Жюльетт

Примерно в то же время, как Тереза стала посредством замужества французской аристократкой, годах в 1787–1788-м, в Париж прибыла провинциальная, но многообещающая красавица. Революция прославит ее под именем мадам Рекамье. Пока же она звалась Жюльетт Бернар и приехала из Лиона по велению родителей, которые переселились в столицу раньше, чтобы все подготовить к ее приезду. Подобно Жозефине и Терезе, она приехала в Париж сменить гардероб и стиль. Но, в отличие от семей последних, родители Жюльетт не рассчитывали исключительно на то, что дочь выйдет за аристократа. По мере роста политической напряженности во Франции семейство Бернар решило подстраховаться. Хотя благосостояние семьи зависело от короны, они вращались в либеральных кругах. С абсолютной монархией пришлось бы считаться тем или иным образом, но вот каким?

Необычайная судьба Жюльетт начала складываться еще до ее появления на свет. У большинства детей XVIII века вряд ли была одна мать и три отца. В 1770-х годах трое близких друзей – Жан Бернар, Пьер Симонар и Жак Роз Рекамье – любили одну и ту же прекрасную женщину. Казалось, что незаурядной троице было все равно, была ли их любовь к Мари Жюли Маттон (она предпочитала зваться Жюли) влечением, платонической связью или же любовью мужа к своей жене. Они просто хотели быть с ней и друг с другом. Согласно загадочному уговору, подробностей которого мы не знаем, все четверо приняли решение, что Жюли выйдет замуж за Бернара, но больше ничего в их ménage à quatre – любовном четырехугольнике – не поменяется. Третьего декабря 1777 года Жюли произвела на свет малышку по имени Жанна Франсуаза Жюли Аделаида Бернар, иначе – Жюльетт. Растили ее все трое мужчин. Она так и осталась их единственным ребенком.

Все четверо с самого рождения ребенка решили, что их дочь – самая очаровательная девочка на свете. Такой, решили они, нужно дать лучшее образование. Лион не был Парижем, однако являлся одним из крупнейших и быстро развивавшихся промышленных городов страны, знаменитым своими шелками. Жюльетт воспитывалась в Лионе в «женском монастыре Пустыни» (Couvent de la Déserte). Впоследствии друзья вспоминали, что это воспитание дало ей мягкую уступчивость, покорность судьбе и утешительную набожность. Католический культ девственной чистоты тоже наложил отпечаток.

Но Лион служил лишь прелюдией. Парижский стиль заменить было нечем. Жюльетт отправилась в Париж, чтобы жить в доме Жюли Бернар, Жана Бернара и Пьера Симонара, куда частенько наведывался и Жак Роз Рекамье.

Никто из родителей Жюли не происходил из аристократического рода. Рекамье, к примеру, был из семьи шляпных мастеров, книготорговцев и печатников. Тем не менее все трое отцов заработали достаточно денег в своем среднем классе, чтобы не скупиться на образование Жюльетт. В 1784 году Бернара утвердили в должности королевского сборщика налогов, что означало то, что он занимался сбором таможенных пошлин и распределением собранных средств. Ходили слухи, что это Жюли выхлопотала мужу эту прибыльную должность у одного из королевских министров. Куда интереснее не то, правда это или нет, но факт, что Жюли, судя по этой истории, являлась весьма целеустремленной. Самым финансово успешным из трех отцов Жюли стал Рекамье, преуспевший на банковском поприще. У него были крепкие деловые связи за границей, по преимуществу в Испании, и он преспокойно имел дело с аристократами, презиравшими то, чем он занимается.

Как это было заведено для девушек, образование Жюли сводилось к обучению искусствам. Под бдительным присмотром матери она училась танцевать, чтобы изящнее двигаться, петь, играть на фортепиано и на арфе. Учила историю, литературу и философию. Больше всего ей нравилось составлять букеты и ароматические композиции для украшения дома. Хотя обычно подобное «воспитание» приобреталось дома, у репетиторов, и сводилось к внешнему лоску, оно было подобрано со всем возможным тщанием. Вероятно, Жюльетт была образованнее и Терезы, и Жозефины.

