Осенью 1794 года Тереза и Жозефина вместе появились на публике в платьях столь изящных и позволявших двигаться столь свободно, что никто не верил своим глазам. Контраст с тем, что было в моде всего несколько месяцев назад, был невероятным. Некоторые детали этих великолепных платьев казались смутно знакомыми – возможно, полупрозрачный муслин, феноменальная простота кроя, но в целом их дизайн был потрясающе, восхитительно свеж. А дерзкая уверенность, с которой обе женщины носили свои наряды! Весь Париж хотел это видеть. В какие-то несколько месяцев столица моды была покорена. Произошла самая быстрая и полная в истории смена моды. Тереза и Жозефина воскресили в модном раю тот самый наряд, в котором умерла Мария-Антуанетта.
Как меняется мода? Законодатели и первопроходцы всегда играют важную роль, но условия, при которых это становится возможным, настолько разнообразны, что важнейшие их аспекты изучаются многими академическими дисциплинами, включая историю искусства, экономику, историю труда, историю права, психологию, семиотику и социологию. В обычных случаях требуется совокупность формальных, индивидуальных, технических, юридических, половых, риторических и групповых факторов.
В случае Французской революции, совершенно особом, взаимодействие этих факторов происходило с ураганной силой и скоростью. Из французских колоний сразу же стали поставляться и появились в доступе новые ткани, украшения, крой и силуэты. Традиционные социальные структуры больше не могли оказать сопротивления. Вся придворная культура роскоши исчезла. Зародившиеся еще в Средневековье гильдии, которые контролировали производство и продажу одежды, были упразднены. Каждый житель Франции вдруг получил законное право на собственный выбор того, что станет носить.
Это была настоящая модная буря. Одна женщина попала в ее эпицентр в уникальном положении, способном в один момент оказать влияние на весь мир.
Гражданка Тереза Кабаррюс начала новую жизнь в понедельник 27 июля 1794 года. Жандармерия Террора не только не сломила ее дух, но укрепила ее стойкость. После двадцати пяти дней одиночного заключения, когда Терезе разрешили присоединиться к другим заключенным в тюрьме Ла Форс, она каждое утро встречала смерть лицом к лицу. Согласно ее воспоминаниям, «палачи, опьяненные кровью», собирали заключенных под «устрашающий звон огромных ключей и жуткий скрежет замков» и зачитывали им список тех, кто должен был быть гильотинирован в этот день. По сравнению с пережитым до конца ее жизни любые скандалы в обществе казались смехотворными. Робеспьер пытался подкупить ее, чтобы она выдала Тальена, который, как он (справедливо) опасался, замышлял что-то против него. Он послал гонца в камеру Терезы: «Изложите в письменном виде все, что вы знали о том, что Тальен был нелояльным контрреволюционером [недостойным гражданином] и что он в Бордо предал Республику, и мы предоставим вам свободу и паспорт для выезда за границу». Она ответила: «Мне двадцать лет, но я лучше умру двадцать раз». С ее преданности Тальену начался роман, который стал первым шагом легенды о ней. Робеспьер еще больше разбередил ее рану: «Пусть ей дают зеркало всего один раз в день!» После освобождения она превратила свое отражение в тюремном зеркале в последний писк моды.
Франция пристально наблюдала за историей Терезы. Когда Тальен освободил ее из Ла Форс, собравшаяся у ворот толпа смотрела на объятия влюбленных, в глазах которых стояли слезы, – и тут же расступилась, чтобы пропустить их к ожидавшему экипажу. Записка, отправленная Тальену 25 июля, призывавшая к сопротивлению Робеспьеру, заучивалась наизусть и декламировалась. Вскоре после этого произошло покушение и Тальен был ранен, возможно, в отместку за падение Робеспьера. О его первом появлении на публике после выздоровления, вместе с Терезой, в зрительном зале театра «Одеон» было объявлено заранее в газетах. Все места в театре были заняты, и еще больше людей толпилось на лестницах. Толпа стоя аплодировала паре. «Да здравствует Тальен! Да здравствует Нотр-Дам де Термидор!» Да здравствует Богоматерь Термидорская!
