ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Это было прекрасное утро для смерти.

Эдессцы заполонили площадь Эквитас под безоблачным небом, проснувшись от ужасающего объявления: один из их Тетрархов убил другого и предстанет перед судом по обвинению в государственной измене. В довершение к коварному заговору со щитами «скутум», этого было достаточно, чтобы вызвать повсеместную панику.

Закованная в кандалы в тюремной повозке у здания Эквитас, Сарай слушала неистовство толпы за окнами, с мрачным удовлетворением отмечая, что большинство людей, кажется, чувствуют: за этим делом скрывается нечто большее, чем им сказали. Она убедилась, что её иллюзия держится крепко. Только Туллус видел её шрамы прошлой ночью, и ей было нужно, чтобы пока так оно и оставалось.

Раздался звучный гул рога. Стражники Элиуса в ливреях цвета слоновой кости вытащили её из повозки, грубо вталкивая через вход для заключенных. Она сохраняла бесстрастное выражение лица, молясь, чтобы Кадра тоже был здесь. Его вывели из камеры по меньшей мере за час до неё, и она боялась даже представить, что они могли сделать с ним за это время. Убить, возможно, с целью проведения постановочного посмертного суда… Прекрати, приказала она себе. Аэлиус не упустил бы шанса похвастаться победой над ним публично.

Эта мысль принесла мало утешения.

Она не поднимала глаз, пока они не достигли дверей, ведущих на арену. Подняв голову, она с облегчением выдохнула при виде потрёпанных черно-золотых одежд мужчины перед ней. Глубокие порезы уродовали широкую спину Кадры, но всё, что имело значение — он был жив.

Двустворчатые двери в Эквитас распахнулись, открыв ей вид на хаос: люди бежали к любому свободному месту, чтобы стать свидетелями суда века. Никогда прежде Тетрархия не раскалывалась изнутри. Она сглотнула. Через час или меньше всё будет кончено. Кого люди будут прославлять как победителя? Чьи трупы будут усеивать арену Эквитаса?

— Введите обвиняемых, — провозгласил Аэлиус.

Пришло время.

Она поняла, что что-то не так, в ту же секунду, как Кадра двинулся. Его голова безвольно упала на грудь; стражники, которых она считала просто удерживающими его, на самом деле волокли его.

Она едва слышала шум толпы, когда её и Кадру заставили опуститься на колени в центре арены. Она издала прерывистый вздох, когда наконец увидела его лицо.

Они превратили его в кровавое месиво.

Судя по тому, как он сгорбился, опираясь на землю, остальным частям его тела досталось не меньше.

Призыв, осознала она с ужасом. Если кто-то и мог совершить его, так это Кадра. Поэтому они ослабили его.

На возвышении Аэлиус излучал удовлетворение. Кассандана была на грани обморока. Анек положил руку на плечо своего Тетрарха, встречаясь с взглядом Сарай с осторожной бесстрастностью. Сердце её упало. Неужели Цисура оказалась настолько злопамятной, что не передала платок?

— Жители Эдессы! — Аэлиус поднял руку, призывая к тишине; его улыбка померкла, когда люди продолжали в ужасе ахать при виде состояния Кадры. — Мы собрались сегодня по самой печальной причине. Из-за величайшего из преступлений. Рано утром я и многие из моих людей стали свидетелями ужасающего зрелища в башне Сидран, где человек перед вами хладнокровно убил Тетрарха Туллуса.

Толпа зашумела, не веря своим глазам. Некоторые вскочили на ноги, крича от возмущения. Стражники в чёрных одеяниях выделялись среди масс, как клякса, а люди Кадры смотрели на него с мукой.

Позади Аэлиуса Цисура смотрела на неё холодными глазами, высоко подняв голову в решимости. Сарай встретилась с ней взглядом, и девушка вздрогнула, а затем один раз кивнула.

Волна облегчения накрыла Сарай. Анек знает.

Аэлиус выглядел раздражённым, пока зрители продолжали выкрикивать своё мнение.

— Обвинение доказано. — Он повернулся к Цисуре.

Сбежав с помоста, она выбрала одного из стражников Аэлиуса и положила руку ему на голову. Через секунду на арене материализовались призрачные фигуры Кадры и Туллуса.