Ее мать, Жюли, по переезде в Париж завела салон. Подобно клубам, салоны объединяли мужчин, занятых в самых разных сферах: культурной, экономической и государственной. Они формируют репутацию и общественное мнение. В отличие от клубов, заправляли в салонах женщины. Как только Жюльетт прибыла в Париж, мать представила ее всем в своем салоне и показала ей, как красота и стиль способны оказывать влияние на окружающих. Рядом с матерью Жюльетт училась быть хозяйкой салона, чтобы, когда в будущем она обзаведется своим собственным, она уже умела собирать вокруг себя творчески одаренных и власть имущих.

Салон Бернара—Симонара—Рекамье стремился занять прогрессивную, но не радикальную позицию. Многие во Франции начали возмущаться хронической неспособностью короны к управлению финансами, наличием налоговых привилегий у аристократии и отсутствием у третьего сословия значимого политического представительства. Американская революция 1776 года была изначально поддержана Францией с целью ослабления извечного врага – Британии. Однако республиканские принципы Декларации независимости произвели впечатление на многих европейских мыслителей, в том числе Локка, Руссо, Дидро и Вольтера. В парижских салонах мужчины и женщины обсуждали конституционную монархию, справедливость, науку, предпринимательство, свободу слова и вероисповедания.

А еще – сплетничали, читали советы из модных журналов, слушали фортепианную музыку, рыдали над романтическими книжными героями, восхищались неоклассической живописью и ухаживали за привлекательными женщинами. Издатель знаменитого журнала Mercure de France Жан-Франсуа де Лагарп[25], принимая приглашение в салон Жюли Рекамье, добавил: «Всегда и везде мое сердце принадлежит обворожительной Жюльетт». Ходили слухи о необычайной красоте девушки. У нее было круглое лицо с мелкими, правильными чертами, «жемчужные» зубки, «розовые» губы, темные, от природы вьющиеся волосы и «несравненный цвет лица». Она была тем, что теперь зовется petite или gamine[26]. Все были согласны, что особенно харизматичной Жюльетт делало сочетание физической привлекательности и характера, который описывался как «добросердечный», «славный», «милосердный» и «добродетельный».

Однако неугомонная мать Жюльетт не собиралась полностью полагаться на красоту или душевные свойства дочери. Умение как следует одеться тоже было жизненно необходимо. Жюльетт вспоминала, что ее мать «придавала одежде величайшую важность». Вот что мы знаем от позднейшего ближайшего окружения Жюльетт: «Следовательно, всякий раз, когда она [Жюли Бернар] брала с собой дочь в театр или же в общество – оказии, важность которых для ее материнского тщеславия возрастала многократно, бедное дитя было обязано проводить долгие часы за туалетом».

С одной стороны, монаршие особы оставались эталоном искусства одеваться. Однажды Жюли взяла с собой дочь в Версаль, расположенный недалеко от Парижа. Король Людовик XVI и Мария-Антуанетта порой позволяли подданным незнатного происхождения смотреть, как обедают их величества. Великолепно одетая монаршая чета являла собой впечатляющее зрелище. Вместе с остальными, выстроившимися в длинную очередь, Жюльетт с матерью гуськом прошли по покоям, ощущая благоговейный трепет перед изобилием расшитых шелков, блестящих драгоценных камней, волн кружев и взбитых напудренных локонов.

С другой стороны, в 1787–1788 годах лучшим местом для того, чтобы одеться по последней моде, был перестроенный Пале-Рояль (Palais Royal) в самом-самом сердце города. Таков был феноменальный блеск этого места, что о нем знали все, кто интересовался модой. Это было не столько то самое место, где можно было что-то купить, – это была идея, разлитая во множестве популярных набивок. Пале-Рояль был не просто тем, куда шли покупать, – он был концепцией.

Название Palais Royal – «королевский дворец» – отражает то, откуда изначально взялась эта аура. Хотя это были всего лишь владения его светлости Луи-Филиппа II, герцога Орлеанского, мужа модницы Марии-Аделаиды, которая дала старт карьере Роз Бертен, он приказал переделать нижний ярус галереи своего дворца и парк в торговый комплекс, чтобы на этом заработать. Такой современный поворот создал торговый центр в нескольких минутах от лавок самых популярных marchandes de modes вроде Le Grand Mogol Роз Бертен на улице Сент-Оноре. Овеянный веками язык архитектуры античной Греции и Рима – колонны, арки, капители, кессонированные потолки и светлый, с желтоватым оттенком камень – отдали на службу ее величеству Моде. Галереи и парк, вместе с модными магазинами и бутиками, живы и поныне, так что и нам можно приобщиться к соблазнам Пале-Рояль.

За королевским фасадом Пале-Рояль укрывался сам модный мир. Чтобы привлечь новых покупателей, таких, как целеустремленные дамы из среднего класса вроде Жюли Бернар, помимо модных лавок, герцог Орлеанский собрал в одном месте самые новые и лучшие развлечения и зрелища, полагая заманить и удержать самую разнообразную публику. Жюли в сопровождении дочери Жюльетт могла выбирать из 145 заведений, где можно было хорошо провести время на любой лад: галереи восковых фигур, кафе, парикмахерские и ювелирные лавки. Восковые фигуры ужасно походили на живых людей, высоченные напудренные образчики причесок были украшены покачивающимися перьями и миниатюрными моделями чего-нибудь вроде садовой тачки. В северном конце Пале-Рояль покупатели могли перекусить в заведении новейшего толка – ресторане с меню, где рядом с каждым пунктом стояла цена, под названием Le Grand Véfour (он все еще располагается на том же месте и работает). В отличие от обычных лавок, из которых придется выходить на улицу и заходить вновь, посетители Пале-Рояль могли не переживать, что погода испортится, защищенные крытой галереей. Там проводили много времени. Приходили покрасоваться в лучших своих нарядах, а не только купить что-нибудь. Сами гуляющие стали одним из зрелищ. Поговаривали, что днем и ночью по Пале-Рояль курсировали проститутки. Хотя тайная торговля сексом порицалась, их присутствие считалось чем-то пикантным.

Одежда посетителей Пале-Рояль сама по себе бросала вызов сословным законам. Кое-кто из завсегдатаев по-прежнему носил шелковые придворные платья robe à la française и расшитые камзолы habit à la française; некоторые дамы осмеливались надеть хлопчатобумажное платье; встречались и мужчины в черных костюмах-тройках, выдававших в них ремесленников; попадались даже нахалки в платьях-сорочках chemise à la reine. Но кто именно? В Пале-Рояль сословные классификации терпели фиаско – и сам факт этого добавлял торговым рядам опасной прелести. Если все более или менее походили друг на друга, будучи одетым по последней моде, принадлежность к аристократии и легитимность привилегий могут быть всего-навсего внешней оболочкой! В Пале-Рояль возникали невольные ассоциации, что все равны – принцесса и проститутка, принц и интеллектуал. Делать здесь покупки означало заигрывать с идеями демократии.

Пале-Рояль являл собой живые иллюстрации журналов Cabinet de modes («Модный кабинет») или Journal de la mode et du goût («Журнал о моде и вкусе»). Эти издания помещали моду в контекст литературы, музыки и театра и были адресованы женщинам вроде виконтессы Роз де Богарне, маркизы Терезы де Фонтене и мадемуазель Бернар: женщинам, которые хотели быть в авангарде моды – и истории, почему бы нет? Модные журналы тоже выражали сомнения. В них озвучивались смешанные чувства, сопутствовавшие восприятию скорости, с какой мода меняла общество. «Можно предположить без риска услышать возражения, что сегодня женщинам не особенно свойственно носить платья для большого выхода, так же как мужчинам – наиболее формальное платье habit à la française со шляпой под мышкой и шпагой на боку. Не правда ли, нашему веку, или даже, будем честны, нынешней эпохе уготована удивительная судьба?»

