– Да. Вы меня, конечно, просто убили своим рассказом. Раздавили.

– Ишь ты, нежный какой. Ты же всё это и так знал.

– Я знал в теории. Я… я верить не хотел. Я хочу… хотел своими глазами…

– Я бы не советовал.

– Почему-то, я вам верю. Не знаю, что я буду делать дальше, и как поступлю с этой информацией. Но я поверил.

– Страшно?

– Не знаю, что сказать. Мне и было не по себе. Изменилось ли что-то? Пожалуй, нет. Я впечатлен. Сверх всякой меры. Но страшнее мне не стало. У меня есть вопрос, – Соболев достал свой блокнотик, – в каком доме живут родители Фёдора?

– Жили в восьмом. А сейчас я не знаю.

– Фамилия у них есть?

– Мы обходились без фамилий. Использовали только имена. Но когда Василий к нам прибился, фамилия его была Рязанцев. Я немного общаюсь с местными службами по необходимости, то тут, то там. Посплетничать любят все. Знаю, что после перестройки жители Позднего получили паспорта. Деревню зарегистрировали в реестре. Они имеют какую-то социальную взаимосвязь с райцентром. Пенсии. Корреспонденция. Могут обратиться за мед. помощью, но вряд ли обращаются.

– Обращаются. Петр свою тяжело больную жену увез в больницу. Там она и скончалась.

– Да-а. – помолчав, протянул Захар. – Силён Петька. Я даже его зауважал. Стало быть, схоронил жену?

– Схоронил.

– Молодец. Нет, ну а что я опять же хотел тогда от пятнадцатилетнего пацана? Конечно, он защищал свою мать. Какой бы он её не увидел, – это была его мать. А с женой, вишь как. Решил правильно. Наверное, тоже непросто было ему.

– Да уж, наверное. А Марк не смог решить с Тамарой правильно. Не удивлюсь, если она и сейчас там.

– Ну, а куда ей деваться?! Там.

– Почему Соня просто не избавит деревню от этой напасти?

– Спроси у неё сам, Костя. Хватит с меня вопросов. Я не живу в Позднем тридцать пять лет.

– Спрошу. Обязательно спрошу.

– Так, значит? Решил?

– Да. Решил.

С утра Соболев позвонил Андрею и заехал к нему в редакцию. Она располагалась в деревянном доме, и ничего не отличало этот дом от прочих, жилых, рядом стоящих, кроме скромной серой вывески «Запрудные новости». Андрей выскочил к машине налегке, быстро влез внутрь.

– Ты живой! Это надо отпраздновать.

– НЕЕЕТ! – в ужасе завопил Костя.

– Да, шучу я, шучу! Ну, рассказывай, что нарыл?

– Слушай, нам дня не хватит, если я начну пересказывать. Я предусмотрительно записал всё на диктофон. Включай блютуз, перешлю.

– О, отлично. Ловлю. Я прослушаю, проанализирую. Думаю, сегодня-завтра. Ты когда приедешь снова?

– Смотри. Снег пошел.

– Вот черт! – нахмурился Морозов. – Вообще не радует. Перебирайся-ка в райцентр. Не хочешь в гостинице, я один живу. Можешь у меня пожить.

– Да не буду я перебираться!

Алабай на заднем сидении заворчал, подтверждая, что нет, не будет.

– Я ведь тебе даже позвонить не могу! Да, это ладно. И ты ведь не сможешь, в случае чего.

– Смотри, – Соболев полез назад и достал из-под сиденья коробку, – я вот тут купил…

– Рация? Ничего себе.

– Охотничья. Диапазон 15 километров. Предлагаю базу установить у тебя. Вечером проверим, как берёт. Я очень на нее рассчитываю.

– А ты головаааа!

– А что делать? Приходится выкручиваться.

– Нам надо вместе её установить, чтобы на одну волну настроить приём.

– А ты сейчас можешь?

