– Приём! Я тут.

– О! А что так долго?

– Да всё нормально. Просто пока из тумбочки вытащил… В общем, есть связь.

– Есть.

– Ну, всё. Как договаривались. Каждый вечер в 21:00 проверка связи.

– Принято. До связи.

Соболев оставил рацию в погребе, справедливо решив, что раз она охотничья, то ничего с ней на холоде не сделается. Поискал глазами розетку, чтобы не таскать рацию на зарядку в дом. Розеток, конечно, не было. Нужно поискать у Петра удлинитель, а если что, купить. А пока он просто отключил рацию, чтобы не садилась. Будет включать перед связью. Пока не решил вопрос с удлинителем. Почему-то Соболеву казалось, что одиноких вечеров у него больше не будет. Но тело-телом, а дело-делом. Связываться с Андреем в Надином присутствии не хотелось. Замерзший Соболев поднялся на ступеньку и попытался поднять крышку люка. Крышка не поддавалась. Здрассти. Кто его замуровал тут? Стараясь не паниковать раньше времени, он постучал по металлическому листу на внутренней стороне крышки. Почувствовал, что наверху что-то изменилось. Толкнул крышку снова, та поддалась. Высунув голову, Соболе увидел, как от люка отошёл алабай и лёг на свое привычное место. Получается, он не мог открыть крышку, потому, что на ней сидел пёс. Но зачем? Как же раздражает, что нельзя у него спросить. Спросить-то можно. Да ведь не ответит, зараза.

Костя вылез из погреба с огромным желанием немедленно забраться на печку. Один раз Соболеву уже удалось на ней поспать. В ту ночь, когда они с Морозовым топили баню и строили планы по борьбе с нечистью. И сегодня он бы непременно поспал на печи снова, просто не дошел бы до спальни, так он замерз. Но в кровати его ждала женщина. И Соболев волевым усилием добрался до постели, трясясь, как осиновый лист. Надя лежала к нему спиной.

– Спишь? Надя…

Тишина. Ну и ладно. Пора спать, наверное. Он уже почти привык к этому часовому поясу, и, хотя в Москве в это время Соболе только заканчивал работать, тут можно и поспать. Всё равно ни одно дело не сделано, и завтра придется начинать всё сначала. По списку.

– Что это такое было?

– Ты не спишь?

– Нет.

– Это рация.

– Для чего?

– Надя, ты что, рацию не видела никогда?

– Не видела. Что за рация?

– Это такое средство связи. – вздохнул Соболев, подумав, что отрицать очевидное глупо.

– А-а. Я только телефоны в райцентре видела.

– А сколько тебе лет?

– Что?

– Сколько тебе лет?

– Неприлично у женщины о возрасте спрашивать.

– Откуда ты знаешь? – засмеялся Костя, поворачивая девушку к себе за плечи. – Что неприлично?

– Читала.

– Ишь ты. Ну, ладно. В каком году ты родилась?

– Давай о чём-нибудь другом поговорим?

– Ну, ты серьезно, что ли?

– Абсолютно. Мало тем разве? Фильмы, книги, погода, природа.

– Хм. Ну, давай о природе. Расскажи мне, что тут за природа.

– Ты же видел. Леса. Много. Красивые. Климат холодный, долгая зима. В этом году поздняя какая-то. Каламбур, смотри: в деревне Позднее поздняя зима. – образованная девушка. Знает, что такое каламбур. Но не знает о рации. Соболев в душе улыбнулся.

– Это уже о погоде получается. А о природе? Какие тут деревья? Ягоды? Грибы?

– Да всё, как везде. Много хвойных. Сосна, ель, лиственница, кедр. Береза. Рябина.

Она не назвала осину. Ну, не назвала и не назвала. Может ещё что-нибудь забыла. Надя продолжала:

– Ягод тоже много разных: калина, шиповник, черемуха, боярышник. Ближе к северу и клюква есть. Ну, а уж грибы-то и вовсе всякие разные. Вот какие только есть грибы, такие тут и растут. В лесу.

