Далее мы и перейдем к характеристике этой специальной нравственности школьного класса и основанного на ней его поведения. Такая характеристика должна уже иметь в виду не различия, а сходства, не частности, а общее, и потому объектом ее является школьный класс, как тип, а не как та или другая его разновидность. Поэтому отдельно придется рассмотреть с этой стороны его развитие и его различные возрасты.

———

С самого первого года своей жизни школьный класс усваивает основную школьную добродетель — взаимопомощь в отстаивании своих интересов, своей свободы и своей безопасности перед лицом наставников и воспитателей. Элементарное проявление этой добродетели — отвращение к ябедничеству и доносу и всяческое их преследование. Замечательно, что как в самом явлении ябедничества, так и в формах борьбы с ним происходит эволюция; мы могли бы сказать, если не в буквальном смысле, то по аналогии, что существует в рождающихся классах своего рода наследственная передача культурных успехов достигнутых их предшественниками. Ябедничество все уменьшается, выражается в менее отвратительной форме и преследуется не так грубо и жестоко, как прежде. Разумеется, это стоит в связи с общими культурными успехами и в частности с успехами педагогического дела. Такого ябедничества, какое представил в своих очерках Помяловский, теперь нет и в помине, равно как и таких ужасных способов его искоренения. Но, не говоря уже о временах Помяловского, школьные нравы (не вообще нравы учащихся, а именно школьные нравы) теперь изменились к лучшему. Ныне фискалом называют не того, кто тайно идет к инспектору и тайно доносит ради своей личной выгоды о всем, что́ он знает, а того, кто явно, бо́льшею частью по наивности, хотя иногда и по расчету, объявляет учителю или инспектору то, что́ может служить во вред товарищу. Такого рода «фискальство» случается только с новичками и они очень скоро от него отвыкают, подчиняясь требованиям классовой морали. Какой-нибудь малыш-первоклассник поднимается во время урока со своего места и пресерьезно заявляет учителю, что его сосед не слушает или играет в перышки. Если учитель по бестактности подвергнет соседа взысканию, то и малышу в перемену достанется за ябедничество, так что в другой раз он уже будет помнить, что интересы соседа для него должны быть важнее требований учителя. Если малыш сделал свое заявление не по неопытности, а из желания угодить учителю, то ему достанется гораздо больше... Нам пришлось наблюдать во втором классе травлю одного из подобных «фискалов». Это была в буквальном смысле травля, но травля современная, без насилия, корректная, — начальству нельзя было вступиться за «фискала» и покарать его обидчиков, так как обиды были неуловимые, ненаказуемые.

Отвечают, например, другие ученики, товарищи им по усвоенной, традиции подсказывают и подсказывают верно. Отвечает фискал, ему подсказывают неверно, сбивают его с толку, и в результате он получает дурной балл. Отрицательно относясь к ябедничеству вообще, класс всем составом своим и беспрерывно ябедничает на ябедника: то он мешает заниматься, то он списывает, то пачкает парту, то с ним сидеть нельзя, — что бы ни сделал ябедник, на все это немедленно приносятся жалобы. С ябедником нет иного обращения, кроме насмешливого и презрительного. От него все стороняться, с ним не разговаривают, ему ни в чем не помогают и т. д.

Такая система приводит к тому результату, что через год, много два, класс совершенно избавляется от ябедничества.

С течением времени это элементарное чувство чести класса, выражающееся в борьбе с фискальством, видоизменяется в нравственную стойкость при поддерживании товарищей в тех или других тяжких для них обстоятельствах путем иной раз даже серьезных жертв2. Фискальство нередко является продуктом низких побуждений, как-то: желания выдвинуться, угодничества, мелкого честолюбия. Преследуя фискальство, класс ведет борьбу и с этими его источниками. В этом выражается чувство собственного достоинства класса, его коллективное благородство. «Подлиза» не менее позорное прозвище на школьном языке, чем ябедник. Класс не терпит низкопоклонства, услужливости, заискивания. Он не желает этими кривыми и унизительными для его гордости путями добиваться не только каких бы то ни было для себя выгод, но даже снисхождений и милости. Тут естественно является вопрос: но как же благородство класса мирится с обманом, ложью, запирательством, которые столь часто он пускает в ход для своих выгод? По этому вопросу мы приводили уже свои соображения в только что поименованной статье о школьном товариществе. Теперь напомним лишь главное из них, объясняющее сущность этого кажущегося противоречия: не надо забывать, что школьный класс и его наставники при современных школьных условиях представляют часто два лагеря, две воюющие стороны; не надо забывать и того, что современная житейская мораль, признавая ложь и обман безнравственными в личных отношениях, допускает их в массовых отношениях и особенно в борьбе воюющих сторон. Неудивительно поэтому, что те же условные понятия проникают и в среду учащейся молодежи. Поэтому наличность чувства собственного достоинства и благородства школьного класса не находится ни в каком противоречии с его поведением по отношению к школе, представляемой педагогическим и воспитательским персоналом.

