– Знаешь, что. Мне кажется, тебе пора в Москву возвращаться.

– С чего это?

– Толку от тебя не будет. Тайны какие-то. Позволил связь заглушить. Чем вот ты занимаешься там? Расскажи.

– От меня нет толку? А дед Захар? Кому Захар рассказал историю, а?

– Да он бы сейчас и деду Морозу эту историю рассказал. В чём твоя заслуга? Оказался в нужном месте в нужное время.

– Да пошёл ты!

– Да с удовольствием! – Андрей открыл дверь машины. – Научишься работать в команде – звони. А сожрут – не жалуйся.

– Ну, спасибо. – пробормотал злой Соболев вслед Андрею. – Помощничек, тоже мне.

Пошёл снег. Робкий какой-то, нерешительный. Соболев давно заметил интересный факт. Когда уезжаешь от плохой погоды в теплое место – она как будто следует за тобой. С хорошей тоже так случается. Такое чувство, что он привез в Сибирь бесснежную серую осень. Ладно, осень. В Москве бывало так, что и зимой снега не дождешься. Уже и резину переобуешь на машине. И новый год встретишь. А снега всё нет, и нет. Дай Бог, к середине января высыплет. Интересно, надолго он задержал появление сугробов своим приездом? Нет, а какой всё-таки Андрей противный. С таким характером… ещё пеняет ему, что это он не командный игрок. Или правильно пеняет? Соболев запутался. Вообще, если рация работает в Запрудном, значит и правда его глушат. Но кто? Неужели, Надя? Ему трудно было представить Надю, которая крадучись устанавливает у него в доме глушитель связи. Хотя, почему крадучись? Кажется, она уже ведёт себя, как дома. А как вот ей откажешь? Если она так хороша. Чудо, как хороша. Особенно, в кровати. О, чёрт! А кровать-то Петина! И он спал на ней со своей женой. Потом жена умерла. Да, но умерла-то она не в доме…

У Соболева закружилась голова, он встряхнулся и поехал по магазинам. Купил и лыжи, и недорогой ноутбук, и пару удлинителей. Разорился и на детектор радиосигналов. Сам бы не догадался, пришлось заехать в тот же магазин, где брал рацию. Бог знает, что подумал продавец, смотрел он странно, но Косте было всё равно. Что бы не подумал. Главное, подробно и грамотно проинструктировал. И Соболев поехал в деревню, озабоченный предстоящими делами. Почему у него всё время находятся какие-то дела? А толку особо нет. Уже на заправке Соболев вспомнил, что не заехал к Захару. А ведь хотел. Это всё Морозов со своими разборками, чёрт бы его побрал. Соболев вынул сотовый, написал смс: «Прости. Вечером пробуем выйти на связь».

Домой он приехал рано, подождал на улице, пока Гэри сделает свои собачьи дела, зашёл в дом, и закрылся изнутри. Задернул шторы. Включил индикатор и пошёл по дому. Далеко ходить не пришлось. Глушилка нашлась в тумбочке под телевизором. И ведь поди догадайся: несколько проводов: какой-то в розетке, какой-то подключает приставку для дисков. Он бы сроду не стал разбираться в этих проводах, и не заметил бы ничего. Кто мог поставить сюда эту штуку? Логически, никто. Кроме Нади. Ай да женщина-мечта.

Костя аккуратно раскрутил коробочку и испортил внутренности в соответствии с рекомендациями отзывчивого продавца. Снаружи все было в порядке. Но теперь эта дрянь ничего не глушила. Соболев достал рацию, проверил, убедился, и пошёл обустраивать по новой свою подвальную радиорубку. Просверлил дырку в полу, подальше от крышки погреба, провел провод удлинителя вниз. Порадовался, как ловко у него всё выходит. Неожиданно ловко. Вот, Соболев, остался без специально обученных людей, и что выяснилось? Что сам всё умеешь! И не нужны никакие специально обученные люди. Спрятав рацию в погребе, Соболев приладил к внутренней стороне люка засов, а снаружи навесил замок. Это было неудобно, конечно. Так и споткнуться можно, и упасть. Нужно сделать зарубку в мозгу, что люк в погреб отныне не безопасное место. Зато там надежно спрятана рация. И никто, кроме него, туда не спустится.