– А осина?

– Что… осина?

– Осина растет в лесу у вас?

– Растет, наверное. Не знаю ничего про осину. По-моему, она бесполезная… – Соболев вспомнил осиновый венок, который лежал в погребе у Петра. Ждал своего часа. Чтобы быть использованным в соответствии с Петиной инструкцией. Если Соболев застрянет тут до марта.

– А река здесь есть.

– Именно тут нет реки. Но в лесу есть озеро. Там мужики рыбачат.

– Большое.

– Ну, такое… нормальное. Глубокое.

– Ладно, с природой ясно. А какие фильмы ты смотреть любишь.

– Костя, ну какие фильмы любят смотреть девушки? Про любовь. С хеппи эндом.

– И какой твой любимый фильм?

– Сумерки.

– Что? Ты шутишь?

– Нет. Почему?

– Твой любимый фильм про любовь упыря к школьнице?

– Ты всё упрощаешь.

– Надя, да не я всё упрощаю. А создатели взяли простую линию и изогнули в три погибели.

– Ты недобрый! Давай спать.

– Спаааать?! Да брось. На том свете отоспимся. – Соболев обхватил гибкое тело руками и ногами и приготовился нырять в бездну. Он ещё не понял, что там внутри этого бесконечного темного пространства. Что там такого, что так манит и поглощает его. А хотел бы понять. Надя положила ладонь Косте на грудь, сдерживая его порыв:

– А завтра ты скажешь мне, что приехал сюда жить отшельником, и к отношениям не готов?

– Нет! – горячо воскликнул Соболев. Рука Нади мешала его погружению.

– Точно?

– Абсолютно!

И мир вокруг пошёл на дно вместе с Соболевым.

– У тебя же днём дела, я надеюсь?

– Конечно!

– Зайти за тобой вечером?

– Зайти?

– Я не поеду никуда, буду пешком ходить. Природой любоваться.

– Зачем же заходить… я сама могу прийти, как освобожусь.

– Как скажешь.

– Ты только не заблудись тут у нас, когда пойдёшь любоваться природой.

– Где тут у вас можно заблудиться? Тридцать домов полукругом.

– А-а.. а я думала, ты в лес.

– Да, нет же. Я тут с людьми знакомлюсь потихоньку.

– Костя, а кем ты работаешь в своей Москве?

– А я не говорил? Я писатель.

– Не говорил.

– Досадно… ну, вот теперь сказал.

– А где твой ноутбук? Или, на чём ты печатаешь?

– Ноутбук?.. – Соболев, ты идиот. Ты всем представляешься писателем, а у тебя даже нет компьютера. – Я его отдал в ремонт в Запрудном.

– Да ты что? Тебе там наремонтируют.

– У него экран просто треснул. Заменят, и всё. Не волнуйся. – ну, вот. Теперь надо думать, где взять компьютер. Притом, что с него даже в интернет не выйдешь. Извращение какое-то, ей Богу.

Надя поставила на стол тарелку с дымящимися оладьями, сметану в крынке, налила кофе. Она шла к сердцу Соболева семимильными шагами со всех фронтов одновременно. Еще несколько дней назад он думал, что любит свою жену. Бывшую. Сегодня он уже был готов забыть о прошлом опыте начисто. Рядом с Надей никаких других женщин не существовало. Соболев попытался испугаться, но откусил от оладушка, макнув его в сметану, глотнул кофе, и раздумал бояться. Зачем отказываться от того, что так прекрасно со всех сторон. Совершенно, можно сказать. «А если она забеременеет? Ты же так и не заехал в аптеку» – ехидно спросил гаденький голос в голове у Соболева. Ну, забеременеет? Велика важность. Увезет её в Москву, женится. Ему почти сорок. Чего еще ждать? Кого ты повезешь в Москву, Соболев, она даже не говорит тебе сколько ей лет? Ну, не говорит, и ладно. В женщине должна быть загадка.

