А дальше случилось сразу несколько событий. Шёл восемьдесят четвертый год. Дочь Марка, Людмила, собралась уезжать жить к жениху. Никакие уговоры и доводы на неё не действовали.

– Папа, мне не нужна никакая вечная жизнь. Если она вообще тут есть.

– Ну, ты же всё видишь своими глазами. Я всё тот же Марк, что и в твоём детстве! Ты не можешь уйти. Мы отсюда не уходим. Ты можешь привести своего парня. Я проверю его на вшивость. И он останется с нами.

– Я хочу семью и детей! Нормальную семью!

– Ты всё знаешь про детей. Перенаселение нам ни к чему. Вторую деревню строить негде. Я не могу сделать для тебя исключение, прости!

– Не надо исключений, папа. Я просто выйду замуж за Игоря в городе. И там буду жить. Захочешь – приедешь на денёк, ничего, сильно не постареешь. Зато у тебя будут внуки.

– Я могу обойтись и без внуков. Но тебя терять мне очень не хочется. Пойми. Ты же мой первенец.

– Они у тебя всё равно уже будут. – ответила Люда, трогая свой живот. Для старомодного Марка это было уже слишком.

– Шлюха! Как ты посмела? Я не мог тебя так воспитать. Чудовище. Убирайся, будь ты проклята!

– Папа…

– Я всё сказал!

Люда пошла через лес с узелком своих вещей. Стояли тёплые дни августа. Никто не решился её подвезти, и девушка ушла пешком. Марк не позволил Людмиле даже попрощаться с матерью, а та слегла с горя. Лежала в горячке, ухаживала за ней соседка. Марк топил своё разочарование в выпивке, и утешался с Соней. В одно прекрасное утро Тамара встала, как ничего и не было. Улыбалась, работала, на Марка перестала обращать внимание: дома он, у Сони, или ещё где – её, казалось, это больше не интересовало. В те же дни мой отец полез поправлять электрический провод на столбе, вкопанном среди деревьев рядом с дорогой. Где въезд в деревню. Я страховал. Что-то он там неудачно задел, заискрило и отец упал с большой высоты. То, что я крепко держал лестницу, ничем ему не помогло. Отец лежал на земле и не дышал. Я бросился за подмогой, когда мы с мужиками прибежали – папа сидел на земле и тёр голову:

– Неслабо я приложился. – сказал он, улыбаясь.

Я был так счастлив, что отец жив, и абсолютно ни о чем не задумался. Не сообразил, как это странно, что человек упавший с такой высоты и не дышавший ещё пять минут назад, встал и ходит, как ни в чем не бывало. «Ничего не болит?» – спрашивал я у отца, и он подтверждал, что его ничего не беспокоит. Потом этот случай забылся, а потом наступило 22 сентября 1984 года».

Захар посмотрел на Костю очень внимательно. Соболев смирно сидел напротив, но внутри его разрывало на части. Одна часть была погружена во внимание к рассказу собеседника. А вторая была раздавлена этим рассказом. Ему казалось, что ещё немного, и наступит передоз. И он упадёт, и растечётся по полу в липкую лужу. Страшно было Соболеву. И эта смесь любопытства со страхом кипела в нём, ища выход. Соболев схватил водку, разлил по стопкам, и закинул в себя содержимое, надеясь на то, что огненная жидкость хоть немного разбавит коктейль внутри. Может быть, заглушит. Может быть, вытолкнет. Но избавит Соболева от этого кипения.

– Костя, а ты уверен, что хочешь слушать дальше?

– Хочу.

– Не то спросил. Ты готов слушать? Тебе ведь туда возвращаться.

– Если я правильно усвоил информацию, то кроме двух ночей, 22 сентября и 22 марта, все остальные дни и ночи в Позднем абсолютно безопасны. Так?

Захар тоже выпил. Закусил. Закурил. Предложил вонючую папиросу Соболеву. Соболев давно скурил свои сигареты, с пивом, а новые не купил. Пришлось угощаться, чем Бог послал. Табачок в папиросах был крепким и дешевым, Костя с непривычки закашлялся.