Общественное мнение класса, этот голос его совести, его нравственного самосознания, громко высказывается против всякой низости и без стеснения ее бичует. Задатки низкопоклонства и угодничества безжалостно им искореняются, по крайней мере, во внешних своих проявлениях. Встречаясь нередко в первые годы жизни школьного класса, они совершенно исчезают впоследствии. С течением времени класс идет и гораздо дальше. В нем развивается коллективная гордость. Он не допускает проявлений робости и страха и сопровождающей их приниженности. Он предпочитает терпеть и нести наказания, чем изъявлять трусливую покорность. Этот дух класса настолько силен, что подчиняет себе и возвышает до себя самых слабых, которые вне влияний класса не обнаруживают стойкости даже и в гораздо менее критических обстоятельствах.

Выражаясь в этих дисциплинирующих проявлениях, та же черта школьного класса проявляется и положительно. В противоположность нетерпимой трусости и приниженности, класс любит отвагу, мужество, силу, молодечество, даже в иных случаях дерзость, и всячески поощряет их. Разные классы гордятся и соперничают друг с другом в этих качествах, проявляющихся соответственно возрасту класса различным образом, — то в детских шалостях и проделках, то в более или менее серьезной борьбе с несимпатичными школьными порядками, со школьным начальством, с учителями. Та же гордость и сознание собственного достоинства воспитывают в классе презрение к антисоциальным качествам: мелкому тщеславию, честолюбию, зависти, жадности и пр. Допуская, например, в отношении к баллам домогательство «троек», обеспечивающих целость данного своего состава, класс презрительно относится к тем, которые беззастенчиво жаждут пятерок и ради пятёрок готовы даже на унижения. «Выскочка» — одно из бранных слов классного лексикона — бичует стремление выделиться, отличиться, заслужить похвалу. И такова дисциплинирующая сила класса, что «выскочка», представляющий заурядное явление в первые годы жизни класса, совершенно исчезает впоследствии.

В высокой степени воспитывается в классе коллективное чувство справедливости. Чуткость и впечатлительность класса в этом отношении развиваются непрерывно, благодаря, главным образом, постоянному участию его в оценке учебных успехов своих членов и сопоставлению ее с оценкой, делаемой учителями. Класс, лучше, чем учителя, осведомленный о занятиях отдельных учеников, о степени их усердия и добросовестности, произносит в большинстве случаев и более справедливые приговоры. Но не только на этом изощряется чувство справедливости класса. В его долголетней жизни, в его многоразличных отношениях к наставникам и к составляющим его отдельным ученикам, к их взаимным столкновениям, спорам, несогласиям классу весьма часто приходится высказывать свое суждение, и решение. В этих суждениях и решениях не может быть и не бывает пристрастия, лицеприятия или задней мысли. Отношения подростков между собой еще слишком просты, взгляды их и убеждения слишком прямолинейны, непосредственны и откровенны, они еще слишком мало искусились в житейской осторожности и предусмотрительности, чтобы вносить фальшь и неискренность в оценку фактов их несложной жизни. Класс отдает должное каждому из своих сочленов: он уважает умных и смелых, любит живых и веселых, добродушно издевается над бесхарактерными, подтрунивает над робкими. Бывают, конечно, среди сочленов класса разные недоразумения, но чтобы большинство, класс — относился несправедливо к отдельным личностям, чтобы кого-нибудь несправедливо обижали или преследовали, этого, когда класс вполне сформируется, почти не бывает. Правда, на первых порах, в детском возрасте класс бывает и несправедлив, особенно по отношению к новичкам или иноверцам, а из последних преимущественно к евреям. Но с течением времени все входят в среду класса, как равные. Нам пришлось однажды видеть мальчика-перса, отданного учиться в русскую гимназию. Восточный человек с его матово-темным цветом лица, с огненно-черными глазами, с ломанной русской речью, со своеобразными манерами и ухватками сначала был мишенью всевозможных нападок и издевательств товарищей. Но восточный человек был неробкого десятка и довольно крутого нрава; он без всякой церемонии задавал потасовки каждому, кто ему попадался в руки. А это очень ценится мальчуганами, и потому скоро восточный человек добился подобающего уважения среди своих коллег, стал с ними на равную ногу и вступил в самые обычные отношения, хотя черты его происхождения нисколько еще в нем не сгладились. Трогательно и вместе смешно было видеть этого наивного простодушного азиата, черноглазого и черноволосого, бок о бок сидящим с светловолосым россиянином, мирно с ним беседующим, через минуту обменивающимся с ним же подзатыльниками, а еще через минуту опять приятельски беседующим. Так же просто относились к персу и все другие ученики.