Аудитория затихла, когда Кадра с силой вырвал клинок из груди Туллуса. Улыбка Аэлиуса стала шире, когда даже самые ярые сторонники Кадры притихли.

Сарай повернулась к Кадре, поморщившись при виде его кровавого месива вместо лица. Но, несмотря на то что глаза были частично заплывшими, чёрный взгляд оставался таким же ясным, встретив её со спокойным смирением. Она дрожала. Они оба знали, что будет дальше. Потому что Цисура не собиралась показывать Эквитасу, почему Кадра это сделал.

Как и ожидалось, воспоминание оборвалось сразу после смерти Туллуса, не показывая ничего из того, что произошло раньше.

Аэлиус поднялся.

— Этот человек известен своей жестокостью. Его прославляли за неё — именно поэтому многие из вас выбрали его. Вы удивлены, что он совершил такое гнусное преступление? — Его глаза стали жёсткими. — Вы все в равной степени виноваты в его грехах.

В наступившей тишине Эквитаса можно было услышать, как падает иголка, воздух словно застыл.

— Этот человек всё ещё ваш герой? — взревел Аэлиус. — Вы всё ещё сомневаетесь в его вине?

Она затаила дыхание, когда зрители опустились обратно в свои кресла. Поскольку из четырёх Тетрархов осталось двое, а Кассандана молчала, оспаривать этот суд было некому. Не с теми доказательствами, которые представила Цисура.

Аэлиус скрыл своё ликование за привычной безмятежностью.

— Дреневан бу Кадра, ты отверг все законы и мораль, установленные богами. И теперь ты должен молить их о милосердии. — Он кивнул Цисуре, которая зашагала к Кадре, чьи глаза светились ужасающей радостью.

— Кого ты призовешь? — прошипела она.

Толпа замерла в ожидании, когда Кадра поднял свою избитую голову.

И тут Сарай заговорила:

— А как насчет остальных его преступлений?

Кадра замер.

— Сарай из Арсамеи. — Аэлиус нахмурился, глядя на неё, а затем перевёл взгляд на Цисуру, которая смотрела на него с мольбой. — Я готов помиловать тебя за соучастие в заманивании Тетрарха Туллуса на…

— Тетрарх Туллус — не единственный человек, убитый в башне Сидран, — объявила Сарай на весь Эквитас. — Четыре года назад там был ещё один. Девушка, которая упала и разбилась насмерть. Вы все слышали о ней. Тетрарха Кадру также обвиняют в её убийстве. Разве вы не дадите ей справедливость?

Раздались возгласы шока, сменившиеся коллективным гулом, который пронёсся по толпе. Да. Они помнили девушку из башни Сидран.

Аэлиус теперь выглядел довольным.

— К сожалению, из-за отсутствия свидетелей мы не можем…

— Я была свидетельницей! — выкрикнула Сарай. — Я видела, как он стоял над её телом.

Волна ахов прокатилась по толпе, перерастая в рёв потрясения. И Кадра, который до этого момента едва двигался, медленно повернулся к ней.

— Тетрарх Аэлиус, один взгляд в мою голову скажет вам, лгу я или нет. — Сарай рискнула бросить взгляд на Анека, который внимательно наблюдал за ней. — Я была здесь четыре года назад. Я видела всё.

Чем громче ревела толпа, тем более раздражённым выглядел Аэлиус. Он бросил на неё взгляд, и она увидела его недоверие. Он думал, что она просто тянет время.

— Прозондируй её и материализуй воспоминание, — наконец приказал он.

Когда Цисура подошла, Сарай обратилась к Эквитасу:

— Четыре года назад я приехала в Эдессу. Мне было всего четырнадцать. Совершенно неискушённая. Наивная. Невинная. Возможно, именно поэтому однажды ночью я была жестоко ранена.

Брови Аэлиуса сошлись на переносице в подозрении. Она сглотнула и продолжила:

— С тех пор мне приходится носить иллюзию. Но сегодня, ради правды, я покажу вам свои шрамы. Чтобы доказать истинность того, что я только что сказала.

И тогда Сарай сбросила иллюзию.

Вздохи Кассанданы эхом разнеслись по Эквитасу, когда шрамы проступили на лице Сарай, оплели её руки, поползли вниз по шее. Она посмотрела на Кадру и увидела, как что-то треснуло в его чёрных глазах. Он был близок к тому, чтобы собрать всё воедино. Но ей была нужна реакция Аэлиуса. Ей нужно было, чтобы он замялся, чтобы он сам загнал себя в угол, пока его авторитет всё ещё был шатким после суда над щитами «скутум».

