В октябре 1793 года королеву Марию-Антуанетту по наспех сфабрикованному обвинению приговорили к смертной казни. Давид безжалостно изобразил ci-devant (прежнюю) королеву на пути к гильотине. Она приберегла последнюю чистую сорочку, чтобы в ней умереть.
Революционное правительство Франции погрязло в авторитарном насилии, увлекая Жозефину, Терезу и Жюльетт к катастрофе. Они не смогли избавиться от своего прошлого самостоятельно. Террор сделал это за них.
В 1793 году правительство Национального конвента столкнулось с военными угрозами из-за рубежа, разногласиями в своих рядах и уличными беспорядками. В апреле к власти пришла экстремистская фракция под названием Комитет общественного спасения; в конце мая сторонники Комитета общественного спасения исключили умеренных жирондистов из Национального конвента; в сентябре Революционный трибунал получил право проводить произвольные псевдосудебные процессы и выносить смертные приговоры, которые незамедлительно приводились в исполнение. 5 сентября Барер, в предреволюционные времена бывший завсегдатаем салона матери Жюльетт, воскликнул: «Сделаем же Террор порядком нашего времени!»
К весне 1794 года закон окончательно свелся к решениям Комитета общественного спасения. А предателем идеалов революции стал любой, кого опасался комитет, был ли он левых или правых взглядов. Действительные, надуманные или воображаемые счеты сводились при помощи доносов. Тюрьмы Парижа, как и тюрьмы провинциальных городов, таких как Бордо, были заполнены предполагаемыми врагами народа. Никто не осмеливался выступить против Робеспьера; он контролировал полицию, Клубы якобинцев – рупоры политических доктрин – и слабо организованную, легко приводимую в ярость Парижскую коммуну взбунтовавшихся рабочих.
К несчастью для Жозефины, официально ее звали Роз, виконтесса де Богарне. Подписываться «гражданка Богарне» не помогло. Она была среди тех, кого арестовали по приказу Комитета общественного спасения и обвинили в различных контрреволюционных деяниях. По большей части ее обвинение состояло в том, что она была замужем за аристократом. Александра де Богарне обвиняли в том, что он не проявлял должного энтузиазма в борьбе с врагами Франции, но прежде всего в том, что был виконтом. Титула слишком незначительного, чтобы его признала древняя французская знать, было достаточно для обвинения. Жозефину, которая, несмотря на расставание, все еще была замужем за Александром, приговорили к заключению в той же тюрьме Ле-Карм что и ее мужа. Попав в тюрьму 2 апреля 1794 года, Роз каждое утро собиралась вместе со своими товарками по заключению, чтобы узнать, умрет ли она. Не просто умереть. Неужели и на нее, как на Марию-Антуанетту, наденут сорочку, погрузят в открытую повозку и провезут по улицам Парижа под проклятия беснующейся толпы? Взойдет ли она на эшафот под улюлюканье революционеров, обезумевших достаточно, чтобы заполнить площадь Революции, чтобы ее голову сунули под нож, побуревший от крови?
Многие из сокамерниц Жозефины нарочно встречали свою судьбу с благородным спокойствием, просто чтобы позлить тюремщиков. Но только не она. День за днем она плакала. Тем не менее у нее завязался роман с высоким, сильным, красивым генералом-республиканцем, также заключенным, Лазаром Гошем. Многие заключенные, ежедневно ожидавшие смерти во времена Террора, таким образом убеждали себя, что они еще живы. Сам Гош позже скажет, что их роман с Жозефиной был случайным.
Из тюрьмы Жозефина написала своей дочери Гортензии: «Мне так тяжело находиться далеко от тебя и моего дорогого Эжена, я постоянно думаю о двух моих детках, люблю и обнимаю от всего сердца». Дети, оставленные на попечение служанки, писали петиции правительству и умоляли освободить их родителей. Напрасно. За взятки они могли получить лишь возможность увидеть своих родителей в тюремном окошке в назначенное время. Они махали им с противоположной стороны улицы. Александр и Жозефина махали в ответ. Это был последний раз, когда дети видели своего отца. Двадцать третьего июля 1794 года, в возрасте тридцати четырех лет, Александр де Богарне был гильотинирован. Незадолго до казни он написал жене и детям подробное прощальное письмо, в котором напомнил Жозефине о своей «братской привязанности» к ней, поручил их детей ее заботам и заявил о своем патриотизме. Четыре дня спустя Террор закончился. Жозефина была освобождена из тюрьмы Ле-Карм 6 августа.