У Сони в доме Марк сидел на кухне, пил крепкий чай с травами, давил в себе желание закурить, и собирался навестить бывшую. Проведать, так сказать. Раз в месяц он отбывал эту повинность уже тридцать пять лет. Но раньше к ней заходил ещё и Петька. Теперь Петька уехал, засранец. И переложил мать полностью на его, Марка, плечи. Иногда ему хотелось ночью взять ружьё, пойти к Тамаре и вышибить ей мозги одним выстрелом. Закопать в лесу и забыть, как страшный сон. Гадость эту. Тварь. Сущность, которая когда-то была его супругой. Спала с ним в одной постели. Родила ему двоих детей. А потом дети предали его. Виновата во всём Людка. Тамара умерла, когда их любимая доченька, долгожданная, выстраданная, выросла и решила, что может сама принимать решения. Бросила их, а материнское сердце и не выдержало. Тамару свалила горячка, она умерла. А Марк-то думал, оклемалась. Своей вины он не чувствовал. Даже мысли не допускал, что заболела жена не потому, что дочь уехала, чтобы выйти замуж. А потому, что Марк не позволил им даже обняться на прощание. Словом перемолвиться не дал. Выставил дочь за порог, проклял, а жену не выпустил проводить. И сегодня Марк считал, что сделал всё правильно. Виновата дура Людка. Предала их, опозорила семью, погубила мать. А он теперь должен соблюдать приличия. Заботиться. Поддерживать. Кого? Труп? Ходячий неразлагающийся труп? Марк вцепился в кружку и застонал. Как могли они все бросить его? Ладно Людка, Ладно Тимка, Захар. Но Петька-то хорош! Оставил его с мертвой матерью, и уехал, подлец. Так ещё и поселил неизвестно кого у себя в доме. Ходит тут, вынюхивает что-то. Знал бы Марк, что Соболев нацелился сегодня вынюхивать в его доме, – остался бы, наплевав на все обязательства. Уж встретил бы дорогого гостя честь по чести.

– Ну, что ты маешься, Маркуша. –проворковала беззаботная счастливая Соня, крутясь перед зеркалом. – Давно бы уж сходил. Делов-то. Спроси, всё ли в порядке, не надо ли чего. И всё. Свободен на месяц, лапа моя.

– Не называй ты меня лапой, сколько раз говорить!

– Ой. Да брось. Ну, хочешь я с тобой схожу?

– Соня. Думай, что говоришь.

– Милый, да какая ей разница? Она же неживая.

– Слушай, – начал закипать Марк, – ты можешь заткнуться? Мне и так тошно, понимаешь? Каждый раз я иду туда, как на голгофу. Как на казнь. Иду и еле ноги переставляю.

– Зато обратно бегом побежишь, Марк.

– Тьфу, дура!

Марк выскочил, хлопнув дверью. Со стены упал венок, отгоняющий нечисть. Соня, ворча, приладила его на место. Хоть на клей приклеивай, вечно Марик психует. Нет, ну а что ей, рыдать что ли? Конечно, смешно. Бывшая мёртвая жена. Хохма, да и только. Соня уловила чутким ухом шаги во дворе. Марк забыл что-то? Нет. Шаги чужие. Ей вдруг стало не по себе. Она скорее рванула к двери, чтобы чужой не успел зайти в дом. На улице безопаснее. Хотя, тут все свои. Но третий глаз никогда не подводил Соню. Человек во дворе был НЕ СВОЙ. Он распахнула дверь в ту секунду, когда Соболев хотел постучать.

Костя чуть не наскочил на Марка. От страха он молнией залетел за угол забора. Но Марк пробежал мимо, не поворачивая головы и матерясь себе под нос. Видимо, был чем-то расстроен. Соболев перекрестился, как умел, и пошел к дому, оглядываясь. Только собрался постучать, а дверь распахнулась. Сразу понятно, тут живет ведьма. И это не сказка.

– Здравствуйте. Вы Соня?

– Соня.