Повернувшись к помосту, где Аэлиус тупо смотрел на неё, она вскинула подбородок:

— Я готова, если Петитор Цисура желает начать.

Девушка с готовностью приблизилась и подняла руку к её лбу.

— Стоять! — команда Аэлиуса прозвучала как рык. Он поспешно скрыл эмоции за маской спокойствия, но в его глазах полыхало безумие.

Сарай улыбнулась. Он тогда, той ночью, не потрудился проверить, мертва ли она. У всего есть своя цена.

— Тетрарх Аэлиус? — Цисура выглядела озадаченной.

— Отойди. — Впервые он выглядел потрясённым. Его кожа приобрела бледный лоск. — Нет нужды в Зондировании. Она лжёт.

Цисура опустила руку. — Я не понимаю.

Толпа, судя по гулу, тоже. Хорошо.

— Позвольте нам увидеть это! — крикнул кто-то из толпы.

Ноздри Аэлиуса раздулись.

— Жители Эдессы! Это дешёвый трюк. Она и Кадра связаны. — Его голос сочился презрением. — Она тянет время…

— Ради чего? Мы оба явно неспособны к побегу, — заметила Сарай. Несколько человек в толпе одобрительно загудели.

— Довольно! — взревел Аэлиус, поворачиваясь к Цисуре. — Мы начнём с его Призыва. — Его тон не допускал возражений. — А затем её.

Лицо Цисуры исказилось от ужаса. Она бросилась на помост. Но её мольбы встретили лишь каменный взгляд Аэлиуса.

Борясь с желанием поддаться панике, Сарай повернулась к Анеку и широко открыла глаза. Пожалуйста. Я не прошу вас ни о чём большем.

С мрачным лицом Анек подтолкнул Кассандану, которая тяжело сглотнула:

— Я разрешаю это.

— Вы не сделаете ничего подобного! — завопил Аэлиус.

Подбородок Кассанданы взметнулся вверх:

— Как один из двух оставшихся Тетрархов, я имею полное право увидеть свидетельство очевидца.

— Тетрарх Кассандана, не испытывайте моё терпение.

— Тетрарх Аэлиус, вы сами согласились, что ваш Петитор будет её зондировать. Почему вы внезапно передумали?

Толпа наблюдала, шокированная видом своих лидеров, пребывающих в полном замешательстве. Один мёртв, один скован, двое ведут войну друг с другом. Аэлиус потерял контроль над присутствующими, и он это знал.

Ну же, покажи им, кто ты есть на самом деле, Аэлиус.

Он резко развернулся к Сарай, пугающе спокойный. А затем нанёс удар. Тысячи тонких нитей молний сорвались с его рук, устремляясь к ней. Решётчатый щит окружил её так же стремительно, искры заплясали по его поверхности, поглощая атаку.

Затаив дыхание, она обернулась к единственному человеку, который мог это сделать: Кадра, кашляя кровью, направил руку в её сторону, удерживая купол. Он с трудом повернул голову в её сторону.

Это была ты? — спрашивали его глаза.

Она кивнула, сдерживая слёзы, и с ужасом увидела, как он обмяк, склонив голову.

Смотри на меня, хотела взмолиться она. Это не та месть, которой я хотела.

Эквитас погрузился в полный хаос. Возмущённые протесты толпы, Кассандана, укрывающаяся от шквала атак Аэлиуса. Посреди всего этого Анек бросился вниз с помоста.

С надрывным стоном Кадра расширил щит, создавая проход. Анек проскользнул внутрь и обхватил голову Сарай.

— Материализуй, — прошептала она. — Пусть увидят всё.

Поверх рыка Аэлиуса Анек погрузился в её сознание, морщась от напряжения, пока перебирал воспоминания Сарай, ища те самые нити, что восстановились после ночи банкета.

На арене возникли фигуры Цисуры и Туллуса — прозрачные контуры памяти, не тронутые атаками Аэлиуса. Толпа почти не дышала, созерцая бальный зал. Люди взревели от негодования, когда Туллус опоил её, и притихли, услышав заговор, свидетелем которого она стала в чулане. А когда началось Падение… и когда появился человек, приказавший дать ей новое лицо, — тишина стала абсолютной.

