался просвет.

Доехав до Запрудного, Соболев вытряхнул мешок с Надиными вкусностями на ближайшей помойке. Вместе с кастрюлями и тарелками. Да и наплевать. Он достал блокнот, нашёл адрес Морозова и поехал искать улицу Горького. Расстроился было, что не захватил самогон из Петиного погреба. Но если бы он туда полез, обратно уже, наверное, не вылез бы. Лишился бы там чувств, и вся недолга. Слишком «хорошо» ему было. Физически в том числе. Но алкоголь был нужен. Костя боялся, что если не выпьет – сойдет с ума. Время ночь. Не продают уже. Соболев, ты идиот. Ищи кафе, там всё продают. Соболев загрузил карту местности в приложение, и на его счастье ночной ресторанчик был. И прямо по пути к Морозову. Костя зашел в почти пустой ресторан, удивил бармена, купив литровую бутылку виски. В обычное время бармен, наверное, эту бутылку разливал в течение года по пятьдесят граммов. Но сегодня необычное время, бармен. Сегодня ночь ада на земле, личного, Соболевского ада, и как тебе повезло, что ты ничего не знаешь об этом. Костя подумал, что ни разу не встречал ни одного гаишника в Запрудном. Заказал порцию выпивки, закинул в себя, кинул еще денег на стойку и выбежал на улицу.

А вот и улица Горького, дом 7. Вот сюрприз для Морозова, полубезумный гость в час ночи. Вот он, наверное, офигеет. Но это сейчас вообще неважно! Соболев всё равно не сможет один. Без живых людей. Краем мелькнула мысль, что возможно лучше было поехать к Захару. Но ноги уже принесли его на третий этаж. Гэри сопел и топал рядом. Соболев нажал на кнопку звонка и не отпускал, пока очумевший сонный Андрей не предстал перед ним в трусах. Посторонился, пропуская в квартиру Соболева с бутылкой и Гэри. Пёс лег в коридоре, Андрей прошёл в кухню следом за Костей. Достал стаканы. Соболев разлил и первым быстро выпил. Не чокаясь. Андрей вынул из холодильника какие-то нарезки. Сел, отпил маленький глоток, глядя на ночного гостя. Соболев не смотрел на него. Ну, что же. Он не станет его торопить. Костя налил себе второй раз, выпил, как воду, и наконец отважился поднять глаза на своего товарища.

– Поздравь меня, Андрей. Я некрофил.

Ночью Костя несколько раз просыпался со странным ощущением. Как будто к нему что-то прилипло. Что-то темное, холодное и сырое. Как грязь или земля. Перед сном он до скрипа отмывался в ванной Андрея, сдерживая рвотные позывы. Вспомнил, по какой причине он так тщательно моется – позыв. Успокоился. Намылился. Вспомнил – позыв. Поэтому мытье растянулось на добрый час. Андрей уже несколько раз подходил к двери и прислушивался. Ощущая его тревогу через дверь, отмокающий Соболев говорил: «всё в порядке». Но всё было не в порядке. Всё было охренеть как не в порядке. Всё было мерзко, липко, тошнотворно и страшно. Неудивительно, что сейчас он просыпается от чувства, что на него налипла грязь. Или земля. Или грязная земля. Когда они пили виски на кухне, Морозов пытался взывать к логике Соболева и здравому смыслу. Он был уверен, что это просто домыслы. Галлюцинации. Паранойя. А вовсе не озарение, как утверждал Костя.

– Ты же с ней спал. Обнимал. Целовал.

– Я блевану сейчас! Замолчи, прошу тебя…

– Да погоди. Я к тому, что она тёплая. Тёплая же?

– Обычная она. Как я или ты.

– Но это нелогично! Если человек мертв, у него как минимум температура тела низкая. Сердце не бьется. У неё бьется сердце?

– Я не слушал её сердце!

– Зря… учитывая ситуацию в деревне, мог бы и послушать.

– Да она молодая девушка! Ну, выглядит, как молодая девушка. Но она и так ненамного старше меня. Они там не стареют. Не болеют почти. Мне и в голову не пришло слушать её сердце. Я был уверен, что она живой человек.

– Ну, так может она и есть живой человек! Что ты тут устроил. Выгнал её, сам сбежал. Теперь, если вдруг ты прав, тебе туда нельзя возвращаться. Я так думаю.

– Я прав! Она – это оно. Ну, это. Существо, в общем, которое ест людей в ночи равноденствия.

– Так, погоди. А помнишь, Пётр тебе дал какой-то дельный совет про глаза. Ну, мол, зеркало души, и всё такое. Ты видел её глаза?

– Я видел её глаза, Андрей.

– Ну?!

– Они у неё накрашены.

– И-и-и-и?

– Слушай, журналист, – разозлился Соболев, – ты только пишешь? Или читать тоже умеешь? Поинтересуйся, как макияж меняет взгляд женщины.

– Ха. Делать мне нечего. – отмахнулся Морозов. – А ты что это? Интересовался?

– Ну, я в парикмахерской сидел, ждал мастера. Листал журнал. Была такая тема там. Так накраситесь – будет томный взгляд, этак – будет яркий взгляд. А она же выписывает всю эту белиберду. Космополитен читает, сам видел. Наверняка она специально так ярко красится. Ну, хотя я особо в глаза и не заглядывал, конечно. А с виду… красивые, ярко накрашенные глаза.

– И ты говоришь, она вот прям красивая?

– Мне сейчас не хочется об этом говорить, но да. Очень.

– И стильная?

– Да. Икона стиля, можно сказать. С поправкой на местность так сто процентов.

– Мда. Умом тронуться можно. Девушка-зомби икона стиля. Слоган для плохого триллера.

– Давай выпьем.

– Я за тебя волнуюсь. Куда ты так пьешь?

– Меня не берет. Я в таком ужасе. Ты не представляешь.

– Да. Ты прав. Даже не буду пытаться представить.