Тереза стала олицетворением освобождения от Террора.
Новое правительство выбрало Богоматерь Термидора для того, чтобы 11 ноября 1794 года закрыть на ключ Парижский клуб якобинцев (в сопровождении мужчины из правительства), что символизировало конец власти якобинской фракции, поддерживавшей Робеспьера и Террор. Премьер-министр Великобритании Уильям Питт воскликнул: «Эта женщина могла бы закрыть врата ада». Тереза сказала, что хочет мира, а не мести. Она написала своей подруге в Бордо: «Долгих лет! Долгих лет отныне и навсегда, Республика! Пусть погибнут фракции и интриганы: такова клятва одной из их жертв». Она использовала свое влияние на прессу. Один молодой журналист-идеалист вспоминал, как она убеждала его поддерживать примирение, прощение и забвение: «Мадам Тальен, которая в то время казалась нам воплощением человечности в ее самой восхитительной форме, хотела меня видеть и часто указывала мне на самые хитроумные способы достижения ее благородных стремлений». Он добавил, что весь посттеррористический режим находился под благотворным влиянием таких женщин, как Тереза.
Тереза, однако, понимала: поклонением сыт не будешь. Через месяц после освобождения из тюрьмы она оценила свое финансовое положение. Оно было катастрофическим. Ее первый муж сбежал, прихватив большую часть ее приданого, и у нее были долги, чтобы оплатить тюремные расходы. (В те дни тюремщиков приходилось подкупать ради приобретения необходимого, скажем, съедобной пищи.) Она состояла во внебрачной связи с человеком без средств, и, как она начинала подозревать, не способным зарабатывать. Она написала подруге в Бордо, попросив ее продать все ценное, что она там оставила, и прислать ей товары первой необходимости: вино, масло, сахар, кофе, чай, свечи. В Париже все это стало дорогим. Она надеялась, что за ее любимую гитару можно будет получить приличную цену, но одежда, сетовала она, вообще не продавалась. Уже к осени 1794 года вещи времен «до Террора» стали слишком старомодными, чтобы стоить дорого. Ей нужно было содержать сына, и вскоре она поняла, что ждет еще одного ребенка. Чтобы оправдать ожидания общества, ей, возможно, придется выйти замуж за Тальена, хотя это не решит ни одной из ее финансовых проблем. В январе 1795 года Тальен написал в парижскую газету, что, вопреки слухам, у «гражданки Кабаррюс» не было денег в иностранных банках, а ее состояние во Франции «куда меньше», чем о нем говорили.
Терезе нужно было извлечь выгоду из социальной ситуации, в которой она оказалась. Две волны потрясений, последовавшие одна за другой, – конституционная революция, за которой последовал Террор, – предоставили ей беспрецедентные возможности для проникновения в самое сердце власти. После казни Робеспьера было спешно сформировано временное правительство под названием Комитет общественного блага, возглавляемое Полем Баррасом, ключевым членом которого был Тальен. Правительство продолжало чувствовать себя неуверенно и после своего официального учреждения в 1795 году в качестве Директории. Недобросовестные гражданские и военные чиновники смешались с финансовыми спекулянтами. Конфискованное дворянское и церковное имущество поспешно и тайком продавалось. Коррупционные контракты с правительством Директории, особенно по снабжению армии, из месяца в месяц обогащали простолюдинов. Волатильность официальной валюты, assignats, позволяла тем, кто располагал инсайдерской информацией, получать сверхприбыли. На самом высоком уровне эти финансовые схемы представляли собой банковскую систему Франции. Сделки совершались на вечеринках и в салонах нового поколения, которые устраивали амбициозные женщины.
Спасшись от ужасов Террора, страна праздновала. Ее уже ничто не сдерживало. Люди отплясывали на площадях, заводили интрижки, толпами валили в театры и посещали салон за салоном. «Обнимались на улицах, в театре – просто от разделенной радости того, что живы, что приумножало радость и делало ее поистине экстатической».
