В защиту классического образования говорят между прочим, что древний мир является неиссякаемым источником красоты и глубоких мыслей, и потому следует его изучать. Не говоря о том, что понятие красоты есть понятие относительное, если мы даже допустим, что красота древнего мира не имеет себе равной, — следует ли отсюда, что детей надо учить классическим языкам? Неужели можно серьезно думать, что юноши, получающие аттестаты зрелости, действительно проникнуты несравненными красотами древнего мира? Невозможно чувствовать красоту и в то же время испытывать нестерпимую скуку, а ведь эти юноши истомились от скуки. Может-быть, они кругом виноваты, скучая там, где следовало бы приходить в восторг, но уж это другой вопрос.

Так же точно ученик не проникается и не может проникнуться богатством мысли античной литературы. Он едва осиливает с помощью лексикона свой жалкий перевод, перебирая в памяти различные грамматические правила для построения фразы, заботясь главным образом, чтобы не вышло явной бессмыслицы. Где же ему думать о верности и глубине мыслей, которым к тому же он и не способен дать надлежащую оценку по той простой причине, что для этого надо иметь больше жизненного опыта.

Если же некоторые сочинения Платона, Аристотеля и др. оказались бы доступными ученику, то дайте ему прочесть их в переводе: он, по крайней мере, хоть что-нибудь поймет и усвоит из древней мудрости. А теперь разве он прочтет как следует хоть одну книгу за все время прохождения курса! Ведь давно уже слышатся жадобы со стороны сведущих лиц, что школа успевает знакомить своих питомцев лишь с небольшим количеством классических сочинений, да и то не целиком, а в разрозненном виде. Такого рода дробление выпадает обыкновенно на долю представителей древности, имеющих наибольшее право на имя мыслителей. Что знают кончающие ученики из трудов Платона, Аристотеля, Лукреция, Цицерона? Ничего, кроме незначительных отрывков.

Теперь мне хотелось бы обратиться с просьбой к лицам, основательно изучившим античную литературу: пусть они укажут, какие именно великие истины составляют ее исключительную принадлежность и отсутствуют в трудах новейших мыслителей. Если мы возьмем истины из области естествознания, то не думаю, чтобы нам пришлось обращаться за ними к античному миру, так как мы не найдем там ничего такого, что не было бы известным новейшим исследователям. Истины психологического и исторического характера открываются нам в мемуарах, летописях, биографиях. Ясно, что литература почти каждого из европейских народов на одно такое произведение древнего мира представит сотню аналогичных произведений, и едва ли кто будет спорить, что преимущества точности и строгости критического анализа останутся на стороне новейших авторов.

Если два человека, из которых один знает латинский язык, а другой, положим, немецкий, начнут разрабатывать одну и ту же науку: физику, химию, историю, политическую экономию или социологию, то, исчерпавши все источники родной литературы своего предмета, тот, кто обратится к источникам древнего мира, едва ли прибавит что-нибудь к накопленным сведениям, между тем немецкая литература даст его товарищу огромное количество нужного ему материала.

Я очень хорошо понимаю, что древний мир положил начало тому пути, по которому мы идем вперед, и тем заслужил вечную признательность с нашей стороны. Но благодарное чувство к прошлому не должно вести к умалению достоинств настоящего, так как это может плохо отразиться на будущем.