Что до Терезы, то к началу 1793 года она почуяла в Париже опасность из-за политической обстановки и стала искать убежища в Бордо, забрав с собой сына Теодора. Там жили ее родственники. В Бордо Тереза вновь встретила Тальена. В сентябре 1792 года он был избран в руководство Национального Законодательного конвента недавно провозглашенной Французской республики, а затем в августе 1793 года был отправлен в Бордо правительством Комитета общественного спасения – искоренять контрреволюционеров. Противники революции, желавшие спастись с материка на французских Антильских островах, стекались в портовый город. Тереза и Тальен стали любовниками. Он был молод и довольно привлекателен, у него были вьющиеся светлые волосы и длинноватый нос, вздернутый к кончику. Что еще более важно, от него зависели жизнь и смерть города Бордо. Он мог бы защитить ее и сына.
Тереза была ужасно напугана, когда в начале декабря 1793 года ее обвинили в контрреволюционных устремлениях и отправили в тюрьму Бордо. В отсутствие надлежащего судебного разбирательства или четкого приговора она могла бы провести там очень долгое время или быть казненной. Однако Тальен смог освободить ее через несколько дней.
Не обращая внимания на это страшное предупреждение, Тереза осталась в Бордо, где посвятила свой досуг интеллектуальным занятиям: чтению, музицированию и рисованию миниатюр, судя по тому, как описывает обстановку ее квартиры в Бордо один из гостей. Она продемонстрировала свою преданность революции. Чтобы принять активное участие в революционном «национальном празднике», она написала речь на тему образования, призывая обучать детей с мягкостью и сочувствием. Она призвала матерей посвятить себя детям без остатка, потому что «нерадивая и преступная мать – это «чудовище» и «общественное бедствие». Ее решимость не отсылать от себя сына Теодора, приехавшего с ней в Бордо, несмотря на опасности Террора, свидетельствует о ее искренности. Возможно, чтобы избежать очередного ареста, она решила предать гласности свои отношения с Тальеном, попросив его встать рядом с ней перед толпой и прочитать ее речь. Однако людям запомнилась не сама речь, а ее появление на трибуне. Это был тот случай, когда она надела платье-редингот, которое и запомнилось одному из очевидцев.
В то время поведение Терезы, которая, не стыдясь, занималась тем, что обыкновенно считалось отчаянным бесстыдством, шокировало. У нее была собственная квартира, куда Тальен мог прийти в любое время. От того, что у нее не было ни законного брака, ни законного источника дохода, недоброжелатели сделали вывод, что она монетизировала чувственные чары, которыми опутала Тальена. И, как будто этого мало, обвинили ее в том, что деньги эти – от злоупотребления должностными полномочиями.
Ходили слухи о ее совсем уж грязной корысти. В одном из таких слухов, который повторяют практически все ее биографы, фигурируют часы: среди первых жертв Террора в Бордо был бывший мэр города по имени Саж, который был богат и владел замечательными часами. Настолько замечательными, что их марка, цена и механизм подробно описываются в рассказе – это были часы марки Breguet с автоматическим управлением стоимостью от 7000 до 8000 ливров. Абрахам Луи Бреге был ведущим часовщиком золотого века часового дела, принятым королем и ставшим поставщиком двора Марии-Антуанетты. Компания Breguet по-прежнему работает и выпускает новые наручные модели своего роскошного карманного устройства 1780-х годов, одна из которых на момент написания книги продается более чем за 189 000 долларов. Когда Тальен и его приспешники приговорили Сажа к гильотине в октябре 1793 года, Саж хладнокровно положил часы на стол, за которым сидели его судьи. Саж, словно защищая часы от кражи его будущим палачом, символически обвинил Тальена как своего настоящего палача. И Тальен немедленно дополнительно обвинил себя как вора. Он бесцеремонно взял часы со стола и положил их к себе в карман. Позже свидетели видели, как он передал часы Терезе, которая приняла их, хотя и знала, откуда они взялись.