– Так-то оно так. А ты говоришь, встретил Марка? И что он сказал тебе?

– Сказал, чтобы я убирался. Что он не звал меня на свою землю.

– Не связывайся с Марком. В нём нет ничего святого.

– А… он жив? – Захар пожал плечами.

– Насколько я знаю, в 1984м был жив-здоров.

– А Петина мама? Она… она – зомби?

Захар хмыкнул, затянулся и кивнул.

– Ух… давайте перекурим. Я что-то подзагрузился под крышечку этими байками из склепа. – Соболев тихонько отключил диктофон и вернул телефон в рабочий режим. Тотчас посыпались смс о пропущенных звонках. Звонил Андрей, одиннадцать раз. Два пропущенных было от Татьяны, бывшей жены. И один вызов от Вити. О как! Все разом про него вспомнили. – Захар, я пойду на улицу, пару звонков надо сделать.

– Иди, чего ж нет. Погоди! – дед встал, наложил остывших пельменей в глубокую железную миску. – Пёсика покорми.

Соболев сунул миску Гэри, тот степенно зачавкал. Первым делом Костя набрал Андрею. Первым делом самолеты, как говорится.

– Ты куда подевался, – заорал в трубку Морозов, – я думал, тебя дед пристрелил!

– Всё нормально. Пью водку. Получаю информацию. Всё по плану. Освобожусь – наберу.

– Костя, ты в Сибирь водку с пивом пить приехал, да? Признавайся. У вас в Москве дефицит алкоголя?

– Слушай, – забубнил Соболев вполголоса, – у него день рождения. Девяносто семь лет. Я составил компанию. Мы общаемся. Всё нормально, хватит нагнетать.

– А-а, ну если ты ни грамма без повода… когда позвонишь? Сегодня?

– Вряд ли. Я пьяный за руль не полезу. Переночую тут. Давай завтра.

Соболев отсоединился, и набрал Вите. Тот тоже ответил моментально.

– Костя, брат, ты там как?

– Всё в норме, дружище. Гощу в Позднем, изучаю вопрос.

– Как тебя Петя встретил?

– Слушай, мы с ним ведь чуть не разминулись. Представляешь? Он к сестре почти сразу уехал. Я с его псом живу, с алабаем. Упросил оставить мне его на время.

– Ничего себе… безумству храбрых, как говорится. А ты там вообще долго жить-то собрался?

– Поживу еще пару недель. Машину купил дешёвую, чтобы в райцентр выезжать. Ты не передумал? Вполне можешь присоединиться. Тем более, я тут нашел еще одного интересующегося.

– Да ладно! И кто он?

– Местный журналист. Толковый парень. Вместе больше нароем.

– Понятно. Главное, себя не заройте. – Логинов помолчал секунду. – Нет, Кость, я пас.

– Ну, пас так пас. Ты извини, я тут на дне рождения.

– Ничего себе, ты там оттягиваешься. Ты в райцентре?

– Ну, да. Как ты догадался?

– В деревне же сотовый не берет.

– Точно! Ну, давай, Вить.

– Погоди! Ты хоть позванивай мне. Ну, когда в райцентр выезжаешь.

– Договорились!

Соболев собрался с духом, и позвонил жене. Бывшей жене. Пока шли гудки, ему почему-то вспомнилась девушка Надя. Её гибкое тело, глаза, улыбка и гладкие темные волосы. С чего вдруг? Ему казалось, от забыл об этом инциденте.

– Алло, Костя?

– Да.

– Привет. Я на минутку. Тебе подойдёт двушка на проспекте Андропова?

– А где у нас такой проспект? – зачем-то спросил Соболев, не испытывая никакого желания знать, где он, на самом деле.

– У метро Автозаводская.

– Ну, да. Годится.

– Я тогда всё оформлю, оплачу, чтобы веще твои перевезли. Ключи у меня будут. Ты скоро возвращаешься? Как твое исследование?