Среди гуляк были нераскаявшиеся роялисты, намеревавшиеся вызвать беспорядки, которые высмеивали новый женский и мужской стиль одежды. Чтобы выглядеть модно и в то же время демонстрировать презрение к революции, мужчины в этих бандах щеголяли в карикатурно увеличенных шейных платках и с здоровенными лацканами новых костюмов, в то время как женщины доводили поля своих шляп и шлейфы платьев до нелепых крайностей. Их окрестили «изумительницами» (Merveilleuses) и «невероятными» (Incroyables). Эти прозвища, инкруаябли и мервейезы, произнесенные на пришепетывающий манер, гармонировали с их одеждой.
То, что некоторые интерпретировали как «моральный крах или оргиастическое безумие», было лишь поверхностными потрясениями, вызванными глубокими и необратимыми социальными силами. Старая аристократическая элита была казнена, опозорена или удалилась в добровольное изгнание. Земельные владения были конфискованы, монархические должности упразднены. В зияющую пустоту с ураганной скоростью устремились молодые таланты и предпринимательский капитал.
Восполнять пробел вмиг принялся и новый стиль одежды. Для женщины в положении Терезы, которая хотела получить долю власти в Директории, не было другого выхода, кроме как соблазнять мужчин. Чтобы привлечь и удержать их внимание, самой заметной приманкой будет эффектно одеться, чтобы продемонстрировать телесное совершенство. Терезе требовалось что-то в духе Французской революции: индивидуальное, свободное и радикально отличающееся от того, что уже было, нечто, что могло бы превратить тюремное исподнее в модную верхнюю одежду. Для человека с ее бесстрашием чем смелее авантюра, тем лучше.
Сама по себе Тереза, возможно, не воплотила бы концепцию стиля в реальную одежду. Однако у нее появилась новая лучшая подруга, обладающая нестандартным дизайнерским воображением и способностью к комбинациям. Чтобы добиться творческого прорыва, часто требуются два разума, находящиеся в диалоге. Как говорится, один ум хорошо, а два – лучше. Осенью 1794 года второй ум принадлежал Жозефине, тогда все еще звавшейся Роз, виконтессе де Богарне.
Роз была освобождена из тюрьмы вскоре после Терезы, и ее ждали столь же мрачные перспективы. Александр де Богарне был гильотинирован за несколько дней до этого. Ее приданое, его деньги и недвижимость были конфискованы на основании его предательства дела революции, а социальные привилегии его титула – отменены. Таких, как она, презрительно называли «светскими аристократами». Ее воссоединение с Эженом и Гортензией де Богарне было радостным, но вызвало еще больше финансовых проблем. 20 ноября 1794 года Роз написала матери письмо: «Вы, без сомнения, уже знаете о постигшей меня трагедии: последние четыре месяца я живу вдовой. Единственное утешение и поддержка, которые у меня остались, – это мои дети и вы, дорогая мама». Как она собиралась выживать, не говоря уже о том, чтобы прокормить, одеть своих детей, дать им образование и отправить в школу?
У Роз все еще были связи. Она обратилась к людям, с которыми познакомилась и при помощи которых совершенствовалась после того, как ее брак распался, во время первой конституционной фазы революции. Она полагалась на свои навыки оболь-щения, которые использовала даже в тюрьме, во время своего романа с генералом Лазаром Гошем, когда ей было уже тридцать – весьма средний возраст по меркам XVIII века. Роз снова встретилась с Гошем. Он остался таким же высоким, сильным и красивым, как прежде. Их роман, возможно, возобновился, хотя и ненадолго. Его жена стала еще большим препятствием, чем тогда, когда их укрывали тюремные стены. Но, повернув свою военную карьеру в нужное русло, Гош, по крайней мере, смог восстановить связи с людьми, которые организовали террористический переворот против Комитета общественного спасения и захватили власть в правительстве.