Когда силуэты исчезли, наступило молчание.

А затем волна людей поднялась со своих мест, крича, воя, проклиная — они хлынули через перила на нижние ярусы, тысячи людей спускались со всех сторон Эквитаса. Толпа штурмовала сцену, направляясь к застывшему Аэлиусу, чьи стражники пытались отбиться. Анек, белый как полотно, отпустил голову Сарай, его тошнило. На помосте Цисура смотрела на Аэлиуса так, словно видела его впервые в жизни.

На мгновение Сарай почти пожалела её, несмотря на весь причинённый ею вред. Но лишь на мгновение. Собравшись с духом, она взглянула влево и увидела Кадру: он смотрел в землю остекленевшим взглядом. Её губы приоткрылись, хотя она едва могла сообразить, что сказать, когда позади с грохотом рухнул металл. Она отскочила в сторону, когда ещё одна сломанная секция перил ударилась о землю. Несколько разъярённых горожан подхватили её и швырнули в стену стражников Аэлиуса. Эдесса жаждала его крови.

Голова Кадры резко вскинулась. Он сдержал проклятие за секунду до того, как щит вокруг Сарай вспыхнул и расширился, накрыв толпу ослепительной золотой волной — как раз в тот момент, когда Аэлиус, казалось, пришел в себя. А потом всё произошло одновременно.

Цисура выкрикнула имя Аэлиуса. Кассандана приказала своим стражникам помочь ей. Рука Аэлиуса легла на рукоять меча на бедре, в то время как он метнул в Сарай молнию, едва не ослепив её. Она знала, что произойдет, еще до того, как это случилось.

— Кадра!

Второй разряд Аэлиуса ударил в щит с ослепительной вспышкой — за секунду до того, как его клинок вонзился Кадре в грудь.

Щит задрожал, когда Сарай упала на колени. Он затрясся, когда из горла Кадры вырвался стон нечеловеческой боли. Но он продержался, пока атака Аэлиуса не была поглощена, а затем исчез, оставив мужчину стоять перед ней на коленях. С опущенной головой. С клинком в груди.

Нет. Она замотала головой. Этого не может быть.

— Сарай, нам нужно уходить отсюда. — Анек овладел собой. — Идем! Пока Аэлиус не ударил снова!

Тот, о ком шла речь, сложил руки на груди, пока в Эквитасе воцарилась полная ужаса тишина.

— Похоже, ваш чемпион мертв. — Вытерев пот со лба, Аэлиус окинул испытующим взглядом людей, которые так рьяно штурмовали сцену, а теперь в страхе отпрянули от него. — В самом деле, какой вред я причинил вам, прося довериться богам? Напротив, я обогатил ваши жизни. Один этот факт заслуживает того, чтобы меня канонизировали как Святого.

— Аэлиус, — начала Кассандана, но зубчатый клинок молнии врезался ей в плечо. Пожилая Тетрах стиснула зубы от боли, но взмах её руки породил полупрозрачный щит из багровых молний, окруживший Сарай, Анека и толпу. — С тебя хватит.

Аэлиус пренебрежительно взглянул на неё. — Тебе не одолеть меня, Кассандана. — Он посмотрел на толпу. — Перебейте их всех, обвините Кадру, и жизнь пойдет своим чередом.

Они все умрут. Как Туллус и К…

Нет. Он просто ранен. Нет ничего, что ты не смогла бы исцелить.

Не обращая внимания на то, что творилось вокруг, она опустилась перед ним на корточки и погладила его по щеке.

— Я уже однажды тебя исцелила. Я могу сделать это снова. — Она нащупывала пульс. Ждала.

Ждала.

Ты не сможешь почувствовать пульс, если так дрожишь, напомнила она себе. — Сначала мне придется вытащить клинок. Так что…

— Сарай, остановись. — Чьи-то руки схватили её за плечи, мягко оттягивая назад. Она сопротивлялась, но хватка только усилилась.

— Не мучай себя так. — Голос Анека дрожал, на его лице застыло выражение муки. — Его больше нет.

— Он здесь! Ему нужен целитель. Я могу помочь!

— Посмотри на него, — тихо сказал Анек. — Посмотри на него и скажи мне, что ты видишь.