Самыми ошеломляюще новыми знатоки называли два явления. Одно – сорочки. Вторым стало то, что женщины начали носить аксессуары, прежде предназначенные исключительно для мужчин. «Жилеты, камзолы, локоны, шляпы, трости, часы, перчатки, рубашки, галстуки». На протяжении 1780-х годов главным вызовом гегемонии «трехчастного платья» стали эти поверхностные, по сути, квазиандрогинные штрихи.

А потом, летом 1788 года, в Париже появилась реальная альтернатива старому модному режиму. Она захватила воображение Франции иллюзией экзотической инакости, а не возможностью реформ. От Типу Султана, правителя индийского государства Майсур, искавшего союзника в борьбе с Британией, прибыли трое послов со свитой. Дипломатические ставки были высоки. Однако, как частенько бывало во Франции непосредственно перед 1789 годом, политическая логика отходила на второй план, уступая место зрелищности. Некий обозреватель жаловался, что всех «больше занимают экзотические костюмы азиатов, чем важность наших владений в Индии».

Одежда послов произвела сенсационный эффект. Толпы зевак приходили глазеть на них лично, а их изображения имели широкое хождение. Вдохновением для «индомании», по выражению историка искусств Мартина Мередита, послужила экскурсия по самым интересным местам Парижа, устроенная для посланников. Картинки с изображением посланников там, где гуляют и делают покупки те, кто стремится идти в ногу с модой, придавали столице дух настоящего мегаполиса. Показательно, что и картинка с их посещением Пале-Рояль тоже существовала.

На тех, кто следил за модой – вроде юных Жозефины, Терезы и Жюльетт, – роскошь тканей, вышивки и кроя одежды посланников, их кушаки и тюрбаны произвели ошеломительный эффект, и это при том, что воспринимать иначе, чем чужеземцами, их тогда не могли. Среди индоманов была и художница Виже-Лебрен, оставившая исчерпывающие визуальные свидетельства увиденного. Та самая художница, в 1783 году написавшая скандальный портрет в сорочке, в 1788-м снова не осталась в стороне от наимоднейшей причуды.

Самое большое внимание Виже-Лебрен уделила одежде посла Мухаммада Дервиш-хана: длинное платье-туника до пят, перехваченное кушаком на талии, поверх него – вышитый кафтан, а голова обмотана тюрбаном. Выбрав ракурс, при котором на изображаемого смотришь слегка снизу вверх, она подчеркнула горделивость посла и струящуюся роскошь ткани, известной своей дороговизной. Француженки уже мечтали об этом хлопке, тонком, точно дымка. Сорочка, в которой Мария-Антуанетта позировала для злополучного портрета, была сшита из очень дорогого муслина. Для знатоков хлопчатобумажных тканей портрет королевы казался тем возмутительнее, что они понимали, во сколько обошлось это безнадежно непристойное платье.

Этому хлопку в XVII столетии придали имперский статус правители Великих Моголов. Сильвия Хоутеллинг, британский специалист по индийскому текстилю, описывала то, как падишахи Акбар и Джаганхир развивали производство и индийский рынок бенгальского муслина, и требовали его в качестве дани. Портреты падишахов, одетых в одежду из этой ткани и окруженных царедворцами в шелках и мехах, демонстрировали превосходство бенгальского муслина. Также называемый malmal или mulmul, он казался воздушным, точно сотканным магией.

В действительности за волшебством стояло мастерство бенгальцев. Бенгальский муслин начинался с хлопчатника разновидности Phuti karpas, дикорастущего растения региона, бо́льшая часть которого сейчас находится на территории Бангладеш. В настоящее время растение считается вымершим. Нить, полученная из коротковолокнистого хлопка, была столь тонкой, что ее возможно было прясть лишь в очень сыром климате руками очень молодых прядильщиц, обладавших достаточно острым зрением, чтобы разглядеть легкие, как паутинка, волокна. В настоящее время самый тонкий муслин ажурного переплетения из натурального хлопка может похвастаться наличием около 200 нитей на дюйм. Императорский бенгальский муслин содержал 800–1200 нитей. Однако одного лишь термина «плотность ткани» недостаточно для оценки бенгальского муслина, поскольку именно пористая структура сырья и пространство между нитями на ткацком станке и делали из него baft-hawa, «сотканный воздух», как его поэтически назвали в Бенгалии.

Европейские ткачи и прядильщики, как ни пытались, попросту не могли воспроизвести исключительные бенгальские технологии. Разница была видна невооруженным глазом. Если смотреть на трехдюймовый участок муслина или на сильно увеличенную фотографию, можно увидеть, что матовые, трубчатые, разреженные нити муслина выглядят совершенно иначе, чем более толстые, более плоские и блестящие нити самых тонких европейских льняных тканей. Мне доводилось трогать руками (в перчатках) муслины времен Французской революции в музейных экспозициях одежды тех времен. Сотканный воздух – никакое не преувеличение.

Самые первые европейцы, попавшие ко двору Великих Моголов, быстро заметили бенгальский муслин. Купцы тут же нашли благодарных покупателей, однако приобрести лучший царский муслин оказалось крайне непросто. Порой монаршие особы получали его в рамках дипломатических даров. В 1788-м Типу Султан подарил Марии-Антуанетте отрез муслина, по отзывам, «очень красивого». (Неужели слухи о страсти ее величества к платьям-сорочкам достигли Майсура?) В ответ послы получили французские шелка, сотканные в центре текстильной промышленности, Лионе, что демонстрирует, что к 1788 году французы понимали равноценность тканей. «Очень красивый» муслин и лионский шелк совершенно точно считались такими же сокровищами, как шкатулка жемчугов, огромный рубин и сервиз лучшего французского фарфора на 150 персон, как и прочие составляющие монаршего обмена дарами.

К удивлению парижан, индийские послы-мужчины носили муслиновую одежду, состоявшую из одного-единственного предмета. Верх с рукавами и сильно присборенный длинный подол. Парижские знатоки стиля не понимали, как определить одежду, именуемую jama, – платье ли это или же сорочка типа chemise à la reine. Муслин, из которого шилась джама, был столь тонок, что подол прекрасно держался на теле, хотя его и приходилось делать сильно складчатым, чтобы не просвечивал. Юбки-подолы же европейского трехчастного платья были столь громоздкими, что их приходилось крепить отдельно к прочному поясу. Джама походила на сорочку постольку, поскольку была одеянием длиной до пола, с рукавами, пошитым из белого муслина, однако верхняя часть плотно прилегала к телу, и рукава тоже. Все части джамы были аккуратной прямоугольной формы, сшитые в одно, тогда как сложнокроеные составные части трехчастного платья шли раздельно. Джама всего лишь оборачивалась вокруг тела и подвязывалась, тогда как европейская одежда требовала множества застежек: шнурков, жестких подкладок, подбивок, сомкнутых рядов пуговиц и тщательно упрятанной щетины булавок.

Первые европейцы, попавшие ко двору Моголов, не преминули, помимо муслина, заметить и джаму. Французский путешественник середины XVII века Жан Тревено восклицал: «Не могу представить, как сколь-нибудь вразумительно описать облик этой одежды, разве что так: это длинное одеяние с прикрепленным к нему длинным же жилетом». Европеец затруднялся «вразумительно» описать «образ» джамы, иными словами, ее крой, потому что крой «одеяний европейцев» разительно отличался. Пошитая одним предметом, джама никогда не сбивалась и сидела ровно.

Восхищенная простотой кроя джамы Виже-Лебрен написала одеяние посла так, будто оно было чисто белого цвета. В действительности самые роскошные джамы были расшиты золотом, что подтверждают сохранившиеся экземпляры. Подобно лучшей европейской вышивке, сделанной золотыми и серебряными нитями, самая роскошная индийская предполагала обильное использование блесток, называемых tikki, частенько одновременно с kalabattun – нитями, обмотанными плоскими полосками серебряного или позолоченного металла, badla; а также тесьмы и лент gota, сделанных из badla.

Муслин попроще, казавшийся чисто белым, на самом деле частенько украшала вышивка белым по белому фону. В jamdani, который ткался по преимуществу в Бенгалии, дополнительные нити вплетались еще на ткацком станке. Следовательно, рисунок на jamdani получался равномерным и геометрическим в соответствии с механикой ткацкого станка. Вблизи можно было разглядеть, как нити основы оплетают нити рисунка. Даже если муслин относительно легкий, нить рисунка, в иных условиях показавшаяся бы весьма тонкой, в сравнении с нитями основного узора выглядела плотной белой пряжей. Другой часто применяемой техникой, дававшей широкий диапазон возможностей для рисунка, являлась chikandari, или chikan. Такие узоры вышивались дюжиной способов: длинные, гладкие, близко расположенные стежки, цепные стежки и ажур методом «растянутой нити». На белом муслине распускались цветочные поляны, лианы, а также сложный орнамент из листьев в технике chikandari. И jamdani, и chikandari напоминали европейское кружево.

На взгляд парижан, индийские гости носили странное сочетание расшитого платья из одного предмета и обернутых вокруг тела длинных кусков прямоугольной ткани. Европейцы за много веков привыкли к сложному крою и хитрому пошиву одежд. Но послы и их свита попросту намотали на голову тюрбаны, а на талию – кушаки. На портрете Мухаммада Дервиш-хана видно, что Виже-Лебрен заинтересовал украшенный богатой вышивкой кушак под названием патка (patka), такой ширины, что казалось, что он носит джаму с завышенной талией. Другой важный прямоугольный элемент художница сознательно не стала изображать; нет его и на остальных изображениях визита послов. Многие приближенные падишаха при дворе Великих Моголов к XVII столетию изображались на миниатюрах одетые в четыре обязательные вещи: джаму, тюрбан, патку и кашмирскую шаль. Однако не все. Вероятно, удивительно теплые шали в жару не требовались. Визит посланцев Типу Султана пришелся на летние месяцы, да и на многих изображениях XVIII века, попадавших в Европу из колониальных частей Индии, на мужчинах не было шалей. В 1788 году кашмирские шали оставались загадочным предметом одежды.

Послы Типу Султана вернулись в Индию. И то, что на них было надето, постепенно стерлось из памяти. Слишком многое и слишком быстро произошло в этом самом 1788 году. Мир искусства, казалось, предчувствовал то, как набирал силу политико-экономический кризис. Одной из самых обсуждаемых в салонах тем стал стремительный взлет карьеры художника Жака Луи Давида, угрожавшего Королевской академии новой манерой письма, отражавшей его недовольство текущей политикой. Стиль с четкими контурами и иллюзионистски подробно выписанными деталями вдохнул новую жизнь в моралистские античные сюжеты, восстав против находившейся под покровительством короны Академии художеств. Его карьера и стиль являли собой полную противоположность лестным пастельным тонам Виже-Лебрен и ее зависимости от королевского покровительства. При этом он, ради денег и рекламы своего мастерства, не шел дальше написания портретов на заказ. В 1788 году самый модный его портрет представлял собой изображение семейной четы – Антуана Лавуазье и его супруги, урожденной Марии Анны Пьеретты Польз. Давид так разбирался в моде, что сначала написал мадам Лавуазье в шляпе с новейшей модной картинки, хотя позже шляпа исчезла – вместо этого он тщательно выписал научные приборы, сместив акценты с женственности жены на мужские занятия мсье Лавуазье.

Мсье и мадам Лавуазье принадлежали к тому же социальному слою, что и Жюли Бернар и трое ее спутников жизни. Антуан Лавуазье, подобно отцам Жюльетт Жаку Роз Рекамье и Жану Бернару, зарабатывал на жизнь службой в финансовом ведомстве короны, в случае Лавуазье – будучи налоговым инспектором. В то же самое время Лавуазье проводил научные эксперименты, которые привели к важнейшим открытиям, – он открыл кислород и химический состав воды, что позволяет относить его к крупнейшим интеллектуальным светилам Просвещения. Сам он не воспринимал оба аспекта своей деятельности в свете того противоречия, которое они образовали. И пребывал в убеждении, что идеи Просвещения плавно приведут к необходимости реформирования монархии.

Не понимала чета Лавуазье и того, сколь двусмыслен был выбор одежды для парадного портрета. Подобно своей королеве, они беззаботно позволили увековечить себя для потомков одетыми, как они полагали, всего лишь по последней моде, а не в одежду, ставшую означать обреченность монархии. На нем – черный костюм-тройка, безо всякой вышивки. То, что он стоил недешево, живописец Давид дает понять лишь бликом на шелковых бриджах culotte. Мсье Лавуазье понятия не имел, что вызов, брошенный сословным эдиктам его черным костюмом, возвещает приход к власти радикальной демократии, казнь короля, эпоху Террора и его собственную гибель на гильотине шестью годами позже. Мадам Лавуазье позволяет себе милую нескромность – муслиновую chemise à la reine, подпоясанную на талии голубым шелковым бархатом. И знать не знает, что Декларация прав человека и гражданина приведет к тому, что рабы во французских колониях потребуют свободу, а женщины – равных прав с мужчинами.

Мадам Лавуазье, возможно, была сбита с толку, ведь то, как она носила новомодную сорочку, в основе своей вполне соответствовало вековым устоям женской одежды. Модные журналы учили ее: «под прозрачное платье необходимо надеть нижнюю юбку и корсет». Ходили слухи, что в узком кругу опасные женщины носили chemise à la reine без корсета; возможно, так делала даже королева Мария-Антуанетта в своем Трианоне на территории Версаля. Но (и Давид подчеркивает это на своем потрете) наклон туловища мадам Лавуазье и огромный колокол ее юбок красноречиво говорят нам о том, что chemise à la reine – совсем не повод для отсутствия положенной женщине респектабельности на публике.

В том же самом 1788 году роман Бернардена де Сен-Пьера «Поль и Вирджиния» стал во Франции бестселлером. Если Жозефина, Тереза и Жюльетт не читали его сами, они наверняка были знакомы с кем-нибудь, кто читал. Во французских салонах с жаром восхищения обсуждали дикий остров, куда автор поместил своих героев, и его романтическую веру в чистую любовь. Читатель горевал и ужасался возвышенно-трагической кульминации сюжета. Корабль, на котором плывет героиня, терпит крушение вблизи родных берегов – она успевает увидеть возлюбленного. Перед Вирджинией встает вопрос жизни и смерти: сорвать платье и спастись вплавь, или же «пышная» намокшая масса из множества юбок утянет ее в пучину. «А Вирджиния, видя неминуемую смерть, одной рукой придержала платье, другую прижала к сердцу и, подняв вверх ясные глаза, казалась ангелом, направляющим свой полет к небу».

Призывы к королю Людовику XVI сделать уступки третьему сословию звучали все громче. Копились жалобы на налоги и сборы, злоупотребление привилегиями, цены на хлеб и самую холодную зиму за всю историю наблюдений. Женщины подрывали средневековую власть гильдий, покупая андрогинные аксессуары и прогуливаясь по Пале-Рояль. Однако самопожертвование Вирджинии, вероятно, первой «жертвы моды» в литературе, стало драматическим воплощением требований парижского стиля, продолжавшего оставаться консервативным. Модные журналы сходились в одном: женщины всегда будут носить платья, конические, формирующие фигуру, корсеты и широкие юбки, а под ними – несколько слоев нижних юбок. И никогда не перестанут.