Соболев посмотрел на дисплей телефона, снова приложил его к уху. Было тихо. Ну, конечно. Таня задала вопрос и ждала ответ. Соболев вдруг захотел срочно вернуться в Позднее и зайти во второй дом от дороги. Он спятил? Трубка заговорила. Соболев нажал отбой, и перевел телефон в авиа-режим. Он бы его совсем выключил, но не мог. Скоро дед Захар продолжит свой увлекательный рассказ, и придется включить диктофон. Соболев бы уже сейчас схватил блокнот и набросал план действий, пока помнил всё о персонажах. Он знал, кого пойдет искать в первую очередь. С кем первым нужно разобраться в этой истории. Эк ты расхрабрился, друг мой, Соболев, напившись водки на халяву. Всё это ещё нужно обдумать, обсудить с Андреем, а то и с Захаром посоветоваться. Костя вернулся в дом. А там заботливый хозяин уже приготовил собаке большую миску воды. Соболев вынес воду, а ёмкость из-под пельменей забрал. В доме у него возникло чувство, что кто-то поколдовал над столом, и он снова выглядел так, будто его только что умело накрыли. Ай да именинник, ай да девяносто семь лет.

– Ну, что? Водку еще будем? Или чаю с тортом хочешь? А то можно и кофею. У меня, брат, всё есть. Заняться нечем, денег тратить не на кого, так я вот и обустроился, как барин. Одно только плохо. – Захар вздохнул. – Оставить всё это хозяйство тоже некому. Ни единой живой души у меня нет.

– У вас есть двоюродные племянники. Дети Людмилы. Подумайте об этом.

Дед застыл с пельменем у рта.

– Слушай, а ты голова. Я ведь с ней и не виделся с тех самых пор, как она сбежала. А Петька-то получается связь с Людмилой поддерживал. Да-а. Штирлиц. Марк не знал. Узнал бы, Петьке не поздоровилось. Ну, так чего решил? Тортик хочешь?

– Сами пекли? – улыбнулся Соболев.

– Нет. Вот чего не люблю, так это бабскую стряпню. Тортики, пироженки, печеньки – не мужское это дело. Из магазина привезли.

– Нет, я пока не хочу. Давайте выпьем водки, и я готов слушать.

– Ну, и молодец. – сказал Захар, скручивая крышку с поллитровки. – Едем, значит, дальше.

«В тот вечер я сидел в кухне и читал книгу. Отца дома не было. За несколько дней до того похолодало, но снег ещё не выпал. Кстати, ты знаешь, что он может выпасть в любой момент? Помни об этом. Он и так задержался в нынешнем году, видимо в честь твоего приезда. А тогда народ вовсю гулял допоздна на улице, пока деревню не засыпало снегом. Вдруг я услышал истошный женский вопль. Я схватил ружьё оно всегда висело заряженным, сыпанул патронов в карман, и выскочил на улицу. То, что я увидел…

Сейчас мы, конечно, насмотренные. Не в жизни, в кино. Сколько на эту тему снято фильмов разных. Правда, я бы сказал, что там утрировано всё. Хотя… отец жил в доме, ел, спал, работал. Всё было как обычно. В фильмах-то они скитаются, бедолаги. Вот и выглядят, как потрепанное говно. Ну, и еще, как я понял у этих субчиков из фильмов раны не заживают. Если что-то им сломать, оно так сломанное и останется. А у отца после падения ничего не было. А ведь он тогда погиб, получается. Значит всё переломал себе, все кости. Ну и потом, киношные живые мертвецы, они всегда в одном состоянии. А у наших вот такое преимущество. Ладно, ладно, не отвлекаюсь. Просто, это было не кино. Это была моя жизнь. И та история… не вообще, а та ночь – мой личный кошмар. Так и преследует меня. Так я и думаю об этом. Мучаюсь этим. Скорее бы уж помереть.