Среди этих людей вероятным союзником был Тальен. Тальен познакомился с мужем Роз, когда Богарне был членом существовавшего до Террора Национального учредительного собрания. Мужчины сблизились настолько, что когда Роз и Александр де Богарне томились в Ле-Карме, Тальен помогал с опекой над их детьми, курсируя между Парижем и Бордо. Более того, Роз познакомилась с Терезой в Париже еще до того, как она и Тальен стали самой знаменитой парой Бордо во времена Террора.
После Террора Жозефина и Тереза поняли, что их объединяет стремление изменить себя. Они стали лучшими подругами. Осенью 1794 года Роз писала своей тетке: «Мадам Тальен бесконечно красива и добра; она пользуется своим огромным авторитетом, чтобы помогать всем несчастным, которые обращаются к ней с просьбами, и она отдает все с таким выражением счастья на лице, как будто именно она должна благодарить их».
Взгляните на эту дружбу с их собственной точки зрения.
(История до сих пор рассматривала их дружбу с точки зрения мужчин, возглавлявших революцию.) Тереза и Жозефина не оставили письменных свидетельств своего сотрудничества в области стиля. Однако требуется лишь здравый смысл и немного сочувствия, чтобы найти и мотивы, и результат. Сопоставьте их прошлый тюремный опыт с их внезапным появлением на публике в совершенно новом стиле. Что делают лучшие подруги, когда оказываются в безвыходной ситуации? Они оценивают проблемы, обмениваются идеями, используют преимущества друг друга, разрабатывают план, призывают друг друга быть смелыми, а затем поддерживают друг друга публично.
Когда осенью 1794 года они одевались для того, чтобы блистать в обществе Директории, размышляя о выборе стиля, Тереза и Жозефина понимали, что все, что они выберут, должно соответствовать требованиям неоклассицизма. Начиная с 1770-х годов по всей Европе началась реакция на пастельные оттенки стиля рококо XVIII века. Давид был самым выдающимся из поколения художников, чьи четкие очертания и склонность к использованию основных цветов вызывали ассоциации с Древней Грецией и Римом. Чисто белый цвет стал излюбленным цветом одежд почитателей искусства, поскольку многие ошибочно полагали, что мраморные скульптуры всегда были белыми. (На самом деле они утратили свою первоначальную раскраску.) Следуя примеру классических образцов, женщины танцевали в салонах в вуалях и позировали для стилизованных портретов или tableaux vivants[29], задрапированные в длинные бесформенные белые одежды. Такая драпировка была всего лишь маскарадным костюмом, но она получила одобрение авторитетных художников, в том числе Давида.
Но этих двоих бесформенность не устраивала: им требовалось соблазнять. Чем детальнее был воссоздан классический античный костюм, тем менее эффектной он делал фигуру. Подлинная древнегреческая и древнеримская женская одежда состояла из двух шерстяных прямоугольников шириной в размах рук, каждый из которых был сложен и подпоясан на талии в соответствии с ростом носительницы, а две широкие полосы были приколоты с равномерными интервалами вдоль плеч и рук. Сохранялся каждый лоскут ткани, сотканной с таким тщанием. То, что громоздкие шерстяные складки затрудняли движение, вряд ли было проблемой, поскольку считалось, что состоятельные женщины, которые могли позволить себе богато одеваться, большую часть времени проводят дома – прядут нитки или ткут те же самые ткани.
Однако как современной парижанке запрыгнуть в карету, будучи отягощенной пышными накидками, как в них кружиться по бальному залу или резвиться со своими детьми? Осенью, зимой или весной она дрожала бы от холода с обнаженными руками, открытая всем сквознякам. Как ей надевать сшитые на заказ жакеты и пальто-редингот, которые вошли в моду с 1780-х годов, поверх громоздких шерстяных прямоугольников, свисавших с плеч? О подлинной старине в контексте функциональной повседневной одежды из Северной Европы не могло быть и речи.
Необходимо было лишь усвоить один-единственный, но важнейший урок античной моды. Под шерстяными прямоугольниками, которые были приколоты булавками, женщины древности не носили ничего – ни корсетов, ни нижних юбок. Отказ от корсетов и нижних юбок для повседневной носки был бы поистине революционным шагом. Основа гардероба каждой представительницы прекрасного пола – это платье, а уж оно в значительной степени основывалось на корсете и нижних юбках, поддерживавших пятнадцать – двадцать пять ярдов непрозрачной верхней юбки. Отдельный корсаж платья был скроен так, что идеально подходил к корсету.