Тереза, однако, избавлялась от ценных вещей почти сразу же, как они к ней попадали, и часто с пользой для контрреволюционеров, подвергавшихся риску. Просители получали деньги, связи или информацию просто потому, что просили. В настоящее время историки, работающие с первоисточниками, сходятся на том, что Тереза при любой возможности использовала свое влияние на Тальена, чтобы уберечь жертв Террора от тюрьмы или помочь им бежать из страны. Она была живым воплощением Алого Первоцвета, романтического героя начала XX века, ловко спасавшего жизни аристократов, обреченных на гильотину.
Она спасла даже дурно с ней обращавшегося своего первого мужа Жан-Жака де Фонтене. Когда спустя меньше года после их развода, в феврале 1794 года, он решил бежать из материковой Франции на Мартинику, он пришел просить денег, чтобы оплатить свой проезд. Свидетель – присутствовавший потому, что она лично пришла просить фальшивые паспорта, – рассказал, что Тереза открыла шкатулку, достала пригоршню драгоценностей, завернула их в платок и сказала ему: «Возьми, это тебе».
Такие поступки поражали критиков, которые знали о ней лишь понаслышке. Много лет спустя одна аристократка вспоминала о своем удивлении. Будучи знатной особой – в то время графиней де Гуверне, – она подвергалась смертельной опасности в Бордо, тогда «Провидение» послало ей «особенного защитника» в лице женщины, которая, как она слышала, «пользовалась свободой и злоупотребляла ею». Это была «мадам де Фонтене, в то время гражданка Кабаррюс». В отчаянии Гуверне взмолилась о помощи, сославшись на то, что однажды встречала гражданку Кабаррюс в Париже. К изумлению графини, Тереза немедленно ответила, что убедит Тальена спасти ее и ее детей. В соответствии со всеми другими реакциями на Терезу Гуверне не смогла удержаться в своих мемуарах от восклицания: «Ни одно существо никогда не выходило из рук Создателя таким прекрасным. Она была идеальной женщиной». Черты лица, волосы, кожа, улыбка, рост, грация и голос Терезы были идеальными. Увы, «болезненное чувство охватывало при мысли о том, что вся эта молодость, красота, грация и сила духа были отданы человеку, который каждое утро подписывал смертный приговор нескольким невинным людям».
Как и большинство современников, графиня де Гуверне была убеждена, что терпимость Тальена к поступкам Терезы или участие в них можно объяснить только ее интимным контролем над ним. Парижские вожди Террора тоже так считали. Контрреволюционные критики Терезы полагали, что она служила Комитету общественного спасения, а там ее считали контрреволюционеркой. Когда в Париже были поданы жалобы на снисходительность Тальена, они были приписаны его «интимной связи» с «женой бывшего дворянина Фонтенеля [Фонтене]… покровительствовавшей себе подобным: знати, финансистам и спекулянтам».
В конце мая 1794 года пришел приказ об аресте, подписанный лично Робеспьером. По приговору Комитета общественного спасения Тереза была помещена в тюрьму Ла Форс. Из всех парижских тюрем именно эта связана с самыми ужасными воспоминаниями о том, как конституционное правительство впервые прибегло к Террору. Именно здесь в сентябре 1792 года были казнены сотни заключенных.
Даже среди того насилия, в которое вылилась революция, одно злодеяние особенно выделялось. Третьего сентября в Ла Форс состоялся судебный процесс над принцессой де Ламбаль, фрейлиной королевы Марии-Антуанетты, проживавшей в своем дворце в Трианоне. Принцессу обвиняли в лесбийской связи с королевой, а также в других преступлениях против народа Франции. После вынесения обвинительного приговора принцессу выволокли за пределы тюрьмы, где толпа избила ее и изрезала до смерти. Ее голова была отсечена от тела и пронесена через весь город на пике до дворца Тюильри. Толпа потребовала встречи с королем и королевой. Когда Мария-Антуанетта вышла к народу, яростные крики из толпы потребовали, чтобы она поцеловала изуродованное лицо своей подруги.
Это подтвержденные детали трагической участи принцессы. В то время ходили слухи и похуже, в которые верили как революционеры, так и контрреволюционеры, у каждой стороны была своя страшилка: сердце принцессы было съедено толпой, а гениталии отрезаны, чтобы выставить напоказ вместе с головой. Таков был водоворот ассоциаций, закручивавшийся вокруг Ла Форс, кошмар, преследовавший женщин, приговоренных к тюремному заключению в ней.
