ГЛАВА ПЕРВАЯ

Чаще всего Сарай видела только кровь.

Она находила её повсюду: в багряном вине, которое лилось в кубок вождя Маруса, в лучах заходящего солнца, окрашивающих сугробы Арсамеи в алый цвет. Кровь мерещилась ей даже в прожилках красного дерева на стойке, где дожидались своей очереди десятки начищенных ею кубков. И сегодня ночью она была не единственной, кому она чудилась.

Красноглазый призрак Господина Смерти, казалось, завис над единственной таверной Арсамеи, отчего улыбки сельчан стали какими-то чересчур широкими, а смех — слишком натужным. Разумеется, кроме вождя Маруса. Сидя во главе стола, он хлопал себя по обтянутым мехом бёдрам и разражался громогласным хохотом. Сарай поспешила выйти из его поля зрения: чем больше он пил, тем тяжелее становилась его рука.

— Последний тост этой ночи! — он вскинул кубок высоко вверх, расплескав половину содержимого.

Сарай приподняла бровь. Этот «последний тост» длился уже довольно долго.

— За оценщиков, что каждый год посещают наш скромный городок! — провозгласил Марус. — И за Тетрархию. Да правят они вечно!

Кубки взмыли вверх и со звоном столкнулись. Марус, пытаясь попасть вином в рот, тут же вылил вторую половину кубка себе на лицо. Сарай подавила фырканье и превратила его в чихание, когда Кретус сузил свои слезящиеся глаза и посмотрел в её сторону. Упёршись руками в стойку, он вновь принялся оглядывать свою таверну с хищным прищуром. Сегодня выручка будет знатной. В самой глухой деревушке Ур Динье было так мало поводов для веселья, что визиты оценщиков из столицы превратились в своего рода ежегодный праздник. Праздник, где каждый поднимал бокал за несчастье тех, кого выбрали Кандидатами в Просители. Где люди благодарили богов — и Высоких, и Тёмных — за то, что это не их родных увозят в Эдессу, где им предстоит четыре года учиться за баснословные деньги, чтобы затем, после выпуска, лишить себя жизни.

Такова была Арсамея. Благодарная за то, что у них есть, и благодарная за то, что у других этого нет. И сейчас все были рады лишь одному — что они не вождь Марус.

— Кажется, будто только вчера Цисуре начала учиться в Академии, а она уже заканчивает, — хвастался Марус серебряноволосому мужчине, чья улыбка выглядела застывшей. — Ещё месяц, и она станет Просителем Тетрарха.

— Разве вы не… волнуетесь? — рискнул спросить мужчина, отчего несколько человек за столом напряглись.

Марус отмахнулся:

— Она воспитана в горах. В ней нет той слабости, что свойственна городским. Она справится с работой.

Впервые в жизни Сарай очень хотела, чтобы он оказался прав. Она не могла позволить себе потерять Цисуре вдобавок ко всему остальному, а их письма — какими бы краткими и сухими они ни были — оставались для неё одной из немногих нитей, связывающих с надеждой.

Ещё несколько лет назад такая тревога вокруг Просителей была немыслима. Их ценили за редкий дар: способность выявлять ложь и проникать в глубины памяти обвиняемых, чтобы добывать улики для публичных судебных процессов. Талант настолько необходимый для управления страной, что оценщики прочёсывали весь Ур Динье в поисках подходящих кандидатов, чтобы обучать их в самом престижном учебном заведении страны. Все выпускники пожизненно закреплялись за правительственными чиновниками, а самые лучшие поступали на службу к самой Тетрархии — правящим судьям этих земель. Но четыре года назад Просители Тетрархии начали один за другим сводить счёты с жизнью. Теперь же Кандидаты ценились по совсем иной причине.

— Говорят, в Академии осталось всего несколько Кандидатов. Остальные сбежали из Эдессы, — Этра, новая деревенская целительница — и любовница Маруса, — поджала губы. — Только представьте: сбежать от службы Тетрарху.

— Эта работа проклята, — изрекла Флавия, старейшая жительница Арсамеи. — Разве Кодексы не предупреждают о запретных мирах мертвых и их жажде воскрешения? Что-то преследует Тетрархию. Клянусь Мудростью, я это чувствую.

Сарай подавила фырканье, пока остальные за столом согласно закивали, перешёптываясь. Именно из-за таких разговоров южане Урда считали всех северян отсталыми, лишенными магии горными свиньями. И всё же порой она задавалась вопросом: а не права ли Флавия? Тетрархия¹ скрывала, в каком виде находили тела погибших Просителей, но столичная молва всё же выплеснула наружу шёпот о кромсании конечностей, самосожжениях и кинжалах, вогнанных по самую рукоять в горло. Всё это порождало одни и те же вопросы по всей стране: с чего бы Просителю лишать себя жизни с такой жестокостью?

«И вот я, — вздохнула она, берясь за очередной кубок, — мечтаю о той же самой работе».