Бестселлер 1788 года «Поль и Виргиния», роман, героиня которого предпочла сгинуть в водяной могиле, утянутая в пучину нижними юбками, а не сбрасывать их, в 1790-е стал еще более популярным. Все, что нужно, чтобы глубоко шокировать общество, – появляться в обычных местах (а не в живых картинах или постановках на сцене) без брони в виде нижних юбок и корсетов.
Перебирая в уме пребывание в Ла Форс без жизненно необходимых каждой женщине атрибутов, Тереза вспоминала, как оно было. На удивление, жить без них оказалось вполне возможно. Хотя Роз в Ле-Карм избежала вынужденной аскезы, ее собственный опыт заключения позволял представить, каково пришлось ее подруге. Воспоминания о тюремной сорочке навели на мысль. Однако не сразу стало понятно, как именно можно придать лоска дешевому грубому полотну и мешковатой форме.
К зиме 1795/1796 года, когда Тереза заказала знаменитый портрет самой себя в тюрьме, произошла трансформация. Несмотря на то что она явно изобразила себя в ужасной камере подземелья Ла Форс (с сентиментальным портретом Тальена в профиль на стене позади нее), грубая льняная сорочка, посредством которой измывались над ней тюремщики, была переосмыслена в виде безупречно белого муслинового платья, небрежно подпоясанного клетчатой мадрасской шалью. Волосы цвета воронова крыла, которые тюремщики срезали ножами, на портрете были искусно уложены в симметричную прическу. Унижение превратилось в тюремный шик.
Что же произошло между началом осени 1794 и зимой 1796 года? Из всех фасонов, которые были в моде до осени 1794 года, только chemise à la reine, сорочку королевы, можно было хотя бы гипотетически носить без корсета и нижних юбок. Но на материковой части Франции модные состоятельные женщины попросту не одевались таким образом. Драпировки, используемые в художественных салонах или театрах, не использовались в повседневной одежде, о чем, вплоть до Террора, свидетельствуют модные журналы. Однако Жозефина (которую все еще звали Роз) выросла на Мартинике, где цветные женщины носили на публике платье голе, предшествовавшее сорочке, каждый день, без корсета или нижних юбок. Более того, всего тремя годами ранее она провела много времени на острове, где родилась. (Есть также вероятность, что актриса Жюли Кандей носила что-то вроде голе, когда играла роль рабыни в аболиционистской драме 1789 года «Черное рабство, или Пережившая кораблекрушение», поставленной в Париже.)
Голе в том виде, в каком их носили на Мартинике, были белого цвета и образовывали прямой силуэт, который мог бы сойти за классический. А еще голе стали шить не из грубой льняной, а из индийской хлопчатобумажной материи, чтобы обойти сословные декреты, запрещавшие носить шелка. Даже самые роскошные муслиновые голе, которые носили самые белокожие женщины, были практичными, с длинными, плотно прилегающими рукавами, вшитыми в высокие проймы, а не пышными, как у Марии-Антуанетты и ее придворных.
Из-за этого возникла проблема кроя: посадка на груди и талии. Голе с Антильских островов иногда бывали слегка заужены на талии, а французские сорочки носились с поясом. С точки зрения таких женщин, как Тереза и Жозефина, которым нужно было демонстрировать свое тело и которые, в конце концов, выросли с дореволюционными привычками одеваться, было бы идеально, если бы одежда имела анатомическую форму. Ни они, ни другие женщины, вероятно, не горели желанием переходить на простые хлопчатобумажные ткани. Они использовались для украшения дома. Обе эти проблемы были решены посредством торгового пути для тканей, используемых при пошиве голе, – от Антильских островов вплоть до самой Индии, где они ткались.