– Ну, она портативная. Сейчас настроим, а базу дома установлю, вечером.

– Годится.

– Соболев. – хрипло сказал Андрей, крутя регулятор рации. – Я тебя только очень прошу. Будь там осторожен.

– Спасибо. – хмыкнул Костя.

– Угу. Пожалуйста.

Гэри поднял ухо и удивленно посмотрел на мужиков.

Он въехал в деревню по снежку, который скрипел под колесами. Настрой у него был бодрый. Покормить лошадь, извиниться перед ней, посетить пару домов, и проверить рацию ближе к вечеру. Самое трудное в списке было про посетить пару домов. Соболев даже думал, не отложить ли ему это на завтра. Или всё-таки сходить сегодня, пока запал не пропал. Так он раздумывал, не спеша проезжая мимо домов, как вдруг дорогу ему перегородило сказочное видение. О котором он думал не далее, как вчера. Пришлось тормозить. Пока Костя решал, выходить из машины, или просто выглянуть в окно… или может Надя сядет в машину сама, она подбежала к двери и жестом показала, чтобы опустил стекло.

– Я по делу, – строго сказала фея, – ты почему так надолго оставил лошадь одну в стойле!

– Привет.

– Привет-привет. Это что, шутки? Это живое существо.

– Вот, я как раз еду исправлять свои ошибки.

– Если что, я уже покормила её. И воды налила.

Соболев окинул Надю внимательным взглядом. Она была всё в том же стильном пальто цвета лёгкого тумана и белых сапогах. В ЭТОМ она кормила и поила его лошадь?

– Что ты так смотришь?

– Да ничего. Спасибо. Ну, я тогда просто перед ней извинюсь.

– Ха-ха.

– А как тебя вообще занесло в мой двор.

– Двор не твой, а Петин. А мы живем дружно. И если я иду и слышу, что лошадь плачет на всю деревню – как я могу просто мимо пройти? Может это у вас в Москве в порядке вещей. А тут, извини уж…

– Это ты меня извини. И больше я не оставлю лошадь так надолго одну.

– У всех бывают дела. Нужно было просто предупредить соседей.

– Я понял, понял!

– Хорошо, – сменила гнев на милость красавица, – всего доброго.

– Подожди, – неожиданно для себя остановил её Соболев, – хочешь, поедем ко мне? Чаю попьем.

– Нет, я пока не могу. Мне нужно маме помочь. Но я приду позднее, если можно.

– Можно. Конечно, можно!

– А что? Затворничество уже надоело? – не дожидаясь ответа, Надя убежала.

Костя приехал домой и поставил рацию на зарядку. Нужно ждать вечера, когда Морозов придет с работы. Но вечером может прийти Надя. А проверять при Наде он не хотел. И как быть? Соболев воткнул шнур в розетку, и поставил подставку с рацией в тумбочку. Зарядится, и нужно спрятать её в погребе. Не забыть! Гэри лежал у холодной печи и закатывал глаза, всем видом показывая, как его умотали и как он устал. Соболев решил: сначала извинения, потом печка. Прошел в сарай. У Моники и правда лежало свежее сено и стояла вода. Но она не ела и не пила. Прижавшись к стене, лошадь блестела глазами и вздрагивала. Обиделась? Заболела? Черт их разберет, этих лошадей. Костя, как умел, поговорил с ней. Амплитуда вздрагиваний уменьшилась. Моника фыркнула и потрясла головой. Соболев счёл, что достаточно извинился, и ушел в дом, решив, что вечером снова проведает несчастную лошадку. И правда, надо просить соседей заглядывать к ней, когда он надолго уезжает. Проблема была в том, что он ведь и вчера не собирался уезжать надолго. А получилось больше суток. Соболев вздохнул, поскучал по своей беззаботной московской жизни, и пошёл топить печь. А заодно растопил и баню. Точнее, истопил. Вывалил собаке банку консервов, навертел себе тарелку разных бутербродов, наварил большую чашку кофе, и сел к столу. Соболев любил пить кофе и думать одновременно. То ли кофе как-то заряжал его мозг, то ли ускорял сердцебиение, поток крови, и поток мыслей соответственно. Ну, или просто действовал как плацебо: Соболев свято верил в волшебную силу кофе, вот и всё чудо. Сейчас ему надо было подумать обо всём, что рассказал Захар. Прослушать запись, выписать кто из главных фигурантов где живет. Решить, к кому идти первому: родителям съеденного тридцать пять лет назад парня, или к колдовке Соне. К Соне вообще идти опасно. Если с ней сошелся Марк, и они так и живут вместе, – этот визит ничего кроме неприятностей Соболеву не сулил. Но все нити вели к ведьме. Да, к ней первой и нужно идти. Порадовавшись, что наконец определился, а также тому, что он такой храбрый, Костя сделал большой глоток кофе, и тут в дверь постучали. Это становится традицией. Только он делает глоток, неважно чего – тут же кто-то приходит. В следующий раз он полезет пить кофе в погреб. И стучите сколько влезет, ему наплевать.