Он умаялся, и решил, что заслужил банку пива на обед. Нашел в холодильнике полным-полно разной еды. Ну, конечно. У него же теперь есть Надя, которая готовит специально для него. А ещё ставит заглушки, чтобы он не мог выйти на связь с другом. Так кто же ты, Надя? Любовница? Враг? Шпион? Подарок или проклятие? Ответа не было. Про Надю он знал две вещи: она потрясающе готовит и не менее потрясающе трахается. Ну, и что? Разве этого достаточно, чтобы быть с ней? Но ведь и не так уж и мало! Кстати, она к тому же ничего не просит. А он-то, валенок. Мог бы хоть цветов привезти. Или безделушку какую. Что с тобой, Соболев? Ты разучился ухаживать за женщинами за пятнадцать лет брака? Или, если женщину не надо добиваться, так и ухаживать не надо? Как-то нехорошо получается. Не по-джентльменски. Когда он поедет в следующий раз в Запрудный, обязательно купит Наде подарок. И купит хороший подарок, дорогой. Раз уж сразу не догадался, что женщину нужно баловать. Тем более, такую женщину. Вот только проклятая глушилка… это открытие ныло, как зубная боль. Зачем она это сделала? Почему? Кто она? И самый гуманный вопрос-догадка: МОЖЕТ БЫТЬ, ЭТО ВСЁ-ТАКИ НЕ ОНА? Это было бы самым хорошим вариантом. Правда, тогда выходило, что кто-то шарился по дому, пока Соболева не было. А это предположение пугало Костю до потери пульса. Запутавшись в своих ощущениях, Соболев решил проветрить голову. В планах было найти Васю и Юлю, и поговорить с ними. Как – он и близко не представлял. С какой стороны начать разговор с людьми, чьего сына сожрали зомби тридцать пять лет назад? Да, уж. Задачка. В каком там они доме живут? В восьмом? Петин седьмой, в шестом Володя, а в восьмом… Соболев замер и перестал дышать. Сердце кувырнулось в груди. А в восьмом, получается, живет Илья. Костя его не видел, ни разу. И не хотел видеть. Откладывал напоследок. На потом. На когда-нибудь. На «в следующей жизни». Может быть. Нет, он не пойдет в восьмой дом, это выше его сил. Подожди… если там живет Илья, а дочь его, пропавшая, была Зоя, то Юля и Вася там не живут! А где они живут? Уехали?! Это бы не удивило Соболева. Но на «бы» он полагаться не стал. Накинув куртку, Костя пошел к Вове. Зашел в туалет по пути, а потом к Монике. Лошадь съела всё оставленное сено и выдула почти всю воду. Чудеса! Интересно, можно ей дать ещё корма? Или всё-таки подождать до вечера? Соболев погладил грустную морду. Ну, почему у лошадей всегда грустные морды? Природа, мать её. Сделав выражение собственного лица максимально радостным и приветливым, Соболев отправился к соседу слева, надеясь, что Вова не пошлёт его. А даст необходимую информацию. Надо поторопиться. Скоро придет Надя. Сегодня Соболев в этом уже не сомневался.

Мысли, мысли… тут и правда было, о чем подумать. «Если что, заходи, мой дом второй от дороги». Так сказала Надя после первой совместной ночи. И вот теперь он выяснил, что Юля с Васей не смогли жить в своем доме после гибели сына, и поменялись с Ильёй. Соболев, честно говоря, надеялся, что они всё-таки уехали. А оказалось – переехали. Недалеко. Во второй дом. Получается, они Надины родители, что ли? Но ведь Марк тут всем заправляет, и он наказал жителям более не размножаться. После того, как стало понятно, что люди в деревне не стареют и не умирают. Сделал исключение для убитых горем родителей? Которым даже похоронить было нечего. Костя стоял посреди дороги и думал, как быть. Идти в дом к Юле и Василию, или не ходить? Подождать Надю, поговорить с ней? Да, пожалуй, так Соболев и сделает. Хотя он уже понял, что все разговоры с местными – дело трудоемкое. Никто ни о чём не рассказывает добровольно и честно. Взять тот же разговор с Вовой, состоявшийся полчаса назад. Костя не стал ходить вокруг да около, прямо спросил:

– Вова, а в восьмом доме вроде же должен Василий жить. У него жена Юля.

– Ну.

– А живет Илья. А Василий где же?

– Переехал.

– Переехал или уехал? – всё приходилось вытягивать по нитке. Каждое слово. Каждую деталь.

– Поменялись они. С Илюхой. Чего смотришь? Домами махнулись, да и всё.

– Ну-у-у… а в каком доме теперь они живут?

– А тебе зачем?

– Это тайна какая-то, что ли, я не понимаю?

– Да нет. Почему тайна? Во втором доме.

– А поменялись-то зачем?

– Этого уж я не знаю.