Тонкий белый хлопок, доступный цветным женщинам на Антильских островах, можно было найти в Индии в более изысканных вариантах с богатой вышивкой. А в Индии из более тонких, набивных сортов муслина уже изготавливали одежду с приталенным верхом и длинными присборенными юбками – мужскую джаму. Французские колонисты в Индии видели джаму каждый день, а Париж был очарован ими в 1788 году, когда прибыли с дипломатической миссией послы Типу Султана. Хотя прозрачность джамы можно было бы счесть неудобной, она соответствовала представлениям о том, что античная одежда тоже была прозрачной. Джаму не просто шили приталенной – ее обычно носили с широкими поясами патка, которые интригующе высоко подтягивали талию.
Джама с поясом решила все проблемы подлинной античной одежды. Античный силуэт в форме колонны опирался на пояс, низко надетый на бедра, что современными парижанками было сочтено громоздким. Но высокая узкая талия примирила идеальный силуэт «колонна» с желанием подчеркнуть достоинства. Платье на основе джамы должно было быть легким, компактным, облегающим там, где нужно, чтобы поверх него легко было что-то надеть для тепла, а также практичным и пригодным для повседневной активной носки.
Вне всякого сомнения, платье, надеваемое без корсета и нижних юбок, вызвало бы всеобщее возмущение. А уж то, что его фасон основан на одежде людей, которых европейцы считают низшей расой, и вовсе было немыслимым. Заимствовать одежду мужчин запретили законом. Но именно здесь страсть к Античности искупала множество грехов. Европейцы были настолько убеждены в естественном превосходстве своего классицизма, что не собирались раскрывать истинное происхождение революционных платьев. Перед их глазами бенгальский муслин, скромный индийский хлопок, антильские платья голе, вышивка джамдани и чикандари, покрой джамы, высоко на талии платок патка, но все, что они видят, – это свой собственный классицизм. Отказ от корсетов и нижних юбок было бы невозможно проигнорировать, но классицизм смягчил это, оставив достаточно эпатажа, чтобы привлечь внимание, на что и надеялись Тереза и Жозефина.
Классицизм, господствовавший до 1789 года, не может объяснить скорость, с которой менялась мода в период с 1794 по 1796 год. Она объясняется внезапным прекращением Террора, а также немедленной доступностью готовых моделей из французских колоний. Тереза и Жозефина были втянуты в то, что сейчас назвали бы приспособлением или повышением ценности. В самый безумный момент, когда все было не так, как обычно, они смогли молниеносно привнести в Париж радикально новый стиль, потому что его элементы уже существовали в других местах.
Тем не менее платья, которые выбирали Тереза и Жозефина, были не совсем идентичны индийской джаме или карибскому голе. Где-то между осенью 1794 и зимой 1796 года они подогнали модели для своих собственных нужд.
А затем адаптация получила широкую огласку. После тщательного исследования источников и бесчисленных современных и ретроспективных свидетельств все сходятся во мнении о нескольких критически важных месяцах, а также о том, что законодательницами стали именно Тереза и Жозефина. Самый полезный из них был написан модным комментатором из Великобритании под псевдонимом Модница. В этом единственном источнике есть все: даты, имена, места и итоги, которые по отдельности подтверждаются многими другими источниками.
