ГЛАВА 5

Солнце теперь окончательно зашло, и ночь становилась такой же холодной, как и нетронутый напиток, который я всё еще держала в одной руке. Я протянула его обратно ему. Я была уверена, что мы выглядели в точности как та самая парочка — из тех, что умудряются поссориться еще в зале ожидания аэропорта, затем в автобусе, потом в своей каюте и теперь вот снова на палубе. Да плевать.

— Я возвращаюсь в каюту, — бросила я.

— Ладно.

После этого не оставалось ничего другого, кроме как демонстративно уйти. Конечно, мы были на корабле, так что уйти далеко я в принципе не могла, но мне хотелось побыть подальше от него хотя бы какое-то время. И он знал меня достаточно хорошо, чтобы понимать, что бежать за мной не стоит — я уходила только тогда, когда действительно хотела побыть одна. Я нащупала ключ от каюты в кармане и воспользовалась обоими санитайзерами для рук, которые попались мне по пути к лифтам, словно могла каким-то образом смыть с себя его предательство.

В комнате всё еще слегка пахло сексом, когда я туда добралась. Я мрачно подумала, слышали ли Клэр и Хэл что-нибудь ранее и придется ли им слушать это снова на протяжении всей этой богом забытой поездки. Мне всё еще нужно было принять душ. И сейчас для этого выдался идеальный шанс. Как он только посмел попытаться поставить на карту абсолютно всё? Одно дело — протестировать свои силы в контролируемых условиях. Безопасно. Дома. Просто чтобы проверить. Но делать это на корабле, здесь, в спешке, даже не предупредив меня? Что, если бы он снова как-то сломал свой разум и умер, оставив меня растить нашего ребенка в одиночку?

Я содрогнулась от страха и ярости, после чего сбросила одежду и направилась в ванную комнату, где был душ. Ванна с душем и туалет в нашей каюте находились в двух отдельных помещениях, прямо как в каком-нибудь старом викторианском доме. Я шагнула в душ и включила воду, а затем крепко ухватилась за стену, когда корабль совершил довольно пугающий поворот. Учитывая крошечный размер ванны, скользкую воду и качку корабля, мне стало искренне интересно, сколько пожилых гостей ломают здесь себе бедра. Я старалась очень аккуратно упираться руками в стену. Если я покалечусь здесь, пока принимаю свой «гневный душ», он мне потом до конца дней будет это припоминать.

К тому времени, как я закончила мыть голову, я услышала, как открылась и закрылась входная дверь. Я домылась, тщетно пытаясь сформулировать всё, что собиралась ему высказать, но стоило мне выйти, обмотав полотенце вокруг груди, как он заговорил первым.

— Что это вообще за тема с «семьей»?

— Как будто тебя это волнует, — мгновенно вырвалось у меня из рта, и Ашер уставился на меня так, словно его укусила гадюка. Мне так сильно захотелось забрать эти слова назад, что я сразу же озвучила это: — Прости. — Я виновато вздохнула. — Я не это имела в виду.

Ашер всё еще выглядел уязвленным.

— Эди, разумеется, меня это волнует.

— Ну, там наверху мне так вовсе не показалось. — Я указала рукой в направлении верхних палуб.

— Мне жаль. Мне вообще не следовало этого делать — по крайней мере, не поговорив сначала с тобой. Это была огромная ошибка. — Он произнес это искренне, но при этом выглядел совершенно сбитым с толку. — Но что вообще с тобой творится?

— Ну… Кое-кто в меня вселился? Пару недель назад. — Я попыталась придать голосу беззаботный тон. Я не сидела и не просчитывала, как именно пойдет этот разговор, но даже если бы и так, я точно не представляла его себе в таком ключе.

Его лицо по-прежнему оставалось пустым. Я опустилась на кровать.

— Для человека, который носит в себе знания как минимум одного дипломированного врача, ты бываешь очень, ну просто очень тугодумом.

Он нахмурился, а затем до него наконец начало медленно доходить.

— Погоди. Ты пытаешься сказать, что беременна?

— Я не знаю. А ты пытаешься это услышать? Я пропустила одну таблетку. — Я скорчила ему гримасу, а затем вздохнула: — И я еще сама не знаю наверняка. Я просто знаю, что мои месячные задерживаются.

Его хмурый взгляд стал еще глубже, и он вопросительно вскинул бровь.

— Это невозможно.

— Вау. Спасибо, — вывела я с максимальным сарказмом, на какой только была способна.

— Нет, Эди. Это буквально невозможно физически. ДНК перевертыша и человека просто не смешиваются. Поверь мне. Это одна из причин, почему перевертыши могут быть настолько неразборчивы в связях. Мы никогда не рискуем завести детей от людей. И мы к тому же не болеем.