– Хорошо, Вова. – с нажимом сказал Соболев. – почему они поменялись домами? Давно ли поменялись?

– Вот ты клещ! Чего ты прицепился? Мне дела делать надо.

– Вов, вот тебе что, трудно рассказать мне, что случилось? Просто так люди домами не меняются. И уж тем более из центра на окраину.

– Достал ты, братец. Ну, сын у них погиб. Прямо тут, рядом с домом. Не захотели оставаться, тяжко им было видать.

– Та-ак. А что произошло-то? Как погиб?

– С лошади свалился, шею сломал. Достал ты меня, Костя. Шёл бы ты… – Володя повернулся и пошёл в дом.

– Нормально, – возмутился Соболев, – ну, ладно. Привезу я тебе еще сигарет. Попросишь меня.

Костя уже выходил из калитки, когда в спину прилетело от соседа торжествующее «очень надо! У меня табак высох». Табак высох?! Это что еще значит? А! Наверное, сосед выращивает табак. Ну, ладно. Хоть что-то прояснилось, и на том спасибо. Не про табак, конечно. А про родителей безвинно сожранного Фёдора.

Вообще, странную историю придумал Вова: упал парнишка с лошади и шею сломал. Ну, сломал бы он шею, и ходил бы дальше по деревне. Шея бы зажила. Значит, Вова не знает, что Соболев в курсе происходящего. Это понятно. Поджидая Надю, Соболев маялся. Заложил уголь в печь. Заварил кофе. Несколько раз поел, автоматически, как робот. Без аппетита, не чувствуя вкуса еды. Несколько раз брал с полки книгу и пробовал читать. Осознав, что не понимает ни слова из того, что написано в книге, оставил эту затею. Попробовал убрать в доме, понял, что чисто. Надя же всё тут вылизала. И не лень ей. Подумал было выпить ещё пивка, но отказался от этой мысли. Он так нервничает, что сам не заметит, как напьется. Ладно. Ладно! Нужно успокоиться. Лечь на кровать и ждать. Бессонные ночи сделали свое дело, и Соболев сам не заметил, как крепко уснул.

– Чего Марк хотел, дочка? – участливо спросила Юля.

– Я сама не очень поняла. Там Соня больше говорила.

– А что? Что говорила-то?

– Ну, например, назвала меня шавкой безродной. Сказала, что нет у меня нет никаких родителей.

– Ну, что ты, доченька. Ты же знаешь, как мы с папой тебя любим.

– Да. – Надя водила пальцем по стеклу. Скоро вечер. Пойти к Костику? Надя знала, что обязательно пойдет. Там она чувствовала себя больше в своей тарелке, чем дома. С ним можно быть собой. Ну, почти. – Знаю, мам. Правда. Всё я знаю. И что родители не те, кто родил, а те, кто воспитал. Не волнуйся. Соня просто злобная завистливая дура. Своих нет детей, вот и бесится.

– Но ты с ней всё равно поосторожнее. Она ведьма. Серьезная.

– Я помню. Я пойду?

– Конечно, конечно, Надюша. – обрадованно засуетилась мать. Слишком обрадованно. Аж противно. Надя быстро натянула сапоги, пальто и выбежала из дома. Родители… нет, ну что она может сказать о них плохого? Ничего, конечно. Ничего, кроме слов благодарности.

Наде было года три, когда она попала к цыганам. Девушка плохо помнила себя до того времени. В её памяти она была уже маленькой цыганочкой в таборе. Кажется, её просто забрали со двора, где мать оставила девочку на минуту без присмотра. В таборе Надю научили петь, танцевать, выпрашивать деньги – это было самое веселое. И семь нескучных, но очень непростых лет, она прожила в таборе, скитаясь по Сибири и чувствуя себя настоящей цыганкой. Надя надеялась, что цыгане её любят. А потом заболела. Какое-то время семья заботилась о ней, пытаясь поднять на ноги травами и настойками. Но Надя всё кашляла и кашляла, с трудом ходила, и уж совсем не могла быть полезной. Табор стоял рядом с Запрудным на большой поляне. Цыгане посовещались, и разумно решили, что брать девочку с собой в дорогу хлопотно для них, и опасно для неё. Надю отвезли к рынку, и посадили на ступеньки, завернутую в одеяло. Голова у неё горела и кружилась, и не было даже сил заплакать. Почему они хотя бы не отвезли её к больнице, а бросили, где им было удобно? Рассчитывали на то, что рынок – людное место? Наде казалось, что её просто оставили умирать. Плакать очень хотелось. От страха, отчаяния, ненужности. От дурноты, в которой она пребывала уже довольно давно, и никак не могла привыкнуть. Надя тогда закрыла глаза, а очнулась, когда чьи-то сильные руки подхватили её вместе с одеялом, понесли и уложили в мягкое сено на телеге. Сначала ей снова стало страшно, а потом Надя поняла, что так устала бояться. И ещё она устала болеть. И на неё навалилось безразличие, и стало совершенно всё равно, куда везут её на телеге. Умереть бы скорее, вот и всё. И пусть везут, куда хотят. Всё равно она никому не нужна. Так зачем жить?

Следующее пробуждение Нади было в тёплом доме, в чистой рубашке на чистом белье. Не успела она проснуться, как около постели оказалась женщина с кружкой дымящегося отвара. У женщины были добрые глаза, но какие-то уж больно тоскливые. Она помогла Наде приподняться, и сказала:

– Выпей скорее! Слава Богу, пришла в сознание. Если бы не пришла, то мы бы тебя не напоили никак.

– А что это?

– Это лекарство. Оно тебя поднимет на ноги через пять минут. Буквально!

Надя засмеялась, и страшно закашлялась. Начала задыхаться. Тогда женщина насильно влила в неё отвар. Ну, и ради Бога. Вот наивная. Да её больше месяца травами пичкали, а она всё чахла, и хирела. А тут через пять минут… смешно! Провалившись в забытье, девочка думала, что лежать на мягкой постели так приятно. Хоть умрет в человеческих условиях, а не на тряпье в кибитке. А через час Надя проснулась совершенно здоровой. Смогла встать, умыться, одеться. Познакомилась с людьми, которые её подобрали. Юля и Василий были хорошими, добрыми, ничего от неё не требовали. Просто любили. Василий ездил в райцентр и привозил Наде всё, что она хотела. С самого начала очень её баловал. У Нади была одна обязанность: называть новых людей мамой и папой. Для неё, цыганки с семилетнем стажем, это не составило никакого труда. Также, как и выпрашивать подарки у папы Васи. В чём, в чём, а в этом Надя была специалистом. Юля научила девочку читать, и Василий привозил из Запрудного книги. Звал Надю с собой, прокатиться в райцентр, но одна мысль об этом повергала её в ужас. Ей казалось, что выехав из деревни, она снова окажется в таборе, где её заставят добывать деньги. Что снова заболеет, и окажется брошенной на ступенях у входа в рынок. Никакие уговоры не помогали, и девочку оставили в покое. Тем более, что сидеть совсем сложа руки ей не позволяла совесть, и она с радостью училась рукоделию, и помогала маме Юле. Шло время, Надя росла в своей прекрасной приемной семье. Ни в чем не нуждалась. Гуляла по деревне, по лесу, ходила к озеру. Вот только, почти всегда одна. Когда была маленькой, была одна, потому, что в селе не было ровесников. Это было странно, она пыталась приставать с разговорами к родителям, но те только грустно улыбались. А когда Надя выросла, она поняла, что своей в деревне так и не стала. Люди воспринимали её, как приемыша. Инородное существо, которому никто, кроме Васи и Юли, не был рад. Терпели. Мирились. Как с неизбежным. Надя толком не понимала, ни почему её недолюбливали, ни почему местным пришлось смириться с её появлением. Она знала только, что у её родителей был сын. И что он трагически погиб. А больше ничего не знала. Всё было окутано какой-то завесой. Непрозрачной. Знала она также и то, что две ночи в году: 22 сентября и 22 марта вся деревня запиралась в домах ещё до наступления сумерек, и никто никуда не выходил до рассвета. А по деревне тут и там раздавались жуткие звуки. Но в остальное время можно было спокойно гулять в лесу и ходить на озеро. И даже купаться в тёплую погоду. Надя была довольна своей жизнью. То, что с ней произошло, казалось гораздо более удачным развитием событий, чем умереть на улице от воспаления легких, или кочевать в таборе до конца дней своих. Вот только одно её смущало: в таборе Надю уже давно взяли бы замуж, и она бы родила, наверное, семь чумазых цыганят. А тут мало того, что парни её сторонились. Считали пришлой, сколько бы лет она тут не жила, так ещё и дети в Позднем были табу. Ну, тут-то как раз всё было ясно: Надя давно заметила, что люди в деревне не стареют. И если будут появляться новые дети, то скоро места совсем не останется. С тех пор, как Наде исполнилось двадцать пять лет, она едва ли постарела на год. И это был прекрасный бонус. Вот только иногда так хотелось любви…