Соболев открыл, в дом впорхнула Надя.

– Костя, почему ты всё время ешь бутерброды, – спросила она, снимая сапоги.

– Это быстро. И удобно. И вкусно.

– Это вкусно иногда. Но я прихожу к тебе второй раз, а у тебя на столе бутерброды. И я начинаю думать, что только ими ты и питаешься! Фартук есть?

– Что?..

Надя пчелкой облетела кухню, нашла на крючке фартук, изящно подвязалась им и спросила:

– Ты не против?

– Что? – спросил Соболев, как последний тормоз. Надя подошла к нему, положила руки ему на плечи и заглянула в глаза.

– Я спрашиваю: не против ли ты, если я тут похозяйничаю?

– Кто – я? А, нет. Пожалуйста.

– Вот и славно! – чересчур восторженно ответила Наденька и чмокнула Костю в нос.

Вообще, смотреть на то, как Надя хозяйничает, было приятно. Сначала она провела ревизию на полках холодильника и шкафов. Потом вынула какие-то продукты. Вытащила банку пива, повернулась к Соболеву, спросила «ты будешь?». Он отказался. А девушка открыла банку, и, отпивая из неё потихоньку, что-то мыла, чистила, варила, жарила. И всё это на печке. И всё это быстро, ловко, и как будто без отходов и грязной посуды. Соболев сунулся было жевать бутерброд, но засмотрелся на неё, и отложил. Пил кофе, стараясь не дышать. Через полтора часа Надя сняла фартук и повернулась к Косте.

– Ну, всё. Мой руки, будем обедать.

– А что на обед? – Соболев чуть не ляпнул «у нас». Но остановился. Он недавно развелся, и жутко боялся какого-то нового «мы». Она сказала сама.

– А на обед у нас грибной суп и плов.

– Ну, плов я понимаю. Но, грибной суп?! Ты волшебница?

– Да вовсе нет. Просто у Пети были грибы сушеные в шкафу. А у тебя есть сметана. Ну, я и подумала…

– Здорово! Я люблю грибной суп.