На почве взаимопомощи, поддержки, охраны друг друга от общего «врага», в классе мало-по-малу зарождаются и крепнут симпатические чувства привязанности, дружбы и любви. Вначале они очень слабы, почти отсутствуют. В начале класс настолько нечувствителен, что его нисколько не трогают слезы и горе отдельных лиц. Кроме удивления, любопытства, испуга, трудно подметить на лицах малышей какие-нибудь иные чувства при виде даже, мало сказать плачущего, — убивающегося и надрывающегося от рыданий товарища. Но с течением времени возникают жалость и сострадание друг за друга; класс, как может, утешает огорченного или обиженного, ходатайствует за него перед учителями и воспитателями, а в экстренных случаях вступается и защищает его.

Эта черта, как уже сказано, находится в тесной связи с основным нравственным свойством класса — долгом взаимной товарищеской поддержки. Насколько в понятиях класса господствует это главное требование его морали и насколько класс боится его нарушения, нам неоднократно приходилось убеждаться из следующего любопытного факта. При оценке баллами исполняемых письменных упражнений класс, как известно, очень зорко наблюдает за тем, чтобы оценка производилась справедливо. Если при одинаковом числе ошибок двум ученикам поставлены разные отметки, то почти всегда учителю приходится отвечать на запрос: почему это сделано? Учитель часто из снисхождения к хорошему ученику повышает его балл. Класс однако признает это несправедливым и требует, чтобы и остальным тоже были повышены баллы, руководясь, очевидно, тем взглядом, что слабый ученик заслуживает бо́льшего снисхождения, нежели ученик хороший. Поэтому класс желает во имя справедливости повышения отметок всем, раз оно допущено для одного или для немногих. Но, если учитель, играя на той же справедливости, предложит не повышение, а понижение снисходительно поставленных баллов, класс этого ни в каком случае не принимает. Никто не хочет даже во имя справедливости зла своему товарищу.

Таковы главные черты нравственных требований, обычаев и поведения класса по отношение к составляющим его ученикам.

Совсем иные его мораль и его поведение по отношению к наставникам. Как уже упомянуто выше, обман, ложь и надувательство в отношениях к учителям отнюдь не считаются чем-нибудь позорным и безнравственным — это законные, освященные традицией средства самозащиты во всех подходящих случаях. Даже любимый и уважаемый учитель не гарантирован от того, что и ему будут лгать и его будут обманывать в делах, относящихся к учению. Никак нельзя, — говорят ученики, если их спросить по этому поводу, — нельзя удержаться от списыванья в критическую минуту или не дать списать тому, кому грозит оставление на другой год; нельзя не солгать в минуту опасности: учитель хороший, и говорить нечего, а ведь все-таки и он влепит единицу!

Чем снисходительнее и добрее учитель, тем больше и хуже класс пользуется его слабостью, хотя и любит такого учителя. Причина этого, конечно, не в снисходительности и доброте, а именно в слабости учителя. Многие «суровые» педагоги, указывая на этого рода факты, в них видят подтверждение своих излюбленных взглядов, что ученики вообще мерзавцы и нахалы, что добром с ними ничего не сделаешь, что доброты они ценить не умеют и становятся от нее только распущенными. Факты действительно как будто подтверждают такого рода мнение. С добрыми и слабыми учителями класс держит себя зачастую возмутительно; полная распущенность царит на их уроках, делом никто, за немногими исключениями, не занимается, списыванье, подсказыванье, хитрости, увертки без всякого зазрения совести пускаются в ход, чтобы получить хорошие баллы. В чем же дело? А дело объясняется очень просто: класс не приучен владеть собой, не приучен самоуправляться, не знает самодисциплины.

Как только снята сдерживающая его узда внешней дисциплины, он становится расслабленным и безвольным. Каждый ученик в отдельности соглашается, что вести себя так, как ведут на уроке доброго учителя NN, безобразно, неприлично и непозволительно; что подобное поведение огорчает и расстраивает учителя и вредит ему в служебном отношении; что таким поведением класс выражает на деле свою нелюбовь к учителю, которого на словах он любит; что следовало бы себя сдерживать и обуздывать. Каждый из учеников понимает это и готов изменить свое поведение на уроках доброго учителя, но все вместе, класс, остаются прежними. Бесхарактерность учителя освобождает бесхарактерность класса и дает проявление его своеволию, для обуздания которого в классе не воспитаны необходимые силы и уменье. Вышеупомянутые «суровые» педагоги, стоя на своей узкой точке зрения, не понимают или не хотят понять этой элементарной черты массовой психологии, создающей толпу нахалов из самых скромных отдельных лиц, раз толпа не приучена сама себя дисциплинировать.