В 1796 году парижская революция привлекла внимание Модницы благодаря перу плодовитого писателя Луи-Себастьяна Мерсье. Ворчливый пятидесятишестилетний Мерсье выразился так: город постигло бедствие в виде развратных женщин в прямых, беспорядочных платьях. После дальнейших расспросов комментатор услышала вот что: «Женщины (хотя, конечно, не самые добродетельные) действительно появлялись в обществе в таком виде». Однако, когда Модница прибыла на место, скопление порока не показалось ей таким уж отвратительным, хотя степень преображения, произошедшего с 1794 года, была поистине необычайной: мода «чудесным образом изменилась за эти два года». Модница безошибочно знала, где искать сердце этого вопроса: в парижском театре. Там она познакомилась с постоянной зрительницей, француженкой, которая была не прочь поболтать. Француженка сразу же обратила ее внимание на мадам Тальен, спросив, «не нахожу ли я ее чрезвычайно привлекательной, а ее платье очаровательным, – и затем, прежде чем я смогла ответить: – “Впрочем, не имеет значения, что на ней надето, – добавила француженка. – Потому что она одевается с величайшим достоинством; и все же, поскольку вы, по-видимому, нездешняя, я бы посоветовала обратить внимание на ее платье, оно в новейшем вкусе и называется robe ronde à la Flore, воистину нет ничего более к лицу”». Французская информантка продолжала хвастаться тем, что парижский стиль, которым заправляет мадам Тальен, настолько совершенен, что скоро ему будет подражать весь остальной мир: «У нас такое разнообразие и все так элегантно, что вы не сразу сможете понять, что восхищает вас более всего – обстоятельство, которому вы, конечно, не удивитесь, – потому что с незапамятных времен французские модницы славятся своим стилем, и все народы земного шара спешат следовать за ними и подражать нам». Чтобы продемонстрировать это в действии, француженка указала на двух женщин в соседней ложе, одетых в такие же, как у Терезы, наряды. Она заверила собеседницу, что эти две женщины были femmes comme-il-faut, респектабельными женщинами. Брюзги вроде Мерсье хотели верить, что революция в моде касается только безнравственных женщин, но британка увидела, что Тереза оказала влияние на всех модниц.
Если бы только Модница проиллюстрировала свое письмо! К сожалению, нет никаких визуальных свидетельств, которые бы точно запечатлели, как две законодательницы моды совершили переход между осенью 1794 года и зимой 1796 года от трехчастных платьев к платьям, представляющим собой один предмет одежды. Может, смелость и воображение побудили их одним махом расстаться со старым гардеробом. А возможно, весь их гардероб был конфискован или утерян, пока они находились в тюрьме.
Однако мы можем увидеть процесс перемен в течение этих решающих месяцев благодаря нескольким точно датированным картинам с изображениями других женщин. (Здесь нам не помогут модные журналы, потому что в эпоху Террора издание всех парижских журналов мод было остановлено, а самый популярный журнал о моде после Террора, Journal des dames et des modes («Журнал о дамах и моде»), появился только в 1797 году.) Первые преобразования в моде, вероятнее всего, происходили поэтапно: первый, второй, третий, четвертый этапы.
На первом этапе от платья, состоящего из нескольких частей, отказались в пользу платья, представляющего собой один предмет одежды. Было достигнуто соединение корсажа и юбки на уровне естественной талии. Волнительный их союз скрывался за узким пояском, обычно контрастного цвета. Корсаж на первом этапе унаследовал от жакета «до эпохи Террора» спинку, скроенную в виде ромбовидной детали, и длинные втачные рукава. В рамках нового конструктивного эксперимента корсаж платьев, появившихся на первом этапе, был подогнан спереди за счет присборки у горла на шнурке. Перекрещивающиеся передние планки корсажа, как у индийской джамы, укрывались под присборенным передом. На первом этапе юбка стала короче оставшихся нижних юбок.
На втором этапе пояса стали завязываться выше естественной талии, независимо от того, стали ли они шире или были сложены вдвое. Юбки продолжали укорачиваться. На этом критически важном этапе, когда корсаж стал крепиться к юбке, необходимость в корсетах отпала, потому что талия была свободна, а нижние юбки укорочены.
На третьем этапе силуэт платья обрел принципиально новые пропорции: очень короткий корсаж и очень длинная юбка. Пояс теперь расположился прямиком под грудью, а нижние юбки, если еще оставались, больше походили на присборенную подкладку.
Четвертый этап довел до логического завершения то, что было достигнуто на этапах 1–3. Юбка столь упростилась, что белое хлопчатобумажное платье приобрело силуэт «колонны», хотя в действительности это была всего лишь юбка, присборенная и пришитая к лифу. Шов по-прежнему укрывался за пояском. На четвертом этапе полностью исчезают корсеты и нижние юбки, платье надевается прямо на нижнюю сорочку. Неважно, длинное оно или короткое, платье всегда шьется с врезными рукавами.