— Ну, эти познания определенно сэкономили бы мне поход в клинику на проверку на венерические заболевания в прошлом году. Спасибо, что просветил.

Он перевел взгляд с моего живота на мои глаза.

— Ты сама-то чувствуешь себя беременной?

— Да я понятия не имею, как должна ощущаться беременность! Откуда мне знать? Всё, что я знаю — это то, что мой цикл должен был начаться, но не начался, и…

— И когда ты собиралась мне рассказать? — перебил он меня.

Я сделала беспомощный жест руками.

— После того, как смогла бы где-нибудь раздобыть тест на беременность. Я собиралась зайти к судовому врачу завтра утром. Я просто не хотела тревожить тебя раньше времени, пока сама ничего не знаю наверняка.

— Но ты думаешь…

Я оборвала его:

— Я не знаю, что думать! Мой организм не всегда работает как швейцарские часы.

Впрочем, как и я сама.

— Тебе следовало сказать мне сразу.

Я скорчила ему красноречивую мину. Учитывая то, что он сам только что выкинул наверху без всякого предупреждения…

— Чья бы корова мычала.

Он вздохнул, признавая поражение.

— Ладно, согласен. Не мне об этом говорить. — Он снова перевел взгляд с моего живота на меня. — Но тебе всё равно следовало сказать мне раньше. В ту же секунду…

— Рассказывать пока совершенно нечего, — перебила я его, принимаясь покусывать нижнюю губу. — И прости меня, но я никогда раньше через это не проходила. Я не знаю правил для таких ситуаций. Я сочиняю их прямо на ходу.

Неужели это и правда абсолютно невозможно? И как мне тогда к этому относиться? В какой-то степени мне, пожалуй, хотелось верить, что всё это по-настоящему. Хотя бы ради того, чтобы мама наконец от меня отстала — а это, как известно каждому, чертовски веская причина для того, чтобы заводить детей.

— Ты железно уверен, что это невозможно? — спросила я его, одновременно надеясь и не надеясь, что он окажется прав.

Ашер задумчиво нахмурился.

— Еще год назад — да, был уверен. Но сейчас… я уже ни в чем не убежден так свято, как раньше. То, что перевертыши доживают до тридцати пяти лет, само по себе считалось абсолютно невозможным. Санта Муэрте изменила меня. Может быть, она сотворила со мной гораздо больше, чем я сам знаю.

Я судорожно сцепила пальцы на коленях.

— Мне бы хоть раз в жизни хотелось знать что-то абсолютно наверняка, понимаешь?

Ашер тихонько хмыкнул:

— Мне тоже.

Между нами повисла долгая пауза, во время которой мне безумно хотелось, чтобы он каким-то магическим образом произнес правильные слова, но в то же время я понимала, что требовать этого от него было бы высшей степенью несправедливости.

— Всё ведь нормально? — спросила я совсем тихим голосом.

Он выглядел искренне удивленным.

— Да. А почему должно быть иначе? Если только ты сама этого не хочешь. Тогда… — Он сделал неопределенный жест рукой в воздухе.

Я недовольно скривила губы в одну сторону.

— То есть у тебя к этому совершенно двойственное отношение, это ты пытаешься сказать?

— У меня было меньше пяти минут, чтобы вообще об этом подумать! Это пока всего лишь гипотетическое «может быть». Чего еще ты от меня хочешь?

Если бы он произнес это не тем тоном, я могла бы сорваться. У меня был очень, очень долгий день. Но он совершенно искренне спрашивал, что еще, если вообще хоть что-то, он может сделать, и мне хватило мудрости понять, что он говорит это всерьез.

— Давай выясним всё наверняка завтра. А уже потом мы сможем либо отпраздновать, либо отпраздновать, смотря по обстоятельствам, — сказала я.

— Это в любом случае будет празднованием, верно? И не говори мне то, что я хочу услышать, просто потому, что ты и так это знаешь. Это меня только взбесит.

Ашер выглядел таким же ошарашенным, каким я чувствовала себя последние четырнадцать или около того часов.

— Я никогда не думал, что когда-нибудь стану отцом. Я никогда не хотел им быть. После того как мой отец бросил нас… я вообще не мог представить, что приведу ребенка в этот мир.

Пока он говорил, мне показалось, будто мне в горло опустилось свинцовое грузило.

— Но… — Он взял мои руки в свои, успокаивая их судорожное сжатие. — С тобой я могу это представить. Я никогда не думал об этом до сего момента. Я просто полагал, что мы не сможем, никогда. Но если бы у меня был ребенок, я бы хотел, чтобы он был от тебя.

Я прищурилась, глядя на него:

— Ты ведь не говоришь это просто потому, что я тебе пригрозила?