Надежды пока нет, — словно вторила ей скудная горстка монет в мешочке на шее. — И ещё долго не будет. Потому что обладать магией, которую ищут оценщики, оказалось недостаточно. У неё не было денег даже на первый год обучения в Академии, не говоря уже о необходимых четырёх. А пока она не могла заплатить, она не была Кандидатом. Она была никем.

— Должно быть, в столице чудесно, — Этра мрачно уставилась на снег, наметаемый за окном. — Представь: солнце, песок… на нашей… то есть, на твоей коже, — поправилась она, поймав на себе гневный взгляд жены Маруса.

Сарай с опаской наблюдала за тем, как обе женщины до побелевших костяшек сжали столовые приборы. Их последняя ссора закончилась тем, что Сарай пришлось часами драить пол, отскребая оленьи потроха, которыми они швырялись друг в друга.

Марус, совершенно не осознававший, что является источником большинства проблем в деревне, бросил на Этру раздражённый взгляд:

— Чем тебя наша жизнь здесь не устраивает?

— Она может быть… слегка скучноватой, — глупо настаивала та, обводя взглядом стол в поисках поддержки. — Разве ты никогда не задумывался, что на юге может быть больше возможностей?

За столом воцарилась тишина. Лицо Маруса помрачнело, как грозовое небо. Ну вот, договорилась.

Он поднялся, тяжело и угрожающе, словно чёрный медведь.

— Так вали в Эдессу, — прорычал он. — Или ты забыла, что случилось с последней безмозглой бабой, которая это сделала?

Он ткнул пальцем в сторону Сарай, и даже в пьяном угаре его рука безошибочно указала цель.

Сарай замерла. Гнев, всегда готовый вырваться наружу, хлынул в неё, подобно крови. Со всего зала на неё уставились люди, и на всех лицах застыло одинаковое злорадное предвкушение. Это было болезненным напоминанием: она хуже, чем «никто», ведь к «никому» хотя бы относятся с милосердным безразличием. Она безмолвно молила всех семерых Высших Эльсаров, чтобы этот укол стал последним. Но, опять же, боги никогда не питали к ней особой любви.

Тяжёлые сапоги приблизились к стойке. Марус швырнул в неё свой кубок, и на его багровом лице отразилась застарелая злоба. Сарай наполнила кубок до краёв вином из амфоры и вернула его ему. Не надо, Марус. Оставь меня в покое.

— Вот к чему приводят глупые идеи, — обратился он к Этре, тыча пальцем в пространство возле лица Сарай, указывая на рельефные шрамы, покрывавшие каждый дюйм её кожи — бурые притоки, разлившиеся по золотистой поверхности. — Всё ещё думаешь, что юг может что-то предложить?

Ногти Сарай впились в ладони, оставляя красные полумесяцы, пока Этра с отвращением качала головой. Глупые идеи. Будто её шрамы были карой небесной. Она понятия не имела, волнует ли хоть каплю Эльсаров то, что она осмелилась остаться сиротой в городе, который девять месяцев в году скован льдом, или то, что четыре года назад, отчаянно жаждая знаний, она пыталась уехать из Арсамеи вслед за Цисуре в столицу. Но добропорядочные жители города, безусловно, имели своё мнение. Поэтому, когда она вернулась обратно — израненная и сломленная — всего через три дня в Эдессе, ей не давали об этом забыть.

Может, эти шрамы — наказание за то, что я до сих пор их всех не отравила.

Марус хмыкнул, когда она, подавив эмоции, принялась невозмутимо протирать очередной кубок.

— Если бы Кретусу не нужны были работники, я бы не позволил тебе вернуться, отродье. Столько было спеси, «слишком хороша для нас», а в итоге приползла обратно в виде лоскутной куклы. Академия не приняла таких, как ты, а Цисуре вообще о тебе не вспоминает.

Хотя бы второе — ложь. Твоя дочь пишет мне каждый месяц, придурок.

— Четыре года, — вещал Марус перед заворожённой публикой. — Цисуре скоро станет Просителем, а эта до сих пор прислуживает в кабаке. Кровь всегда возьмёт своё. Достойные возвысятся, а остальные? Им место в грязи.

Он схватил её за подбородок.

— Хотя кто-то уже преподал тебе этот урок, верно?

От его прикосновения по телу пробежала дрожь. Перед глазами всё окрасилось в багровый — до боли знакомый цвет. Она закусила щеку, чувствуя, как стены сжимаются, комната кренится и плывёт, а во рту ощущается солёный привкус крови. Совсем как в ту ночь в Эдессе, когда её тело с грохотом впечаталось в землю, из раздробленных конечностей хлестала кровь, а кто-то склонился над ней и…

Марус разжал пальцы и с силой оттолкнул её. Сарай врезалась в стену, едва не опрокинув ряд амфор. Кубок, который она только что натирала, с грохотом упал на пол, а по таверне прокатился дружный хохот.

— Видели её лицо? — выкрикнул кто-то. — Куда ты летала, Сарай? Назад в Эдессу?

— Может, в следующий раз там же себе и нос новый прикупишь, — заржал другой.

Зажав язык зубами, она подняла упавший кубок и приготовилась к новому удару. Кулак Маруса уже начал подниматься, когда снаружи раздался оглушительный ликующий крик. Мимо окон, высыпая на заснеженные улицы, неслась толпа арсамейцев.

— Оценщики здесь! — завопил прохожий. — Выползайте, пьянчуги!

Слава Высшим Эльсарам.

Бросив на неё злобный взгляд, Марус вылетел за дверь. Заскрежетали по камню стулья — лучшие люди города, расталкивая друг друга локтями, спешили вслед за магами. Разноголосый звон колоколов слился в единый хор, перекрывая глубокий гул гонга, который какой-то предприимчивый селянин, должно быть, вытащил из погреба. Она видела это уже не раз, и эта ночь ничем не будет отличаться от остальных. Она останется в таверне, будет развлекать шумных магов и их помощников, которые приехали в ожидании, что арсамейские женщины сделают всё, чтобы угодить им, — и размышлять, удастся ли ей когда-нибудь скопить достаточно монет, чтобы сбежать из этой ледяной дыры.

Через открытую дверь ворвался снег, иней намертво прилип к тонким трещинам в каменных стенах таверны. Потирая плечи под тонкой туникой, она расставила стулья и принялась собирать засаленные тарелки, оставшиеся на столах.

— Крысиная нора, — проковылял мимо Кретус, протягивая сморщенную ладонь. — Ты всё ещё должна денарий за аренду в этом месяце.

Она нахмурилась:

— Я уже заплатила свои два денария.

— Аренда подорожала. — Он сунул палец в ухо и принялся там ковыряться. Сарай надеялась, что он проковыряет ход прямо до самого мозга.

Они играли в эту игру не в первый раз. Будучи единственным человеком в Арсамее, кто давал ей кров и работу, он вертел арендой и жалованьем как хотел. И каждый раз он жаждал увидеть реакцию.

Кретус щёлкнул пальцами, его глазки-бусинки сузились.

— Оглохла? Платишь или выселяешься? Тут полно желающих занять твою каморку.

Это сраный чулан для хлама, — подумала она, сдерживая желание сломать его иссохшее запястье.

— Я заплачу.

Его рот растянулся в торжествующей ухмылке.

— Следи, чтобы сегодня все были пьяны. Мне нужен отчёт по каждой проданной бутылке. И ради всего святого, прячь голову, когда разносишь заказы, а то отпугнёшь оценщиков от ужина.

С этими словами он натянул капюшон на жиденькие прядки волос, отчаянно цеплявшиеся за его череп, и поплёлся в сторону нужника. Сарай проводила его спину средним пальцем, а затем опустилась на ближайший стул.

Кретус платил ей по одному бронзовому ассарию в день. При повышении аренды ей придётся пропускать приёмы пищи, чтобы продолжать копить прежними темпами. Сарай подавила боль в желудке, предупреждавшую, что она и так ест слишком мало. Четыре года назад она чувствовала, как жизнь утекает из неё с каждым мучительным вздохом. Она едва выжила, только чтобы быть выброшенной из Эдессы без всякого правосудия, оставшись без иных вариантов, кроме как откладывать медяк к медяку, разливая вино, в то время как человек, разрушивший её тело, её руки — её жизнь, — остался на свободе. Голод значил для неё немногое.

Развязав мешочек с монетами на шее, она высыпала свои сбережения на заплеванный стол. В отблесках огня сверкнули три золотых аурея и пять серебряных денариев. Недостаточно. Понадобятся годы, чтобы накопить на обучение в Академии. Но только Просители и Тетрархи имели доступ к закрытым материалам дел. И где-то в залитой солнцем Эдессе, в секретном Архиве, хранился запечатанный воском свиток с её именем. «Потерпевшая». Рядом с ним значилось единственное обвинение — покушение на убийство — и подробности той ночи, которую она не могла вспомнить уже четыре года, три месяца и двадцать восемь дней. Подробности, которые кто-то очень хотел скрыть. И где-то в том же городе скрывался её нападавший. Стать Просителем было её лучшим шансом на месть.

Когда она, по крайней мере, сможет оплатить обучение в Академии.

Вздохнув, Сарай сгребла монеты со стола.

— Надеюсь, у тебя-то всё хорошо, Цисуре.

На мгновение она почти увидела подругу, сидящую напротив с ослепительной улыбкой, увлечённо рассуждающую о новой безделушке или рыдающую у неё на плече после того, как Марус избил её за очередное мнимое проявление непокорности. Но всё это было четыре года назад, до того как Цисуре стала Кандидатом, а Падение сделало месть единственной целью Сарай. До того, как они обнаружили, что даже дружба не может полностью преодолеть некоторые пропасти.

Сглотнув, она поднялась и замерла, заметив движение за заиндевевшим окном. Фигура украдкой выбралась из тени коптильни Кретуса, волоча за собой амфору.

Черт возьми. Сарай схватила свой плащ из грубой шерсти, висевший за стойкой, заперла дверь и выскочила наружу, навстречу порыву ледяного ветра. Отчаянно ругаясь, она преодолела короткое расстояние до коптильни и втолкнула девчонку вместе с амфорой прямо в сугроб — как раз в тот момент, когда Кретус вышел из нужника. Она проигнорировала раздражённый писк воровки вина и подождала, пока он не превратился в крошечную точку в направлении городской площади, прежде чем разжать пальцы и злобно уставиться на отплёвывающуюся девчонку.

— Я думала, мы договорились, что ты прекратишь.

Вела смахнула снег с коротко остриженных тёмных волос.

— Деньги-то надо где-то брать. Кретус переживёт эту потерю.

— Ты не можешь позволить себе попасться. Он из тебя всю кровь выпорет.

— В последний раз Кретус двигался быстрее дюйма в минуту, когда Марус ещё лежал в пелёнках из шкур.

Губы Сарай сжались в тонкую линию.

— Всего две недели назад он отрубил пальцы другому туннельному крысёнышу за то, что тот стянул буханку со стойки. — Тот мальчик смотрел ей прямо в глаза, прекрасно зная свою участь: заражение, лихорадка, которая без целителя перерастёт в сепсис, и бредовый, затяжной конец. До Падения она, возможно, смогла бы его исцелить. Теперь же её руки были слишком искалечены, чтобы кого-то спасти.

Ничуть не испугавшись, Вела пожала плечами:

— Мальчишка был неосторожен. А я…

— Очевидно, ничем не лучше, раз уж я тебя увидела. Клянусь Гневом и Погибелью, окажись здесь какой-нибудь пьяный ублюдок, он сломал бы тебе руки, лишь бы добраться до этого. — Сарай забрала у неё амфору. — В жизни есть вещи куда страшнее, чем месть Кретуса.

— Я знаю. — В свете двух лун было видно, как Вела поморщилась, а её взгляд поспешно метнулся в сторону, избегая изуродованного шрамами лица Сарай.

Сделав вид, будто ничего не заметила, Сарай крепче сжала амфору. Рубиново-красная капля просочилась сквозь неплотную печать и упала на землю. Кровь на льду.

Сарай отвернулась:

— Где ты собираешься его продать?

— В Саль Флюмен. — Вела пошла с ней в ногу.

— Ты с ума сошла. — Туда было пятнадцать дней пешего пути. Она сама однажды пыталась проделать этот путь и чуть не умерла от холода.

— Выживу. — Младшая девочка упрямо выпятила подбородок. — Я останусь там насовсем. К чёрту эту деревню.

— И то верно.

Чуть южнее таверны они остановились перед углублением в снегу. Вела несколько раз постучала по нему каблуком сапога, издав серию металлических звуков, и люк, ведущий в туннели Арсамеи, распахнулся. Эти туннели, вековые реликвии войн Ур Динье, тянулись под деревней и сквозь толщу горы, хотя никто не осмеливался заходить так глубоко. Наверху лестницы, ведущей вниз, ждала взъерошенная девочка. На вид ей было не больше восьми зим; она уставилась на амфору своими ввалившимися глазами на исхудавшем лице.

— Сторожи её, а я принесу тебе ужин, Элиз, — пообещала Вела.

Сарай нехотя отдала амфору, когда Элиз протянула руки, и поморщилась, увидев, как девочка пошатнулась под её тяжестью. Но если бы она бросилась помогать, то сама стала бы мишенью. Обитатели этих туннелей с радостью сорвали бы мешочек с её шеи и разделили бы её сбережения, как они уже поступали со многими другими. Она слишком хорошо знала их неутолимый голод. Туннели были местом её рождения, местом, где её родители встретили свой конец во время неудачной контрабанды ибеза, оставив ей лишь смутные, обрывочные воспоминания об измождённых лицах и о том, что могло быть либо материнской улыбкой, либо пьяной гримасой. Кретус вытащил её оттуда в семь лет, когда искал дешёвую рабочую силу, потому что она была достаточно маленькой, чтобы собирать снежный виноград с густых, колючих лоз. Ей ещё повезло. Эти туннели хранили в себе больше трупов, чем живых людей.

— Ещё есть дети этой зимой?

Вела с лязгом захлопнула люк и пошла следом за Сарай, которая повернула обратно к таверне.

— Только Элиз. Родители спустили всё в игорном доме и притащились сюда вместе с ней. Сами-то они уже давно мертвы.

Проклятье. Сделав вид, будто поправляет плащ, Сарай незаметно вытащила серебряный денарий и сунула его Веле. Ничего страшного. Ей всё равно ещё очень далеко до оплаты обучения в Академии. У Велы округлились глаза, когда она взяла монету.

— Забери Элиз с собой. — Сарай подавила всякое сожаление, как только монета покинула её пальцы. — Когда ты уходишь?

— Завтра утром, пока все будут валяться пьяными в постелях. Может, даже украду лошадь. — Ухмылка Велы погасла. — Знаешь, тебе вовсе не обязательно продолжать заботиться о ком-то из нас. Это собьёт Элиз с толку: она решит, что люди бывают порядочными. Меня это до сих пор сбивает с толку.

— Скажи ей, что монета твоя. В Саль Флюмен притворитесь братом и сестрой из среднего сословия, чьи родители погибли от рук разбойников. Жалость и ребёнок на руках могут помочь вам продвинуться далеко.

— Гениально. — Вела с восхищением уставилась на денарий, перекатывая его между костяшками пальцев. — Ты уверена, что не хочешь оставить Кретуса гнить и пойти с нами?

Эта мысль всегда была заманчивой, как сахарная вата на языке, — до тех пор, пока реальность не растворяла её без следа.

Сарай притворно рассмеялась:

— Там аренда вдвое выше, да и я не выдержу конкуренции с мастеровыми. Скажут, что я слишком стара для любой профессии, кроме развлечения мужчин.

Ирония заключалась в том, что Арсамея была для неё самым безопасным местом, пока она не накопит на обучение. Она знала повадки сельчан. В любой другой северной таверне ей могло бы грозить нечто куда худшее, чем кулак Маруса.

— Там, должно быть, тепло. — Вела с тоской смотрела на золотистое сияние, исходящее от городской площади в конце улицы. Ветер доносил оттуда яростные ликующие крики. — Как думаешь, они хоть иногда задумываются, холодно ли нам?

— Они вообще о нас не думают. — Сарай посмотрела на разбросанные по улице меха, покрытые пятнами снега — жалкое подобие ковровой дорожки для оценщиков, — в то время как всего в нескольких ярдах от них люди замерзали насмерть в туннелях. — Так что и тебе не стоит думать о них. Если бы они завтра отравили нас всех до единого, никто бы и глазом не моргнул.

Ветер подтолкнул их в спину. Над ними зависли обе луны: серебристая Праэфа сливалась с голубоватым свечением Силуна, заливая городок мертвенным светом. Лунная ночь — оба светила были почти полными, но никогда не достигали полноты одновременно: так было предначертано богами, чтобы они убывали и прибывали в разное время. Возможно, её мечты были такими же — им суждено никогда не пересечься с ней самой.

Резкий стук вырвал её из плена жалости к себе. Она прищурилась, глядя на таверну: по спине пробежал холодок тревоги при виде фигуры в фиолетовых одеждах, вырисовывавшейся у дверей. Какого дьявола оценщик делает вдали от площади?

Он постучал снова:

— Есть кто внутри?

Сарай вздохнула:

— Лучше пойду принесу ему выпивку.

Вела кивнула, глядя под ноги:

— Ну… тогда прощай.

Сарай натянула улыбку:

— Я рада, что ты выбираешься отсюда. Укради ту лошадь сегодня ночью. Воздух пахнет снежной бурей.

Девушка принюхалась к ветру и нахмурилась:

— Проклятье. Тогда я уйду прямо сейчас. Попытаюсь переслать немного фруктов с ближайшим купеческим обозом.

— Лучше сбереги монеты и съешь что-нибудь получше… — Сарай охнула, когда Вела бросилась ей на шею. Отстранившись так же быстро, как и обняла, та сунула руки в карманы, неловко кивнула и помчалась в сторону конюшен.

Живи хорошо, Вела. Боль в желудке Сарай поднялась к груди. Зависть, тоска, радость за подругу — она позволила этому чувству пустить корни, которые проросли до самых стоп её обветшалых сапог. А затем холод просочился внутрь и убил корни, почки и саму эту боль.

Бросив взгляд на раздражённого мага, колотившего в дверь таверны, она вернулась к своей ледяной жизни.

Проскользнув внутрь через чёрный ход, Сарай настороженно посмотрела на оценщика, заслонявшего собой дверной проём.

— Иду! — крикнула она, приседая за стойкой и шаря по карманам в поисках своей армиллы.

Бело-золотые браслеты, украшенные выгравированными по выбору владельца рунами, были для магов предпочтительным способом доступа к дремлющей магии — куда более аккуратным, чем альтернатива: пускание крови и вычерчивание рун самой кровью. Она извлекла булавку, вставленную в массивный шарнир браслета, уколола кончик пальца и размазала каплю крови поверх нихумб — руны «сокрытия». Серебро блеснуло в глубоких бороздках знака, а в груди отозвалось привычным рывком. Тёмно-бурые шрамы, обвивавшие её кожу, сначала размылись, а затем слились с ней, став невидимыми. Иллюзия, которую можно было развеять лишь прикосновением — секрет, который она хранила от сельчан, навык, который она оттачивала на случай, если всё же скопит достаточно денег на обучение. Раньше она никогда не использовала его на людях. Вопреки уверенности Кретуса в том, что её лицо отпугивает клиентов, оценщики обычно были слишком пьяны, чтобы обращать внимание на то, насколько изуродована подавальщица. Но этот явился слишком рано, она была одна, и, несмотря на то что её черты лица были изменены во время реконструкции, шрамы были редкостью — доказательством того, что даже усилия нескольких целителей не смогли полностью её восстановить. Они делали её узнаваемой. А ещё всегда оставался риск, что один из этих оценщиков мог оказаться им.

Отперев дверь, она склонилась в поклоне:

— Добро пожаловать в Арсамею. Я Сарай. Буду рада услужить вам, магистр…?

— Телмар. — Он пронёсся мимо неё в вихре фиолетовых одежд и рухнул на стул, стряхивая снег с плеч. — Ледяного вина. И закрой проклятую дверь, пока я не околел нас здесь насмерть.

Судя по налитым кровью глазам магистра, куда большей угрозой для него было захлебнуться в собственном пьянстве. Тем не менее Телмар выглядел достаточно трезвым, чтобы оценивающе осмотреть её, пока она доставала амфору лучшего ледяного вина Кретуса.

— Сядь, — властно приказал он, указывая на стул рядом с собой, как только она наполнила его кубок.

— Прошу прощения, магистр Телмар, но моё место — за стойкой.

Он одарил её презрительным взглядом:

— Клянусь Эльсарами, вы, деревенщины, до смерти меня утомляете. Ступай тогда за свою стойку. Будто у тебя есть кого ещё обслуживать. Все они заняты тем, что слушают одну и ту же речь из года в год. — Он перешёл на напыщенный тон: — «Ежегодно наши суды накапливают дела ответчиков, требующих помощи Просителя. Некоторых необходимо Исследовать, отделив их правду от лжи, и…»

— «…других необходимо Зондировать, а их воспоминания Материализовать публично для оценки», — закончила Сарай, и магистр щёлкнул пальцами.

— Видишь? Тебе стоит произнести эту речь в следующем году. Я устал пожимать руки и выслушивать хвалу, словно я один из Эльсаров. От вас же разит за версту.

Похоже, не за распутством пришёл. Она села напротив него:

— Как продвигаются поиски Кандидатов?

Телмар посмотрел на неё так, словно прикидывал её стоимость. Его глаза подернулись пеленой:

— А как ты думаешь? Словно то, что Просители последние несколько лет кончают с собой самыми богомерзкими способами, не должно было охладить пыл.

— А как насчёт того, чтобы одолжить их у других городов?

Он фыркнул:

— Никаких шансов. Ни один претор или трибун не отдаст их, а Просители, которые раньше рвали жилы, чтобы служить Тетрарху, теперь к ним на пушечный выстрел не подойдут. Они предпочтут быть привязанными к какому-нибудь безвестному деревенскому чиновнику, чем стать трупом в Эдессе. Только трое Кандидатов из выпуска этого года не сбежали, и за ними следят на случай, если попытаются.

— Цисуре одна из этой тройки, не так ли? — На недоумённый прищур Телмара Сарай пояснила: — Светлые волосы, тёмные глаза. Память — как медвежий капкан.

— О да. Учил её владеть мечом в прошлом году. — Он усмехнулся, глядя на её невозмутимое лицо. — Не о том думаешь, подавальщица. Я имел в виду буквально. Она была ужасна с клинком. Не удивлюсь, если она умрёт первой.

— Не говори так, — процедила она сквозь зубы.

Телмар небрежно отмахнулся:

— Ну, она заканчивает обучение. Пришло время прикрепить её к какому-нибудь чиновнику, а вакансии есть только у Тетрархии. Её отец, кажется, очень горд.

А ведь Сарай была готова найти убежище в уверенности Маруса. Но вот перед ней сидит оценщик, преподаватель Академии, рассуждающий о том, что Цисуре на пороге смерти.

Стена, скрывавшая её скудные воспоминания о той ночи, дрогнула. Она медленно втянула в себя воздух, но этого оказалось мало. Каждый вдох возвращал звук, осколок памяти о её пути в Эдессу четыре года назад. Как она забилась в телегу торговца фруктами, преследуя всего две цели: последовать за Цисуре в Эдессу и стать настолько прославленным целителем, чтобы никто не смел смотреть на неё свысока. Как спрыгнула с телеги, готовая идти вперёд, и… кровь. Дождь. Влажный хруст, когда её тело ударилось о булыжную мостовую. Осколки рёбер, вонзающиеся в лёгкие…

Её кулак ударил по столу. Телмар настороженно посмотрел на неё:

— Разве каждый год гибнут все Просители?

— По-разному. Когда умирает один, остальные пугаются и бегут. Но в прошлом году умерли все. — Он рассмеялся в свой кубок. — А мы всё равно тащимся в каждый медвежий угол Ур Динье, в поисках новых жертв.

— Но Просители других чиновников живы и здоровы! Почему убивают себя только те, кто служит Тетрархии?

Стеклянные глаза Телмара потухли:

— Мы ничего не можем поделать. — Окунув палец в вино, он помешал его и стряхнул капли на стол. — Ты разливаешь вино, а я охочусь за душами, чтобы бросить их на эту работу. А уж выживут они или нет — их дело.

Подожди. Её голова резко дёрнулась вверх.

— «Бросить на работу»? А что стало с четырьмя годами обучения?

Он почесал короткую бороду:

— Клянусь Мудростью, я знал, что новости доходят сюда медленно, но неужели ты не слышала, что Тетрархия отменила это требование? Лучше необученный Проситель, чем вообще никакого.

Она вытаращилась на него:

— Ты шутишь. Тетрархия не может быть настолько в отчаянии.

— Ещё как может. — Он пожал плечами в ответ на её отвисшую челюсть. — Умение отличить правду от лжи — единственный стандарт, который имеет значение на этой работе, и с этим справится любой необученный Кандидат. Академия учит утонченности и теории, но если Кандидат продержится достаточно долго, работа вышколит его лучше любого обучения. Взять хотя бы меня. — Он ткнул пальцем в своё лицо, чуть не выколов себе глаз. — Шесть лет учёбы, и всё, что я вынес — это чушь о Пограничных войнах. Чуть не погиб во время своего первого магического шторма, потому что меня не научили, как справляться с…

Сарай перестала слушать. В груди разлилась странная, чуждая невесомость. Ей потребовалось мгновение, чтобы узнать это чувство; прошло так много времени с тех пор, как она ощущала его в последний раз. Надежда.

Она обхватила дрожащими пальцами мешочек с монетами. Три аурея, четыре денария. На обучение не хватит. Но чтобы добраться до Эдессы — вполне.

Пульс застучал в ушах.

— Любой, кого вы найдёте, становится Кандидатом? Без обучения и платы?

— Тетрархия издала такой указ. Но зачем тебе…

— Я — Кандидат, — руки дрожали, когда слова наконец сорвались с губ.

Телмар прищурился:

— Ты кто, прости?

— Вы приехали, чтобы найти того, кто умеет Исследовать, Зондировать и Материализовать, верно? Вот она я.

Он чуть не выплюнул вино:

— Вино ударило тебе в голову, подавальщица.

Двумя широкими шагами она обогнула стол:

— Оцените меня. Вы поймете, если я лгу.

— У тебя даже армиллы нет! — он указал на её запястье. — Собираешься чертить руны кровью? Валить всё на жир со стола, когда они не сработают?

В ответ она достала браслет и с грохотом опустила его на поверхность, так, чтобы руна нихумб осталась вне поля его зрения.

Телмар моргнул, а затем отодвинул кубок в сторону:

— Это работа эдесских мастеров.

— Я была в столице. Четыре года назад.

Он вглядывался в неё сквозь винный туман, будто видел впервые.

— Почему ты уехала?

Потому что меня сбросили с башни Академии, и я не помню, кто это сделал.

— Разве это имеет значение? — Она вновь открыла рану, которую нанесла себе ранее.

Брови Телмара поползли вверх, когда она размазала кровь поверх зоста — руны «Исследования», простейшей из так называемой «Троицы Просителя». Никто до конца не понимал, какой именно сплав магических родословных порождает Кандидата, но только они могли использовать зоста, херар и астоманд. И после той ночи, которая разрушила её жизнь и положила конец карьере целительницы, она выучила эту Троицу — от ярости.

Кровь заполнила глубокие бороздки зоста, внутри руны вспыхнуло серебро, и сила хлынула в неё пьянящим потоком, похожим на адреналин. Глаза Телмара расширились.

Сарай сделала глубокий, успокаивающий вдох:

— Испытайте меня.

Глядя на сияющую руну, он некоторое время не шевелился.

— Я, магистр Телмар, уроженец Эдессы, выпускник четыреста семьдесят третьего курса Академии, — начал он медленно. — Это мой шестой год, что я приезжаю в этот ледяной ад, который вы называете деревней.

Она закрыла глаза, оценивая каденцию каждого слога, отзывавшегося в ней вибрацией. Что-то прозвучало чисто, правдиво.

— Это ваш шестой год в качестве оценщика здесь. Остальное — чистая правда. — Её глаза распахнулись. — Но вы родом не из Эдессы.

Бдительность вытеснила винную вялость Телмара:

— Посмотрим, как ты Зондируешь.

Она вдавила каплю крови в херар, руну «Зондирования». Ещё одно серебряное свечение присоединилось к двум первым на её запястье. Дождавшись его короткого кивка, она приложила кончики пальцев к его вискам. В промежутке между двумя ударами сердца она нырнула в его разум.

Зондирование технически было наказанием, вторжением в сознание в отместку за то, что заключённые хранили молчание. Но процедура была лишь настолько неприятной, насколько её делал Проситель или Кандидат. Каждый разум бессознательно отражал характер своего владельца. У некоторых, вроде Цисуре, воспоминания были разложены по идеальным книжным полкам. Пьяные посетители таверны, на которых она практиковалась — исключительно после того, как они вели себя по-хамски, — хранили свою жизнь в виде гобеленов, винных бочек или струн арфы.