К июлю 1794 года Тальен и несколько других вождей Террора были возмущены тиранией Робеспьера и опасались за свою жизнь. Они задумали государственный переворот. Тереза получила известие, что ее собираются казнить. С помощью подкупленного тюремщика 25 июля она тайно передала Тальену послание, которое сохранилось в анналах французской истории и стало знаменитым.
Только что ушел начальник жандармов, он объявил, что завтра я предстану перед трибуналом, то есть отправлюсь на эшафот. Сон, который я видела прошлой ночью, был совсем о другом. Робеспьера больше не существовало, и тюрьмы были открыты. Храбрый человек сделал бы так, чтобы сон сбылся, – но я умираю, потому что принадлежу трусу. Adieu[28].
Тальен ухитрился отправить ей ответ: он освободит ее или отправится вместе с ней на гильотину. Через два дня после того, как Тереза отправила из Ла Форс ультиматум, на заседании Национального конвента Тальен вскочил и осудил Робеспьера. Робеспьер попытался возразить. Его перекричали. Поддержка Комитета общественного спасения со стороны якобинцев и Коммуны прекратилась в тот же день. Тереза была освобождена из тюрьмы 30 июля (19 Термидора, II). Вскоре последовала казнь Робеспьера. Комитет общественного спасения, крайне левая партия монтаньяров, радикалисты Клуба якобинцев и Коммуна санкюлотов, как представителей рабочего класса, были распущены. Подавление Террора в разгар шестого революционного лета 1794 года с тех пор получило название Термидорианский переворот.
После окончания Террора выжившим пришлось справляться с его долгосрочными последствиями. Многие женщины оказались лишенными того, что определяло их социальное положение: мужей, состояния и титулов. Жозефина и Тереза также утратили свои иллюзии относительно Французской революции. Еще девочками они были проданы своими семьями в обмен на малейшее право стать дворянками, но их бросили мужья, оставив без защиты католического брака и французской монархии. Как только они начали заботиться о себе, вступив во внебрачный союз с конституционными революционерами, деятели Террора заключили их в тюрьму без суда и следствия. Перед какими социальными институтами они были в долгу? Ни перед какими.
Среди отсроченных, хотя и не столь очевидных, жертв Террора была и Жюльетт Бернар. Какие бы планы Жан Бернар, Пьер Семар, Жак Роз Рекамье и Жюли Маттон ни строили в отношении своей очаровательной дочери, в них жестоко вмешался Террор. К весне 1793 года во Франции никто не мог в точности знать, доживет ли он до следующей недели. Как никто не знал, сколько продлится Террор. Любые идеи о том, чтобы выдать Жюльетт замуж за аристократа или банкира, казались смехотворными на фоне массового бегства аристократии и сокрытия богатств. Любой, кто ранее был связан с монархией или имел отношение к крупным финансовым кругам, мог ожидать смерти на гильотине. Бернар и Рекамье подходили по обоим пунктам обвинения. Оба отца Жюльетт служили монархии: первый занимался налогами, второй – финансами. Рекамье говорил, что он присутствовал при обезглавливании короля Людовика XVI и королевы Марии-Антуанетты, чтобы подготовиться к собственной казни.
Все четверо родителей, должно быть, запаниковали. Как они могли защитить свое состояние? Если Рекамье, самый богатый из трех отцов, будет казнен, то как будет обеспечено будущее Жюльетт, поскольку на бумаге она была ребенком не его, а Бернара, которого тоже могли казнить? И они придумали: пусть Жюльетт Бернар станет законной наследницей Рекамье, выйдя за него замуж. Двадцать четвертого апреля 1793 года Жюльетт Бернар и Жак Роз Рекамье тихо поженились. Он не растерял привлекательности, какой отличался в молодости, и был богат. И все же ему было сорок два, а ей пятнадцать. Кроме того, он был ее отцом.