Разозленная, Сарай повернулась к Кадре, сглатывая ком в горле при виде его избитого лица, ожогов, нанесенных Аэлиусом. Его одежды превратились в лохмотья, разрубленные на груди, где торчала рукоять меча Аэлиуса. И он не двигался.

Её сердце треснуло.

— Нет, я не принимаю это… — Она опустилась на колени перед человеком, который всего мгновение назад защищал её, и затрясла его за плечи. — Он не мог уйти вот так, не сказав ни слова!

Анек притянул её к себе в крепком объятии.

— Сарай, мне так жаль.

Аэлиус пожал плечами.

— Не волнуйтесь. Вы все скоро отправитесь вслед за ним.

Он вытянул руку, в которой формировалась молния, и она оцепенело ждала удара; паника в глазах Кассанданы говорила о том, что даже она не уверена, выдержит ли её щит атаку Аэлиуса.

Красная полоса прорезала щеку Аэлиуса, и огонь в его руке погас, когда кинжал с лязгом упал на пол позади него. Он коснулся пореза и медленно обернулся, выглядя странно уязвленным, прежде чем его черты лица ожесточились.

Глаза Цисуры остекленели, она стояла, словно белокурая марионетка, чьи нити только что перерезали, её рука всё ещё была вытянута после броска.

— Только не ты. — Огонь вспыхнул в его ладони, когда он схватил Цисуру за горло. — Только не после всех этих лет.

Губы Цисуры приоткрылись в немом крике, как раз в тот момент, когда Кассандана рывком поднялась на ноги, выхватывая меч из ножен.

— Отпусти её, — прорычала она.

Аэлиус сверкнул глазами на обеих женщин, вокруг него разрастались сети пламени.

Всё летит к чертям. Сарай оцепенело сжала холодные руки Кадры.

— Тебя не может не быть. Ты… ты говорил, что принадлежишь мне. — Её голос дрогнул.

Анек выглядел так, будто вот-вот заплачет. — Сарай, пожалуйста, отпусти его…

Её разобрал маниакальный смех.

— Он не отпустил меня! А я преследовала его… так долго ненавидела. Мы оба были неправы и разрушили свои жизни из-за того, что он сделал. — Она указала на Аэлиуса, который сейчас дуэлировал с Кассанданой и Цисурой. — И теперь боги делают это?

Боги. Одна единственная мысль отделилась от её горя с абсолютной, пронзительной убежденностью. Она вырвалась из хватки Анека, выхватывая их кинжал из ножен.

— Что бы ты ни задумала, не делай этого, — процедили они, бросив взгляд туда, где Цисура вырвалась из схватки и побежала вниз по помосту к ним.

— Сарай, мне так жаль, — всхлипнула Цисура, а затем запнулась, увидев кинжал в руке Сарай. — Что ты делаешь?

— Это моё решение. — В голосе звенела сталь. Сарай встретилась взглядом с Анеком. — Только попробуй помешать мне.

Мрачно кивнув, Анек отступил, увлекая за собой Цисуру, когда та попыталась схватить Сарай.

— С тебя хватит, — прошипели они.

Сарай не смотрела на то, что происходило на помосте; она полоснула себя ножом от ладони до локтя. Для этого ей была нужна кровь.

Руны из Призыва Адмии двухнедельной давности всплыли в памяти с абсолютной ясностью. Окунув пальцы в свою кровь, она начертила первую. Меч. Истерический смех сорвался с её губ: каждая из них была слишком уж подходящей для насилия последнего часа.

Пламя, сила, сердце, кровь, конец. Она выводила каждую руну на полу Эквитаса, не обращая внимания на крики Цисуры на заднем плане и битву Аэлиуса с Кассанданой. В этот момент для неё не существовало никого другого.

С каждым движением рукав её платья пропитывался кровью, а грудь сдавило, как четыре года назад; дыхание становилось мучительным, по мере того как магия волнами уходила из неё. Но боль стала старым другом, и она не обращала на неё никакого внимания.

Единство было предпоследней руной. Затем — модрай. Невидимый обруч вокруг груди сжался, когда чёрное пламя полыхнуло по всей сцене Эквитаса. В третий раз в своей жизни Сарай сидела в луже собственной крови.

И ждала прихода Смерти.