Ели в тишине. Вкусно было невероятно. Таня никогда не готовила ничего подобного. Она покупала какие-то полуфабрикаты, разогревала их в микроволновке. Иногда жарила. Но чтобы вот так, по-быстрому, почти между делом приготовить два блюда, первое и второе – такое с Соболевым было чуть ли не впервые в жизни. Его мать была врачом, очень занятым человеком. Нет, она готовила, конечно. Или суп, или второе. И лучше всего огромную кастрюлю, чтобы есть всю неделю. Костя привык, и считал это нормой. Все занятые люди, никто не должен ради него стоять у плиты. Хочешь первое, второе, третье – иди в ресторан. И он ходил, когда стал взрослым. И даже попадались весьма неплохие рестораны, с очень даже вкусной кухней. Вот только не чувствовалось во всем этом душевного тепла. Даже в самом замечательном ресторане с самым вкусным грибным супом не было ощущения, что кто-то сварил этот суп с любовью для Соболева. А вот сейчас он будто почувствовал это. Что Надя старалась лично для него. Чтобы что? Чтобы завоевать его сердце через желудок? Чтобы понравиться ему? Чтобы сделать ему приятное? Да какая разница! Главное, как же это было хорошо и вкусно. Тепло и сытно. И наступило ощущение дома. Тёплая деревянная изба, обед такой, что язык проглотить можно, красивая женщина рядом. Собака у печи, и даже лошадь в сарае – всё сложилось в одну целую красивую картинку. В один пазл. Да так четко сложилось, что Соболев на время забыл о том, что он приехал в это чужое, отдалённое от цивилизации место, по делу. Что у него есть планы. Что тут опасно так, как только может быть опасно среди чужаков, и даже ещё хуже. Что и дом не его, и женщина, и даже скотина и та чужая. А его только машина во дворе. И если бы в состоянии сытого покоя работал мозг также хорошо, как после чашки кофе, то самое разумное было бы сесть в эту машину и ехать отсюда без оглядки. Именно так, как советовал ему враждебно настроенный создатель этого гиблого места, Марк. Именно так, как просила Соболева каждый день его не самая смелая часть.

Они особо не разговаривали. Как супруги, прожившие не один год вместе. После обеда Надя помыла посуду, а Соболев закинул в печь уголь, и вынес ведро из-под умывальника. Потом они взяли пива и пошли в баню. Надя хлестала Соболева веником, потом он её. Когда они довольные и чистые вернулись в дом, было уже всё понятно и без слов. Сначала она целовала Соболева, сев к нему на колени. Потом он отнес её на кровать. И уже на кровати долго и вдумчиво целовал всю, от кончиков влажных волос, которые оказались вьющимися, как Костя и предполагал. И до кончиков длинных пальцев на руках и ногах. Какая-то ответственная совестливая часть Соболева стучала ему в голову, не давая забыться. Кричала о том, что он приехал сюда с другими целями. Не романы крутить. А сражаться со злом. Стереть эту проклятую деревню с лица земли. «Разве?» – удивился кто-то внутри ещё одним слабеньким голоском. Но, Боже мой, ведь ему тут никто не рад, а она, эта хрупкая девушка, любила его. Она заботилась о нём. Ухаживала вместо него за лошадью, когда он легкомысленно задержался в райцентре. Готовила ему потрясающие обеды. Парила его в бане. Даже выпивала с ним. Зачем же думать в такой прекрасный момент о какой-то миссии? Это ведь может подождать до утра. А потом он просто и не смог думать. Потому, что снова провалился в бездну, как и прошлый раз. В тёмную, липкую, но такую сладкую. Такую ласковую, обнимающую, вынимающую душу, тягуче, медленно, приятно. Почему эта женщина так глубока? Что за волшебство такое. Вынырнув, Соболев лежал без сил на Наде. Она обняла его и не шевелилась. Мечта, а не девушка.

– Что это?

– Что? – Соболев с трудом возвращался к жизни.

– Ты что, не слышишь? Что это за треск? Костя! Послушай же. Что это такое?! – Надин голос напрягся и звенел как струна.

«Дьявол», мысленно простонал Соболев. Рация. Проклятая рация, которую он забыл перевести в режим off трещала и взывала к нему из тумбочки голосом его компаньона Морозова.

Он надел трусы, достал из тумбочки рацию и пошёл в погреб. Спустился, понял, что с нарядом погорячился. Не отморозить бы чего. Ведь у него даже детей ещё нет. Ну, ладно. Он по-быстрому. Соболев нажал на кнопку микрофона и сказал: