Французскую революцию 1789 года начинали рединготы. Когда этот гибрид сюртука и пальто с высоким воротником, широкими лацканами и большими пуговицами стал ключевой частью трехчастного костюма, он побудил революционно настроенных мужчин снести до основания сословный аппарат. Для мужчин в таких костюмах революция мужской моды была сшита со структурным реформированием судебной, экономической и трудовой систем. Они и не намеревались доводить до революции женских мод. Единственная традиционная общественная система, ломать которую революционеры не собирались, – гендерные отношения между мужчиной и женщиной. Во время первых, конституционных лет революции женская мода не претерпела особых изменений. Однако мужская модная революция смела все препятствия для изобретения нового стиля и подала пример радикальной смены одежды.
Налогово-бюджетный кризис заставил Людовика XVI созвать Генеральные штаты, наделенные полномочиями поднять налоги. К этому не прибегали уже 150 лет. Для этого требовалось пойти на опасный шаг присоединения к обсуждению третьего сословия: непривилегированных, облагаемых высокими налогами 99 % французского населения. Потомственное дворянство духовного первого и светского второго сословия отправляло в Генеральные штаты просто желающих, принадлежащих к данным сословиям по праву рождения. Представители же третьего сословия были выборными, что усиливало их интерес к новой форме правления. Они прибыли в Париж из регионов с длинными перечнями местных жалоб; Людовик XVI и знать не рассчитывали, что Генеральные штаты станут заниматься таким их количеством. В опубликованной в январе брошюре Эммануэля Жозефа Сийеса «Что такое третье сословие?», собственно, спрашивалось: «Что такое третье сословие? Всё. Чем оно было до сих пор в политическом отношении? Ничем. Чего оно требует? Стать чем-то». Представители третьего сословия начали действовать в качестве выборного правительства. 14 июля 1789 года королевская твердыня Бастилия рухнула под натиском толпы. Все осознали, что началась революция, которая войдет в мировую историю.
Жозефина и Тереза выразили поддержку зарождающейся революции, надев редингот. Модные журналы 1780-х содрогались при малейшем намеке на андрогинность, когда женщины надевали дамскую версию сюртука вместо корсажа, несмотря на неоспоримое продолжение использования корсетов и длинных пышных юбок. Однако после лета 1799 года революционный резонанс редингота поборол гендерный консерватизм – совсем чуть-чуть. Жозефина позировала для первого своего портрета, который сохранится до наших дней, в рединготе в цветах триколора, чествуя новую французскую нацию. Синий редингот соблазнительно распахивается на груди, приоткрывая красный жилет и белую сорочку, а красно-бело-синий головной убор отсылает к военным головным уборам мужчин. Тереза позировала в застегнутом на все пуговицы рединготе с высоким воротником и в подходящем по цвету цилиндре, маскулинная суровость ее облика смягчалась перьями и легким пышным бантом на шее. В декабре 1793 года, в самом начале отношений с активным революционным деятелем Тальеном, она публично выступила в поддержку революции, «ослепляя красотой» во «вдохновленном рединготом» платье с контрастными лацканами и пуговицами, – так гласит первое словесное описание того, что она носила. Звучит похоже на то, что мы видим на порт-рете Жозефины.
У Терезы и Жозефины имелись личные причины для поддержки революции. Браки-сделки, посредством которых они стали супругами французских аристократов, обернулись такой катастрофой, что их иллюзии относительно институтов «старого порядка» были разрушены.
Несмотря на «полное преображение» Жозефины в Париже, ее супруг Александр де Богарне остался ею недоволен. Она оказалась неначитанной, не блистала в салонах, нечасто ему писала, требовала слишком много внимания и недостаточно его понимала. Мы это знаем из педантично наставительных писем, которые он писал ей, отправляясь участвовать в военных авантюрах или же проводить время с одной из нескольких своих любовниц. Если бы только она следовала его советам, подчеркивал он, она бы смогла исправиться. Он писал:
Я готов променять буйные радости общества на мирный домашний очаг. Однако, ведя себя так, я воображал, что моя жена – если бы она испытывала ко мне подлинную дружбу – постаралась бы приблизить меня к себе и приобрести те качества, которыми я восхищаюсь и которые держали бы меня в узде. Отнюдь!
Как бы ни пренебрегал молодой женой супруг, сделка, заключенная посредством брака Жозефины, тогда еще звавшейся Роз, и Александра де Богарне, требовала наследника. Он на короткое время заехал в Париж между своими эскападами, и спустя девять месяцев, в сентябре 1781 года, Жозефина произвела на свет мальчика, Эжена. Ей было семнадцать лет. Рождению сына Александр обрадовался, но уже в ноябре снова пустился в любовные приключения. Жозефина начала искать друзей и союзников среди окружения семьи Богарне, в первую очередь членов влиятельного тайного общества франкмасонов, активно продвигавших философию и политическую теорию Просвещения. Когда Александр вернулся, она немедленно забеременела снова. Оставшись в Париже, она родила девочку, Гортензию, в апреле 1783-го. Жозефина написала на Мартинику одной из теток, что «стала исправлять в себе сильное чувство», которое «вдохнул в нее» супруг.
И переключилась на детей. Биографы подчеркивали ее зависимость от мужчин, особенно от Наполеона, потому что он был – ну, Наполеоном; однако общая канва принимаемых ею решений может быть истолкована как тактика защиты детей и стремление добиться для них лучшей доли.
Когда Александр де Богарне узнал о том, что в Париже у него родилась дочь, он написал Жозефине гневное письмо. Ребенок, бушевал он, не от него. Александр писал это письмо, как ни странно, с ее родного острова Мартиника, куда отправился с очередной любовницей, поскольку там жила семья Жозефины. Любовница Александра, надеясь отдалить его от жены, подкупила рабыню-служанку, чтобы та насочиняла о том, что на Мартинике Жозефина рассталась с девственностью. Семья и друзья заявили, что история нелепа, но Александра вполне устраивала эта версия. Теперь он имел право заточить супругу в монастырь:
Готовьтесь; никогда, никогда я не позволю, чтобы меня вновь так оскорбили, и, поскольку вы из тех женщин, кто способен обманывать людей, если бы мы жили под одной крышей, будьте так любезны удалиться в монашескую обитель сразу же по получении письма… Вы продолжите отрицать, поскольку с ранних лет приучились лгать.
Александр помчался во Францию, чтобы воплотить свое решение в жизнь. Восемнадцатилетняя Жозефина тянула время, наняла адвоката, выступила с ответным иском и отсудила пансион в размере 6000 ливров и опеку над детьми, хотя ей и пришлось пойти на уступку: по достижении пятилетнего возраста сын Эжен будет возвращен отцу. О дочери, Гортензии, Жозефина писала своему собственному отцу: «Она – мое утешение; она настоящее чудо – и лицом, и характером».
Приказ Александра уйти в монастырь обернулся против него самого. В аббатстве Пентмонт, которым заправляли бернардинки, социальные связи ценились куда больше набожности, а Жозефина обзавелась влиятельными друзьями. Хотя некоторые женщины удалялись в монастырь насовсем, другие, такие, как Жозефина, пребывали там лишь временно, будучи в затруднительных обстоятельствах. Когда гнев Александра утих, она переехала к его семье, что дает понять, что не все родственники мужа приняли его сторону. Выбить из Александра пансион вышло с трудом. В 1788 году она, взяв с собой Гортензию, вернулась на Мартинику. Несмотря на все препятствия, Жозефина смогла освободиться из скверного брака и начать распоряжаться своей жизнью сама.
Будучи вдалеке от Франции, она пропустила самое начало французской революции. Она прожила на Мартинике до 1791 года, попеременно проводя время с семьей в доме своего детства и развлекаясь в столице острова, Порт-Рояле. Из столицы она написала домой, чтобы прислали дюжину вееров и «тонкое льняное бальное платье» – первое дошедшее до нас упоминание о том, что во влажном жарком климате Мартиники она предпочитала эту ткань шелку. В Порт-Рояле и началась череда выпадов против ее морального облика, на контрасте с тем, что весь остров выступил в ее защиту, когда родилась Гортензия. Армейский офицер, которому довелось познакомиться с ней в 1789 году, описывал ее куда более здраво, чем многие, кто ее тогда знал:
«Эта женщина, не будучи особенно хорошенькой, восхищала фигурой, жизнерадостностью и добросердечностью. Предаваясь удовольствиям, что неудивительно для столь юной и очаровательной особы, она вполне публично оспаривала более или менее лестное мнение о себе. Однако, поскольку ее личные средства были крайне ограниченными, а тратить она любила, она частенько бывала вынуждена залезать в кошельки своих поклонников».
С годами Жозефина не стала миловиднее. Плохие зубы она старалась скрывать, улыбаясь одними губами и нешироко открывая рот при разговоре. Тем не менее мужчин притягивало ее тело, та стройность, каковую зовут «гибкостью», – она могла нагибаться легко и грациозно. Ноги и руки, ступни и ладони были изящной формы. О ее росте существуют противоречивые сведения, но есть версия, что она была даже выше Терезы. (Из трех пар туфелек, принадлежавших французскому революционному трио и хранящихся в коллекции костюма Национального музея Франции, самые большие и узкие принадлежат Жозефине, а самые маленькие, заметно меньше остальных, – Жюльетт). На протяжении всей жизни ее описания будут содержать чувственность воздействия ее тела, хотя несовершенства ее лица тоже будут всякий раз упоминаться. Наблюдатели также отмечали, что ее чувственность не угрожала, нет, она была вполне обворожительна.
Что именно Жозефина так мило предлагала мужчинам, до сих пор не особенно ясно. Всю ее жизнь и два столетия спустя ходили слухи, что она получала финансовую прибыль при помощи близости, будь то деньги, советы о том, куда их вкладывать, или подарки. Однако так легко осуждать женщин, предъявляя им подобные обвинения, что приходится относиться к этому скептически. Она могла мягко предлагать мужчинам политические или финансовые услуги, так же мягко прося за это денег. Такие переговоры лучше всего осуществлять наедине, без каких-либо бумажных свидетельств.
У женщин было мало альтернатив, если вообще были, даже в законном браке, даже тогда, когда она имела титул виконтессы, как, к своему огорчению, обнаружила Жозефина. Монаршего одобрения она не получила. Те одобряемые обществом способы получения женщинами финансовой поддержки, какие она опробовала, влекли за собой подчинение, несвободу и наказание по усмотрению судьи. Помимо борьбы с Александром в суде за финансовую поддержку, Жозефина прибегла не к самому законному способу заработка на себя, сына Эжена и дочь Гортензию. После разочарования в браке с Александром де Богарне Жозефина принимала финансовую поддержку лишь тех мужчин, от которых могла уйти. (Даже когда Наполеон с ней развелся, она заключила весьма выгодное бракоразводное соглашение.) Уже ко времени начала революции в 1789 году ей приходилось действовать вне пределов женских рамок приличия, потому что независимости не было нигде. Жозефине было плевать на то, что там о ней скажут впоследствии, лишь бы она и ее дети хорошо жили. Пусть болтают. Она совсем не боялась слышать намеки и даже прямые обвинения в непристойности.
Жозефина покинула Мартинику в 1791 году, опасаясь революционных бунтов, зревших в Порт-Рояле. И вернулась в Париж, не ведая, что там подвергнется еще большей опасности. Александр тем временем стал политической фигурой. Он был среди аристократов, поддержавших конституционное правительство, и был избран президентом правящего Национального учредительного собрания. В его случае никаких особенных привилегий он не лишался: его дворянство было недавним, вдобавок сомнительным. Вместе с национальной армией он отправился на борьбу с врагами Франции. В январе 1793 года он проголосовал за казнь Людовика XVI. Они с Жозефиной примирились дистанционно ради своих детей. Жозефина воспользовалась положением Александра в революционном правительстве и завела знакомства в нескольких политических фракциях, включая маркиза де Лафайетта, поддерживавшего конституционную монархию, и набирающего влияние радикала Жана Ламбера Тальена.
Брак Терезы тоже не задался с самого начала. Первая брачная ночь ужаснула ее. Впоследствии ее дочь напишет настолько деликатно, насколько тогда было возможно:
Моя мать, будучи четырнадцати лет, слегка наивная и не в меру доверчивая, вышла замуж без радости, но и без особенной печали, за человека, ей представленного, которого едва знала. Ее добрый и нежный нрав, однако же, позволил бы ей искренне привязаться к супругу, если бы он своими отвратительными поступками, своей неверностью и глубокой безнравственностью не опечалил с первого мгновения это сердце, которое только и ждало, чтобы быть отданным.
Что же это за «отвратительные поступки»? В те дни о них не очень-то распространялись. Точно известно, что вскоре виконт де Фонтене поселил в доме, где жил с женой, любовницу, продавщицу из низшего класса. Молодожены договорились жить порознь, и, когда 2 мая 1889 года Тереза родила сына Теодора, кое-кто сомневался в его отцовстве. Однако семейство Фонтене приняло ребенка как наследника недавно обретенного семейного титула. Став матерью в пятнадцать лет, Тереза принялась вести светскую жизнь отдельно от супруга, отринув причитающуюся в браке роль, стремясь к независимости.
Среди множества мужчин и женщин, обративших внимание на ее необычайную красоту, была художница Элизабет Виже-Лебрен, автор скандального портрета Марии-Антуанетты в сорочке, написанного в 1783 году, и портрета посла Мухаммада Дервиш-хана в индийской одежде, созданного в 1788-м. Портретистка за свою карьеру видела множество лиц, но ни одно не было столь же прекрасным, как у Терезы.
Она была хорошенькой и красивой одновременно… В ее улыбке, взоре имелось нечто чрезвычайно притягательное, а еще роскошная фигура, руки, плечи.
Впоследствии в некоторых источниках утверждается, что именно на приеме в мастерской Виже-Лебрен Тереза впервые встретила Жана Ламбера Тальена, набирающего популярность революционного политика, хорошо знавшего Жозефину и ее мужа. Сторонники фундаментальных идеологических реформ вроде Тальена беспрестанно заключали политические союзы и оттачивали свои взгляды, излагая их на публике, чаще всего в салонах или мастерских художников. Они увивались вокруг Терезы, привлеченные ее красотой и личным обаянием.
Все, кто знал Терезу, говорили о ней одинаково, как в целом, так и в деталях. Виже-Лебрен проницательно отметила сочетание вечного и уникального, совершенства и личности. Когда говорили о Жозефине, говорили в целом о ее фигуре и о том, как она двигалась. Но когда описывали Терезу, что мужчины, что женщины, включая Виже-Лебрен, долго перечисляли части ее тела: ноги, руки, торс, грудь. Все, восторгались они, приятно округлое и на диво пропорциональное. Многие добавляли, что высокий рост заставлял ее сразу же становиться центром внимания или что она выглядела очень по-испански из-за контраста очень черных волос и очень белой кожи.
Тереза была не только красивой, продолжали они, она была еще и славной. Собственно, то же самое говорили о Жюльетт Бернар (позднее – мадам Рекамье), но что более удивительно для того времени, так это то, что Тереза была настолько эротически привлекательна. Она олицетворяла французское слово bonne, означающее разом добрую, щедрую и славную. Всегда легко угадать, какое описание Терезы оставлено тем, кто ее видел вживую, а кто нет: те, кто поражался тому, насколько она bonne, были из первых.
Социальные круги в первые конституционные годы революции, в которых вращались Жозефина и Тереза, с ощутимым жаром верили, что общество можно пересобрать с чистого листа. Французская революция 1789 года нацеливалась не только на то, чтобы свергнуть Людовика XVI, но и на то, чтобы изменить ментальность, на которой основывалась монархия. Революционеры пытались добиться свободы мысли, которая, как они знали, была неотъемлемым условием будущего в их представлении, лежащего в переменах во всех сферах жизни. Оттого-то они и начали революцию с революции мужских мод. Мужчины, окружавшие Терезу и Жозефину (тогда все еще звавшуюся Роз), привели свои политические убеждения в действие, попросту надев их.
Мужская модная революция готовилась десятилетиями посредством эволюции мужского костюма-тройки. Прозванное психологом начала XX века Дж. К. Флюгелем «Великим отречением», движение, по мнению некоторых, зародилось в определенный день. 7 октября 1666 года автор знаменитого дневника Сэмюэль Пипс записал: король Карл II издал указ о том, что отныне незнатные подданные будут носить в общественных местах шерстяные костюмы-тройки нейтрального цвета.
Британский костюм был родом из сельской местности, хотя порой его носили в городе, чтобы выразить неодобрение более «модной» городской мужской одежде. Когда спустя несколько десятилетий однотонное «платье для верховой езды» с высоким воротником, широкими лацканами и длинными фалдами попало во Францию, оно было переименовано в редингот, что созвучно с английским его названием riding coat, но все признавали, что появилось оно в Британии. В 1725 году французский журнал писал: «Одежда, пришедшая от англичан… теперь часто надевается в холодную или дождливую погоду, и очень часто для верховой езды». В следующем году ведущий французский журнал пессимистично назвал его «мало кому идущей одеждой, которая, судя по всему, станет популярнее в сельской местности, нежели в городе». В 1786 году французский модный журнал все еще отождествлял новый стиль, пришедший из-за Ла-Манша, с верховой ездой, в особенности бриджами из оленьей кожи и крагами, а также «английскими ботинками» (длинными сапогами для верховой езды), однако снисходительно добавлял, что он придает мужской одежде «стройность, осанку и непринужденность».
К 1780-м годам костюм стал ассоциироваться еще и с английским либерализмом. Говернер Моррис, посол республиканских Соединенных Штатов во Франции, размышлял: «Все здесь à l’anglaise, и желание подражать англичанам преобладает как в покрое пальто, так и в модели конституции».
Либеральный сюртук отнюдь не устранил то, чему выступал противодействием. По всей Европе высокопоставленные мужчины, которые могли себе позволить роскошь, поочередно носили костюмы и одежду, соответствующую статусу, в зависимости от повода. Дворцовый этикет в отношении одежды остался таким, какой был. Британцы изобрели костюм как предмет материального мира, Французская революция облекла материальный объект принципами демократии.
Перед началом собрания Генеральных штатов 14 апреля 1789 года, которому было суждено дать старт революции, представители третьего сословия спросили у королевского распорядителя церемоний, какая «определенная» форма одежды должна быть у делегатов. Самое важное – «определенная», иносказание для «присущая унаследованному статусу». Тот быстро ответил, что делегаты первого и второго сословий должны явиться в шляпах с перьями и одеждах из «роскошных» тканей. А третьего – в черных костюмах. Первая попытка короны отстоять монархию была предпринята в надежде усмирить одежный бунт. К вящему смятению короны, ее велению воспротивились.
Третьему сословию понадобилось три дня, чтобы потребовать не разделять одежду делегатов по сословному признаку. К 27 апреля один из делегатов от третьего сословия находчиво ответил, что «разделение по одежному признаку» может привести и к прочим несправедливым различиям. Для всех делегатов необходимым и справедливым будет явиться «лишь как французы». Объединенная нация означала единую для всех форму костюма. Теоретически костюм объединял мужчин потому, что был одинаков для представителей всех сословий: экономически, потому что шился из доступных по цене материалов, и визуально, будучи однотонным и стандартного кроя. В самой своей первозданной форме все три части шились из одной ткани, а именно черной шерсти.
Началась взаимная бомбардировка аргументами в форме памфлетов, писем, речей и газетных статей, положивших начало всем темам, которые впоследствии стали характеризовать конституционную революцию. В защиту сословных правил один из делегатов первого сословия, глава монашеского ордена и по совместительству светский барон, заявил, что намерен явиться в пурпурной мантии, привилегии своего статуса. В ответ прозвучал выпад делегата от третьего сословия, обвинившего главного церемониймейстера в «капризах» и назвавшего аристократическое облачение «глупой спесью», утверждая, что одинаковые черные костюмы подчеркнут «единство» и «достоинство». Влиятельный делегат Оноре Габриэль Виктор де Рикети, граф Мирабо, который позднее сыграет важную роль в революции, написал публичное письмо, где горячо высказался в поддержку темного костюма для представителей всех сословий. Начиналось оно настоящим громом среди ясного неба: кем себя возомнил главный церемониймейстер? На кону в споре стояла сама свобода. Когда корона насаждает «спорные» и «деспотичные» правила касательно одежды – это симптом того, что «терять больше нечего». «Давать депутатам разных сословий разную одежду, не означает ли это укреплять порочное различие между сословиями, которое мы можем считать первородным грехом нашей нации и от которого мы непременно должны очиститься, если намерены возродиться?»
«Это похороны монархии», – заметила Жермена де Сталь, наблюдая за собранием делегатов третьего сословия 5 мая 1789 года, на которое все присутствующие явились в темных костюмах. Блестящий политический аналитик, она усмотрела в костюмах не только их собственный траурный вид: она почуяла смерть монархических ценностей. Представители третьего сословия играли на опережение, требуя, чтобы все делегаты, вне зависимости от статуса, данного при рождении, носили черное.
Злополучное заседание изображено на очень экспрессивной, с тщательно выписанными деталями, картине. Зная наперед, что будет после, мы видим визуализацию предсказания Жермены де Сталь. Вокруг короля, восседающего на троне выше всех, сидят члены Версальского суда, а ниже по обе стороны расположились в красном и пурпурном представители духовенства, далее дворянство в шитых золотом одеждах и со шляпами с перьями, лежащими у них на коленях. (Также из заметных фигур на картине – возле стола, укрытого золотыми королевскими лилиями, – стоит Жак Неккер, простолюдин, отец Жермены де Сталь, безуспешно пытавшийся реформировать финансы короны в 1789-м.) Однако центральное место на картине занимает однотонная черная масса представителей третьего сословия, и из нее поднимаются Сьейес[27] и Мирабо. Третье сословие, самое близкое к зрителю картины, знаменует будущее Франции.
25 мая 1789 года один из представителей революционеров стал настаивать, чтобы делегаты всех трех сословий пришли в черных костюмах. К 11 июня один из выдающихся делегатов, Жан-Франсуа Байи, мэр Парижа с 1789 по 1791 год, заметил, что все представители и правда одеты в требуемый черный костюм, и с тех пор на собрания стали допускать лишь тех, кто был в черном. А 15 октября официальным декретом делегатам были запрещены статусные различия в одежде. Представители аристократических первого и второго сословия отказались от ярких цветов и орнаментов, роскоши и блеска. Отныне революционеры любого социального статуса носили черные или нейтрального цвета костюмы из ткани без блеска по любым поводам, официальным и нет.
Мир мужской моды выпустил свой манифест против старого порядка, упразднив «роскошь», на которой прежде основывалась эта самая мода. 5 июля 1790 года ведущий парижский «Журнал о моде и вкусе» объявил: «Роскошь приходит в упадок; торговцы плачут; золото и серебро уже не используется для украшения одежды; носят только однотонное». Журнал аплодировал этому, назвав использование драгоценных металлов при пошиве одежды «варварским», кодовым словом для всего контрреволюционного. Вместо варварства журнал провозгласил «вкус». Всякий может родиться с хорошим вкусом. Вкус был отражением индивидуальности. (Журнал также уверял, что во Франции со вкусом всегда будет лучше, чем где-либо еще.)
Всякое отречение, а тем более столь великое, не обходится без сопротивления. Вполне ожидаемо, что некоторые консерваторы воспротивились. К примеру, католические священники, которые по сей день не отказались от красного кардинальского облачения. И в самом революционном правительстве нашлись те, кто возражал. Некоторые наиболее радикальные лидеры обратились к своему союзнику, художнику Давиду, автору портрета четы Лавуазье. Революционной власти, заявил Давид, требовалась одежда более возвышенного стиля, чем простой костюм, – что-то вроде того, что носили греки и римляне. В 1794 году он предложил официальную униформу в виде лосин, туники и плаща с отделкой. От него отмахнулись. В 1795 году упорные поклонники творчества Давида предложили ему попробовать снова, и некоторые любители пафоса из числа революционеров действительно иногда надевали одежду, выполненную по его дизайну, в виде гигантских шляп с перьями и развевающегося плаща, накинутого поверх подпоясанной туники, но не то чтобы каждый день. В 1797 году один из членов правительства высказал тактичный упрек: «Мы должны быть ближе к нашим обычаям, а не одевать членов французского правительства как римлян или священников». Прошло лишь восемь лет – и черный костюм сделался «нашим обычаем».
Мужчины среднего класса нашли в нем идеальное выражение своих ценностей. Равные, но в то же время привлекательные, костюмы делали всех мужчин одинаковыми, при этом учитывая индивидуальные особенности. Умелые портные могли скрыть брюшко, сутулость, щуплые ручки и ножки или неуклюжесть сложения и подогнать под идеальный прямой, обтекаемый и цилиндрический силуэт с намеком на мышцы плеч (с подплечниками). Декларация личного вкуса и благосостояния отводилась «знакам препинания»: шляпам, лацканам, шейным платкам, материи, из которой шился жилет, или, например, часам. Даже моднейшие из модных журналов предлагали лишь незначительные изменения кроя. С течением времени бриджи сменились брюками длиной до щиколоток, полы сюртука удлинялись или укорачивались, однобортные жилеты сменялись двубортными, но мужчины продолжали носить пошитые портным брюки, сюртуки и жилеты, составленные в костюм, – сезон за сезоном, десятилетие за десятилетием.
Бесчисленные мужские портреты той поры подтверждают потенциал костюма для подспудной демонстрации новой маскулинности. Возьмем, к примеру, портрет Бертрана Барера де Вьёзака, того, кто, будучи посетителем салона матери Жюльетт, встречал там девушку, а позже стал видным участником нескольких составов революционного правительства. Чтобы показать облеченность властью, Барер держит руку на официальных документах, однако больше полагается на костюм, который превращает его в безликий силуэт. Темный сюртук и брюки создают впечатление рассудительной анонимности. Однако же он позволяет себе щегольнуть красным двубортным жилетом со множеством пуговиц и полосатым мадрасским шейным платком.
Они были капиталистами, эти люди в костюмах. Верили в рынки одежды, регулируемые лишь спросом и предложением. В 1793 году правительство отменило гильдии. Два закона, принятые с интервалом в четыре месяца и названные в честь предложивших их делегатов, устранили организации, продержавшиеся больше пяти столетий. Закон д’Алларда, принятый в марте 1791 года, стал ответом на нарастающий шквал жалоб на гильдии как на нечто, препятствующее свободе личности. Он дал работающим свободу от их власти. Гильдии больше не могли вынудить работника состоять в гильдии всю его трудовую жизнь или фиксировать заработную плату. Закон Ле Шапелье, принятый в июне 1791-го, дал наемным работникам право принимать на работу и увольнять по своему усмотрению. Гильдии способствовали тесной связи мастера и наемного работника, закон Ле Шапелье настроил их друг против друга. Наемным работникам отказали в праве формировать то, что теперь зовется профсоюзными организациями. Многие историки называют закон ле Шапелье источником возникновения среднего и рабочего класса в нынешнем понимании. С капиталистической точки зрения нанимателя – каждый сам за себя. С зарождающейся социалистической точки зрения «рабочей силы» органичная система взаимных обязательств сменилась конфликтом доминирующего среднего и эксплуатируемого рабочего классов.
Дизайн, пошив и продажа одежды во Франции стали свободны от гильдий. В принципе любой желающий мог открыть модную лавку и продавать в ней все, на что хватит воображения. Всякий, кто хотел купить себе обновку, мог купить и носить все, что вздумается, там, где захочет. Однако в действительности подобное происходило редко, потому что к 1791 году экономика Франции резко пришла в упадок. И деньги на новые моды и новый бизнес улетучились.
Несмотря на финансовую реальность, революционное правительство продолжало разрушать старый режим одежды до логического завершения. В октябре 1793 года правительство приняло закон, основополагающий параграф которого гласил:
Ни один человек того или иного пола не может принуждать гражданина [citoyen] или гражданку [citoyenne] одеваться каким-либо определенным образом; каждый имеет право одеваться в любом стиле и в любую одежду, какую пожелает, в соответствии со своим полом.
Слово «определенный» тут, как и тогда, когда делегаты от третьего сословия взбунтовались против диктата короны в апреле 1789 года, означает «присущий статусу». За начало главной модной революции бились избранные представители французского народа и делали это в первую очередь для себя. Четыре года спустя эти избранные делегаты обеспечили свободу выбора одежды всем, кого они представляли.
Историки моды сокрушаются по поводу отмены гильдий. Специализация на определенных материалах и техниках и годы дисциплинированного обучения в самом деле породили непревзойденный уровень мастерства. Многие утверждают, что мастерство парижских портных неизбежно и безнадежно сошло на нет. По прошествии более чем столетия после отмены гильдий видный французский историк моды воскликнул: «Одним из величайших преступлений революции является устранение корпораций и их привилегий. Это стало непростительной ошибкой, последствия которой мы ощущаем по сей день». Пожалуй, претензия довольно ностальгическая. Парижские ремесленники кое-как перекантовались чисто силой привычки, а в середине XIX столетия очень вовремя появилась женская мода «от кутюр». Более того, ремесло портного стало куда более видимым и ценимым, чем когда-либо, поскольку крой мужской одежды уже нельзя было спрятать за вышивкой или кружевом.
Начав революцию решительным ударом по сословным привилегиям по части одежды, революционеры на этом не остановились и заменили абсолютную монархию на конституционную, с избранным правительством во главе. В августе 1789 года правительство разработало Декларацию прав человека и гражданина. Декларация провозгласила принцип, согласно которому все люди обладают равными, естественными и универсальными правами; она стала преамбулой первой писаной конституции Франции, принятой революционным правительством в сентябре 1791 года. Ряд революционных правительств – Национальное учредительное собрание, Национальное законодательное собрание, Национальный конвент (обычно обозначаемые сокращениями от официальных названий) – продолжали дискуссию о том, как и почему Декларация будет претворяться в жизнь. 27 сентября 1791 года правительство объявило, что «в отношении евреев должно быть объявлено, что они смогут стать активными гражданами, как и все люди мира, выполнив условия, предписанные Конституцией». После ожесточенных дебатов 4 февраля 1794 года правительство объявило об отмене рабства: «Объявляется, что все люди, без различия цвета кожи, проживающие в колониях, являются французскими гражданами и будут пользоваться всеми правами, гарантированными Конституцией». Отмена рабства повлекла за собой распространение гравюр, изображающих цветных женщин в антильских платках и украшениях, что, должно быть, напоминало Жозефине о ее детстве, хотя и не в самом благородном виде платьев голе.