— Ни в малейшей степени. Я в общем-то предполагал, что рано или поздно твоя мама тебя доканает, и мы кого-нибудь усыновим или типа того.

— Правда?

— Да. Почему бы и нет? Я же видел тебя. Ты ладишь с детьми. Они тебе нравятся. Я не собирался лишать тебя этого. Просто никогда не думал, что они будут от меня. — Он сделал вдох, задержал дыхание, а затем очень осторожно заговорил снова: — А что если… он будет частично перевертышем?

Я прекрасно понимала, что он имел в виду под этими словами. Что если ребенок родится таким же, как он, и его придется растить вне общества ради его или её собственной безопасности, пока он не станет достаточно взрослым, чтобы справляться с этой чертовщиной? И если он окажется перевертышем, пусть даже частично, что станет с ним с возрастом? Появятся ли у нас с Ашером когда-нибудь внуки? Могут ли лигры давать потомство? Или он просто потеряет себя в океане личностей внутри, как чуть не случилось с самим Ашером?

Я покачала головой. Всё это было слишком далеко. Нам не нужно было заглядывать в будущее в поисках поводов для беспокойства; у нас хватало вариантов здесь и сейчас.

— Я не знаю. Мы со всем разберемся. Если всё это по-настоящему. Завтра.

— Завтра, — согласился он.

Я отползла назад на кровать.

— Что мы будем делать с ужином? Это был долгий день — у меня нет никакого желания выходить из каюты.

— Вот к этому я как раз подготовился. — Он дотянулся до своей прикроватной тумбочки и достал для меня меню обслуживания номеров. — Двадцать четыре на семь. Как и обещал.

Я не ела весь день, а учитывая дорогу, секс и полное истощение, абсолютно всё в этом меню выглядело аппетитно, о чем я ему и заявила. На лице Ашера появилась слишком хитрая улыбка, и я сразу же его осадила:

— Только попробуй выдать какую-нибудь глупую шутку о том, что я теперь ем за двоих.

После того как нам доставили два клаб-сэндвича с порцией картофеля фри, мы устроили самый настоящий пикник прямо на нашей кровати, и наш разговор продолжился.

— Значит, ничего не вышло? Вообще никак? — спросила я, размазывая кетчуп кончиком картофелины.

Он покачал головой. Немного слишком усердно. Это я была чрезмерно бдительной, или он так яростно пытался меня защитить? Я продолжила давить:

— И чего ты вообще надеялся этим добиться?

— Помимо того, чтобы полностью всё испортить? — отозвался он, вскинув брови, полушутя-полусерьезно.

— Да.

Он тяжело вздохнул:

— Я просто хотел посмотреть. Может быть, он превратился в какого-нибудь великого гуманиста за последние несколько лет. Или если с ним случилось много всего плохого, если карма в итоге восторжествовала.

— А что если бы ни то, ни другое не оказалось правдой?

Ашер хмыкнул:

— Я не знаю. Это большой корабль. Готов поспорить, люди падают за борт сплошь и рядом.

Картофелина, которую я уже подносила к своему рту, так и застыла в воздухе.

— Ты сейчас сам-то слышал, что только что сказал?

Он скорчил мне гримасу:

— Ой, да ладно тебе, Эди, я же пошутил.

— Это считается шуткой только в том случае, если ты никогда раньше не делал ничего подобного. — Я аккуратно положила картофелину с грузом кетчупа обратно на тарелку. — А если делал, то это уже звучит как скрытая угроза.

Ашер застонал и перевел взгляд на потолок, размышляя об этом какое-то мгновение, прежде чем снова посмотреть на меня.

— Я больше не тот человек. Правда.

— Дело вовсе не в том, что я хочу, чтобы ты изменился, Ашер. Просто… — Слова повисли между нами, пока я тщетно пыталась подобрать фразу, которая доказала бы мою правоту, потому что на самом-то деле я очень, ну просто очень-очень сильно хотела, чтобы он изменился. Или хотя бы притворялся, что убивать людей — это ненормально, какими бы ужасными они ни были.

— Ты просто не хочешь быть влюбленной в убийцу, — перебил он меня, смиренно кивнув.

— Я это понимаю. Это справедливо.

Я одарила его вымученной ухмылкой и попыталась разрядить обстановку:

— Ты же знаешь, я никак не смогу выкроить время в своем плотном графике, чтобы навещать тебя в тюрьме. Когда бы я тогда делала себе ногти? — Я посмотрела на свои руки — ради этой поездки я сделала редкий для себя маникюр, записавшись на него вчера сразу после работы, когда была в безопасности от своей собственной сверхактивной привычки пользоваться санитайзерами. Красный лак уже начал слегка скалываться по краям, в тех местах, которые могла заметить только я сама.

— Действительно, когда же еще, — сухо отозвался он и стащил картофелину с моей тарелки.