– Как вы прекрасно выглядите! Мне говорили, что вы взрослая девушка. Но этого быть не может! Вы школу-то закончили?

– Умно. Нет у нас никакой школы.

– Как нет?! – изумился Соболев.

– Была когда-то. Частная. – Соня недобро усмехнулась. – Кто ты? Чего надо?

– О, вы сама любезность. Меня зовут Константин. Можно я всё-таки зайду?

Но женщина стояла в дверях намертво. Соболев понял, что она не собирается его впускать. Никакая лесть тут ему не поможет. Он вздохнул.

– Может быть вы что-то накинете, и выйдете ко мне тогда?

– Жди. – коротко бросила ведьма. Её не было секунду, вышла Соня в красивом пуховике и расписных уггах. Как они умудряются тут одеваться по моде? Загадка.

– Сонечка, дорогая, простите, если я не вовремя… или помешал. Видите ли, я писатель. Собираю образы. Книгу пишу. Вот вы, например, очень колоритный образ…

– Послушай, как там тебя?..

– Константин.

– Так вот, Костя. Ты знаешь, чем такие, как я отличаются от таких, как ты?

– Каких – таких?

– Обычных. Наивных. Примитивных.

– Ну, вы, по-моему,..

– Не знаешь, значит. – резюмировала Соня. – Ты можешь рассказывать свои байки любому в этой деревне. Мне – не надо. Во-первых, ты кто угодно, только не писатель. Физик, химик, изобретатель, ученый, врач, но не писатель. Это две разные ауры. И у тебя от писателя нет ни грамма. Ты «здравствуйте» и то не напишешь. А во-вторых, я спрашиваю последний раз: что тебе надо?

– Ладно. Я понял. Ты умная у нас, значит.

– Да уж поумнее тебя буду. И живу на земле подольше. Выкладывай, что хочешь, и проваливай. Пока муж не пришёл.

– А у тебя есть муж? – с издёвкой спросил Соболев.

– А хочешь, я тебя в жабу превращу? – прищурилась Соня.

– Заманчиво, – кивнул Костя, – но думаю, такое тебе не по силам. В общем, так. Я всё знаю. Про вашу проклятую деревню.

– Знаешь? Молодец. От меня что хочешь?

– И тебе неинтересно, откуда я знаю?

– Мне – нет. Марк придет, я ему скажу. Может он заинтересуется.

– Соня… сделай обратное заклятие.

– Прости?

– Обратное. Тому, которое ты наложила на землю в сорок втором году.

Ведьма засмеялась. Озорно. Молодо. Громко. В тишине деревни её смех звучал, как звон монет, рассыпанных по плиткам мостовой. Казалось, сейчас все сбегутся на этот звонкий смех. А она всё смеялась, и смеялась. Соболеву захотелось зажать ей рот рукой. Она смеялась над ним, да так шумно. Костя представил, как он зажимает Соне рот и нос, смех захлебывается в её груди, ведьма бьётся в кольце Соболевских рук, и задыхается. И никто никогда не сможет сделать обратное заклинание. Но ведь и она его делать не будет. Соболев шагнул к ней, сжав кулаки. Соня перестала смеяться, зловеще прошептала какое-то тарабарское слово, и он слетел с крыльца, еле удержавшись на ногах. Ведьма победно смотрела на жалкого Соболева.

– И в жабу могу превратить. Можешь не сомневаться. Убирайся, пока муж не пришёл. – она повернулась, чтобы уйти.

– Соня, – Соболев взмолился, – всё, что хочешь сделаю. Обрати заклинание.

– Ты спятил что ли? Тебе-то что?

– Это ненормально. Люди гибнут.

– Какие люди? Что ты несешь?

– Дети пропадают.

– А не надо сюда соваться. – прошипела Соня, наклонившись к Соболеву. Он разглядел, какой у неё неприятный хищный профиль. А ведь поначалу Соня показалась ему вполне симпатичной женщиной. – И тебе я советую подумать об этом. Мы тебя не звали.