Наряду с этими важными законодательными актами реформ революции продолжалось преобразование и повседневной жизни. Революционный календарь изменил само время. История началась заново, когда в сентябре 1792 года дата объявления Первой Французской республики стала датой Первого года (не с января 1792-го или 1793-го, что породило сложности при пересчете дат между календарями). Новые недели состояли из десяти дней, а у месяцев теперь были названия на основе природных явлений, таких, как Жерминаль, обозначающий весенний месяц прорастания семян, или Термидор – месяц экстремальных температур середины лета. Пространство было упорядочено с помощью десятичной системы, которая стандартизировала и координировала измерения длины, площади, объема и температуры. Географическая карта Франции претерпела изменения – страну разделили на восемьдесят три административных региона (департамента), примерно равных по размеру и пронумерованных в алфавитном порядке. Городские площади и улицы были переименованы. Грамматика была скорректирована таким образом, чтобы все французы могли обращаться друг к другу на равных.
Однако посреди всех этих преобразований женская одежда оставалась, по существу, такой же, какой была до революции. Когда в октябре 1793 года был принят закон об одежде, «в соответствии со своим полом» было главным ограничивающим условием. Только мужчины были полноправными гражданами новой революционной нации и, следовательно, имели полное право на одежду. Больше ничего не требовалось прямо прописывать в законе, потому что мужчины-революционеры справедливо полагали, что более высокий статус мужчин автоматически удержит их от желания одеваться как женщины.
Они также рассчитывали на ненависть к женщинам в брюках, свойственную всем классам. На гравюрах, изображающих самых радикальных женщин-революционерок, с подписями типа «Françaises deventures libres» («Француженки становятся свободными»), они были изображены в цилиндрах и корсажах-рединготах, которые явно надевались поверх корсета, и в юбках поверх пышных нижних юбок, хотя длиной эти юбки были слегка выше пола. Те самые брюки длиной по щиколотку, давшие имя самой радикальной народной фракции революционеров – санкюлотам, что в буквальном переводе означает «без кюлотов», очевидно, не дозволялось носить женщинам – в конце концов, это же брюки. (7 ноября 1800 года парижский муниципалитет официально запретил женщинам носить брюки. Запрет был снят лишь в 2013-м.)
Француженки вовсе не были свободны в выборе одежды. К 1793 году тектонические сдвиги в мужском стиле привели к созданию нового ландшафта в сфере пошива мужской одежды, в то время как женский стиль практически не изменился. Женские привычки в одежде не изменились даже после того, как время, пространство и монархия стали другими. Те же фасоны, которые были в моде до революции, только в красно-бело-голубых вариантах. Революция в женской одежде пока была поверхностной и не имела существенного значения.
Женщины, так же как и мужчины, носили самое революционное украшение, оно же отличительный знак – кокарду. Небольшой, но заметный красно-бело-синий кружок, часто присборенный или плиссированный, – кокарда изначально была мужской и военной. Ее начали носить в знак верности революции в тот самый день, когда пала Бастилия, 14 июля 1789 года (и по сей день это национальный праздник Франции). Сначала ношение трехцветной кокарды от мужчин ожидалось, затем их обязал к этому закон. Наконец, 16 сентября 1793 года (30 Фруктидора I года) женщины по закону также были обязаны носить кокарды. Однако кокарды были всего лишь политическим украшением. Как лавочник из среднего класса мог приколоть ее к лацкану сюртука, так и якобинец к своему фригийскому колпаку. Женщина же – к корсажу платья, надетому на тот самый корсет, которого от нее требовали при старом режиме. Одеждой, которая привела к глубоким, долговременным, подлинным политическим переменам среди мужчин, был революционный костюм 1789 года, а вовсе не кокарды.
Безумное стремление законодателей обязать все больше и больше людей носить кокарды вовсе не свидетельствовало о растущем одобрении революции. Напротив, это означало рост нестабильности правительства, отчаянно пытающегося насаждать политические добродетели. К осени 1793 года правительство пыталось утвердить свою власть с помощью декретов и гильотины. Франция неминуемо двигалась к катастрофе. Только сильная национальная травма могла потрясти общество настолько, чтобы произошла революция в области женской одежды. И только личное переживание этой травмы позволило Жозефине, Терезе и Жюльетт повести моду туда, где она никогда прежде не бывала.