Когда я выбегал с ружьём на крик, я ожидал чего угодно: волки пришли в деревню, разбойники напали, муж с женой повздорили, и он её вот-вот убьёт. А увидел я своего отца, сидящего на дороге на коленях, и пожирающего Федю, молодого парня из соседнего дома. Что смотришь? Так и было. Из горла у Феди хлестала кровь, сам он уже не шевелился. Висел у отца в руках безвольной куклой, а тот выгрызал из Фёдора большие куски мяса вместе с одеждой и жевал их. Кричала Федькина мать, Юля. Муж её, Василий, уехал в тот день в райцентр что-то продавать, пока не выпал снег и деревню не отрезало от внешнего мира на долгих шесть месяцев. Но если бы он и был дома, чем бы он помог своему сыну? Мать Феди продолжала вопить на одной ноте, вокруг потихоньку собирался народ, а мой отец продолжал поедать единственного сына Юли и Васи. Какое-то время я не мог ни пошевелиться, ни выдавить из себя даже писк. Окаменел. Выпал из реальности, уж слишком нереальной была она. А когда пришёл в себя, первым делом громко крикнул: «ПАПА!». То, что еще час назад было моим отцом, подняло на меня стеклянные глаза. Потом он бросил истерзанное тело бедного парня, и урча, пошёл ко мне. А точнее, на меня. Урчание ли это было, или какое-то бормотание. В намерениях ЭТОГО СУЩЕСТВА сомневаться не приходилось. Я поднял ружьё и выстрелил в грудь. Я выстрелил в грудь своему отцу. Тому, что выглядело, как мой отец, если не считать пустых стеклянных глаз и чужой крови, которая запекалась на его губах, стекала по подбородку, пестрела пятнами на рубахе. Отец дернулся от выстрела, на рубашке образовалась дыра, из которой пошёл дымок и выделилась черная густая жидкость. Но он продолжал идти в мою сторону, и был уже довольно близко. В этот момент в толпе началось какое-то шевеление, раздались испуганные крики, и люди начали разбегаться по сторонам. Этот момент я помню, словно он был не далее, как сегодня. Передо мной встал выбор. Я мог продолжать играть в казаки-разбойники с той тварью, в которую превратился мой отец. От него можно было убежать, двигался он не очень быстро. Но на улице происходило ещё что-то, люди могли быть в опасности, я был нужен там. И я принял решение. Выбрал прекратить игру. Я не был ни в чём уверен, но чутьё подсказало мне, что нужно выстрелить в голову. Отец подошёл уже совсем близко, и я, почти не целясь, одним выстрелом разнес ему голову. Он упал и больше не шевелился. Перешагнув через лежащее тело, я прошел к дороге и увидел, что люди убегают и прячутся от Тамары, жены Марка. Она вела себя также, как мой отец. Наступала на людей, глядя в никуда. Я прицелился ей в голову, но услышал отчаянный Петькин крик:

– Захар, нееееееееееееееееет!

Петька тоже стоял с ружьём, и целился в меня. По щекам его текли слёзы.

– Это уже не твоя мать!

– Я выстрелю, Захар. Лучше не надо. Опусти ружьё.

– Петя, надо, она опасна.

– НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ!

Петьке было пятнадцать лет. Мне было его до безумия жаль, но я не мог ждать, пока его мать схватит кого-нибудь. А она вдруг остановилась, повела ноздрями, нашла своим стеклянным взглядом обкусанное тело Фёдора, которое ещё не успело остыть, и направилась к нему. Схватила и принялась жрать. Федина мать, которая собиралась с духом, чтобы подойти к останкам сына, начала заваливаться в обморок. Я подхватил её, и понял, что нам всем нужно сделать, пока чудовище жрёт. Надо сказать, что у некоторых в руках были ружья, но они позорно убегали, не решаясь выстрелить в жену Марка. Пока Тамара чавкала, стоя над трупом, я скоординировал народ. Двоих мужиков на лошади отправил к шоссе, перехватить Василия во что бы то ни стало. Возвращаться до утра в деревню я им не велел. Я совсем не был уверен в том, что к утру что-то поменяется в лучшую сторону, но надежда у меня была. Я молил Бога, чтобы с утра всё это оказалось дурным сном. Конечно, самым правильным было пристрелить Тамару. Но видя ужас и отчаяние пятнадцатилетнего брата, я не смог. Собрав всех и заглянув землякам в глаза, я убедился, что неведомая зараза никого больше не поразила. Мы пошли в сторону Сониного дома, где последнее время часто обитал Марк. Юлю пришлось нести на руках, Петю тащить волоком. Он не хотел уходить, и всё бормотал: «мама, мама».