На четвертом этапе мы наконец получаем наглядное подтверждение ведущей роли Жозефины в создании революционного платья. Для портрета в полный рост, написанного весной 1796 года, она позировала столь уверенно и динамично, как будто носила это совершенно новое платье всю свою жизнь, как будто это не она только что сломала пятисотлетние барьеры в истории женской одежды. Она выгнулась назад так, как не позволили бы никакие корсеты, юбка ниспадает между колен и обвивается вокруг икр, свободная от всех нижних юбок.
Четыре этапа маркируют четкую, прямую траекторию пути от традиционной одежды к революционной. Большинство людей, вероятно, прошли через более беспорядочное принятие моды, которое превратило яркие примеры в общественное движение. Что, если в 1794 году у вас полный гардероб пошитой из дорогостоящих тканей одежды? Если новый стиль привлекает и одновременно пугает вас? Если материалы и крой, позаимствованные из колониального, настолько чужды вашей тонкой европейской душе, что вы просто не знаете, как кроить и шить очередное платье? Если вы живете далеко от Парижа и новости моды доходят до вас медленно или недостоверно?
Те, кто шьет и носит вещи, нечасто оставляют письменные ответы на подобные вопросы. Редкую информацию неожиданно сообщает необычная запись в дневнике. Когда Марии Ньюджент, живущей по ту сторону Атлантики, на Ямайке, подарили предназначенное для балов платье нового фасона из Парижа, ее озадачил его необычный крой. Хотя она жила на Карибах, она не смогла узнать голе. Она написала, что у ее нового бального платья были «рукава», хотя «крайне скудные», но особенно ее удивило то, что оно было цельным, для обозначения чего она использовала британское слово frock, «одеяние». Ньюджент назвала прямое цельнокроеное муслиновое платье «объектом всеобщего восхищения». Смена стиля была настолько резкой, что заставила ее задуматься о будущем моды: она выразила надежду, что «через пятьдесят лет» над этим платьем «будут смеяться и считать таким же нелепым, каким кажутся нам сейчас кринолины и ткани нашей бабушки [шелковая парча с металлическими нитями]».
Сохранившиеся в музейных коллекциях платья безмолвно, но ярко отражают сомнения Ньюджент. Внезапная радикальная смена стиля, безусловно, поставила перед большинством женщин сложные задачи по части бережливости и дизайна. Материальные свидетельства этих проблем – знаки из прошлого, которые мы должны расшифровать в настоящем.
Стоит раскроить самую дорогую ткань, в которую вы вложили деньги или которую унаследовали; но как сделать юбку значительно длиннее, чтобы она начиналась под грудью? Решений предостаточно. Чтобы использовать как можно больше ценного шелка, можно нарезать старую большую юбку и пришить ее кусочки к низу зауженной новой. И тем сложнее это осуществить, если узор повторялся через более долгие и широкие промежутки, но при соблюдении осторожности дорогие узоры можно подогнать по новым швам. Перешивать старые корсажи было проще. Сделав несколько ловких надрезов, можно было отпороть отделку на талии, укоротить лиф, а затем пришить отделку заново, повыше. Боязно? Не уверены, что радикально новый фасон продержится долго? Подстрахуйтесь: оставьте длинный корсаж нетронутым, просто пришейте юбку повыше и оставьте остаток длины подвернутым с изнанки. Не уверены, что корсаж выдержит вес пришитой юбки? Добавьте подкладку из прочного натурального льна, к которому вы привыкли. Сделайте глубокий вдох и попробуйте скрещенные планки на подкладке лифа, о которых вы наверняка слышали. Вы можете спрятать их под хлопковой тканью нового корсажа или под перешитым шелком. Все еще не уверены, что хоть один корсаж сможет удержать присборенные юбки? Притворитесь, что это так. Прикрепите к юбке бретельки, которые будут скрыты под отдельным, но подходящим по цвету коротким корсажем. Ваше окружение будет обмануто, поверив, что вы разгадали секрет настоящего цельнокроеного платья. Делайте, что должно, потому что новый стиль – «объект всеобщего восхищения».