Рекамье открыто занимался воспитанием Жюльетт всю ее жизнь, поэтому нет никаких сомнений в том, что он был ее отцом в эмоциональном плане. То, что он вполне мог также быть ее биологическим отцом, поднимало проблему фактического инцеста. Никто из четверых, вероятно, не ожидал, что они с этим столкнутся. Они, должно быть, предполагали, что, когда Террор закончится, Рекамье не будет в живых, в идеале до того, как кто-либо поймет, что его брак с Жюльетт имел место.
Для узкого круга Рекамье составил тактичное объяснение, написав одному из родственников сразу после помолвки с Жюльетт. Он упомянул о страстных юношеских отношениях с матерью Жюльетт, Жюли, и заявил о своей непоколебимой ей преданности. Он действовал в соответствии с желанием Жюли обеспечить безопасность своей дочери. О Жюльетт он написал просто: «Я в нее не влюблен». Он испытывал к ней «искреннюю и нежную привязанность». И верил, что она «наполнит счастьем мою жизнь» к «обоюдному благу». Он сможет удовлетвориться тем, что выполнит финансовые обязательства перед дочерью и докажет вечную преданность ее матери. В момент написания письма Рекамье не без оснований предполагал, что не переживет Террора, и Жюльетт унаследует его деньги.
Однако Террор закончился, а Рекамье был все еще жив, и Жюльетт была за ним замужем. Если бы супружеская пара прибегла к принципиально новой возможности, разводу, сам развод непременно вызвал бы недобрые сплетни, которых они так боялись. Вместо этого семья и друзья Жюльетт защищали свою и ее репутацию с помощью кампании по связям с общественностью, которая парадоксальным образом сочетала кулуарный шепот и громкие заявления. Они открыто заявили, что брак Жюльетт не был консумирован. И твердили это из года в год. Те, кто плохо знал семью или кому было все равно, приняли невероятную историю о вечной девственности за чистую монету. В конце концов, на бумаге Жюльетт была законной дочерью Жана Бернара. Те, кто знал больше, понимали, почему брак не был консумирован, и спокойно принимали это как свершившийся факт. Конечно, соглашение кажется нам странным. Но в некотором смысле громкая история о девственности, должно быть, заставила людей лучше отнестись к браку Рекамье. Они, должно быть, сказали себе, что, по крайней мере, отец и дочь не занимались любовью друг с другом. Те, кто пережил Террор, понимали, что многие странные решения были приняты под психологическим давлением. Они эмоционально амнистировали друг друга и стали двигаться дальше. После амнистии наступила амнезия.
Племянница Жюльетт, ставшая самым близким для нее человеком в конце ее жизни (технически – племянница Рекамье), опубликовала разъяснения: Жюльетт добровольно согласилась на все условия своего «удивительного» брака. Она дала согласие своей матери, Жюли, после «долгого разговора». «В свете того, что впоследствии столь часто рассказывали о девственности Жюльетт, мы можем предположить, что главным «условием» было воздержание от интимных отношений с кем бы то ни было (включая вероятного отца) – соглашение, которое, без сомнения, искренне преподносилось ей как временная мера. Для пятнадцатилетней набожной католички, воспитывавшейся в монастыре, телесное воздержание виделось чем-то вполне приличествующим. Как бы то ни было, пятнадцатилетней девочке тяжело отказать любимой матери, тем более когда все те, кто растил ее, как и отец, ее поддержали.
В отличие от Жозефины и Терезы Жюльетт пережила Террор, оставшись при деньгах и при муже. Но ее брак сам по себе был своего рода судебным приговором, а по сути ложью. В эпоху, когда добропорядочным женщинам запрещался внебрачные отношения, это означало, что она была обречена оставаться девственницей до конца жизни своего мужа, а значит, всю свою юность. Поначалу она подчинялась родителям, и это предопределило ее судьбу. Затем, в 1816 году, революционное право женщин на развод было отменено. В некотором смысле Жюльетт точно так же, как Жозефина с Терезой, пережила предательство, повинуясь воле семьи и подчиняясь правилам института католического брака.
После Террора всем троим больше нечего стало терять. Отчаяние заставило их задуматься. Они не потерпят поражения. Они не просто выживут – о, они сделают куда больше. Они извлекут максимум пользы из того, что преподнесла им история, будь то колониальное происхождение, испорченная репутация, тюремное заключение или невозможность нормального брака. Настало время немыслимых альтернатив.