Разум Телмара был залом, увешанным картинами. Те, что появились недавно, были тонкими набросками, пугающе хрупкими. Лишь немногие из них уцелеют после этой ночи, когда алкоголь превратит их обратно в чистые холсты. Сложные, глубокие работы, полные красок, были воспоминаниями, к которым он возвращался часто. Его родной город должен был быть среди них. Она потянулась к картине с изображением поля и отстранилась, едва мельком увидев то, как он впервые сел на лошадь. Она ушла глубже по коридору, прежде чем нашла ответ в сцене с видом на горы Кайках.

Она убрала руки от его головы и открыла глаза:

— Вы из Киртуле.

Телмар открыл рот:

— Во имя Эльсаров, какого чёрта ты здесь гнила всё это время?

— Не могла оплатить обучение в Академии. — Метнувшись за стойку, Сарай выудила свою сумку. — Ну? Достойна ли я того, чтобы меня отправили в Эдессу?

— Да жива Мудрость, вопрос не в том, достойна ли ты. Ты едешь прямиком в пасть смерти.

Не впервой.

— И что?

— Ты будешь прикреплена к Тетрарху. — Он покачал головой. — Твои сверстники прошли через годы обучения дипломатии и политике. Ты — нет.

— А как же «работа вышколит меня всему»?

— Если продержишься достаточно долго. Ты не выдержишь давления.

— Стресс — это обслуживать пьянчуг каждую ночь, — она свернула свою единственную запасную тунику и засунула в сумку. — А добиваться справедливости — честь.

Глаза Телмара слегка полезли на лоб:

— Ты сумасшедшая.

— В отчаянии. — Без тени вины она запихнула в сумку несколько булочек Кретуса. — Я бы сэкономила вам поездку, если бы знала, что Тетрархия отменила обучение.

— Мне почти жаль, что я тебе сказал. — Он вздохнул, выуживая из карманов помятый клочок пергамента и надтреснутое тростниковое перо. Смочив кончик вином, он нацарапал несколько строк, капнул воском с ближайшей свечи и приложил свою печать. — Ступай с благословения Высших Эльсаров, если настаиваешь. Я пошлю весточку в Академию. Обряд Облачения состоится в день первого равноденствия, пятого числа Месяца Лун. Доберись до Эдессы к этому сроку.

Она кивнула, пульс барабанил в висках. Подняв ещё одну амфору из лучших запасов Кретуса, она с глухим стуком поставила её на стол:

— Угощайтесь. Я в долгу перед вами.

— Это может быть шансом всей твоей жизни, подавальщица, — голос Телмара звучал тихо. — Но он не стоит твоей жизни.

— Ну, тем лучше, — Сарай распахнула дверь, закутываясь в плащ, чтобы встретить ледяной ветер. Её губы сложились в первую за долгие годы настоящую улыбку. — Умирать я не собираюсь.

Она шагнула в снежное море. Никаких раздумий, никаких оглядок. Адреналин гнал её по пустынной улице, ноги взбивали облака ледяной крошки.

Широкие брёвна, из которых были сколочены городские ворота, качались под напором ветра. Она свернула к крытой соломой конюшне слева, дёргая застывшую дверь, пока та не распахнулась с шумом. Внутри она обнаружила группу озадаченных лошадиных морд. Но конюха не было. Арсамейцы — народ прижимистый, но в эту ночь — и только в эту ночь — они теряли рассудок от выпивки и оставляли своё имущество без присмотра.

Сарай ухмыльнулась:

— Кто из вас хочет выбраться отсюда вместе со мной?

Глянцево-каштановая лошадь вытянула морду над дверцей стойла с табличкой «Целум». Она откинула засов; пустой загон по соседству подсказал ей, что Вела уже ушла. Кобыла рысцой выбежала наружу. Прошептав краткую благодарность Эльсарам, Сарай погладила её бархатистую морду.

— Мы едем в Эдессу, Целум.

Кобыла всхрапнула и стояла смирно, пока Сарай седлала её единственным подвернувшимся под руку подобием седла, а затем взобралась верхом. Сердце стучало так громко, что она опасалась, как бы лошадь его не услышала. Ветер впивался в кожу, когда она выезжала из конюшни, но всё это было неважно. Она наконец-то уезжала. Наконец-то сможет выследить его.

На фоне главных ворот она обернулась. Снег кружился над пустыми улицами с домами, покрытыми ледяными шапками — ни жизни, ни тепла. Подходящий финальный образ.

— Прощай, Арсамея, — прошептала она. При всех своих пороках, это был единственный дом, который она знала.

Четыре года назад она не оглядывалась, покидая эти места, веря, что её ждёт великая судьба. Теперь она была не столь наивна. Это был обмен не Светлых Чертогов Высших Эльсаров на десять адов Тёмных, а одного капкана на другой. Нищета и кулак Маруса в обмен на смертельно опасную работу и месть.

Сарай повернула к извилистой дороге через Арсамейские горы. Где-то там, за сотни миль, был монстр, сбросивший её с башни.

— Я иду за тобой, — прошептала она.

Ветер подхватил эти слова и швырнул в бездну, разверзшуюся у самого края обрыва справа. И пока она осторожно пробиралась вниз по серпантину, ей могло поклясться, что бездна рассмеялась в ответ.