Колониальная торговля, при всех ее сомнительных достоинствах, окончательно изменила французскую экономику и французскую моду. Но, например, семья Жозефины, Таше де ла Пажери, не очень-то преуспела в бизнесе, однако их бизнес был частью глобальной коммерческой системы, приносившей колоссальную прибыль. Эта прибыль вкладывалась в моду. Когда Тереза приехала в Париж за покупками, она обнаружила альтернативу старинным гильдиям. В наимоднейших из модных лавок хлопок вытеснял шелк, а новые тенденции стиля вовсю соперничали с авторитетом придворного этикета. Парижан настолько же волновало, модно ли будет носить в этом сезоне набивной ситец, насколько интересовало, долговечен ли сам материал. Так же как то, кто из модных торговцев этот фасон изобрел, их интересовало, какая именно герцогиня ввела его в моду.
Сахар с плантаций, подобных той, что находилась во владении отца Жозефины, доставлялся в Европу, а европейцы вкладывали прибыль от его продажи в работорговлю и индийские ткани. Высокие доходы от такой коммерции шли на новоизобретенные станки и на растущее число текстильных фабрик, главным образом в Великобритании, отчего доходы Европы от индийского хлопка-сырца росли еще больше. Межконтинентальные торговые путешествия требовали крупных вливаний капитала и сложной системы финансирования. Того же требовали текстильные фабрики, запустившие процесс индустриализации. Банкиры заправляли деньгами, при помощи которых осуществлялись все эти транзакции, имея на этом свою долю.
Подобно многим знатным фамилиям, семейства Таше де ла Пажери и Богарне придерживались архаичных представлений о социальном статусе, при этом неосознанно способствуя тому, что капитализм набирал обороты. Они презирали банкиров и в то же самое время участвовали в накоплении банками значительных средств. Статус аристократов и их привилегии всегда будут ставиться выше, убеждали себя они. Иначе зачем бы эти выскочки с набитой мошной так старались влезть в благородные семейства?
Отец Терезы Кабаррюс являл собой хрестоматийный тому пример. Типичный образчик удачливого финансиста XVIII столетия, человек, сделавший себя сам, он стал сооснователем Национального банка Испании. Любой представитель испанской католической аристократии счел бы подобное занятие унижающим свое достоинство. Пусть этим занимается презренный люд вроде басков или евреев. Франсуа Кабаррюс происходил из баскской твердыни Байонны и стал масоном (подобно многим отцам-основателям Соединенных Штатов). Однако, несмотря на принадлежность к тайному обществу адептов философии Просвещения и карьеру на поприще государственных финансов, мсье Кабаррюс мечтал о том, чтобы он сам и его дети стали аристократами.
И судьба подарила ему замечательный актив, который можно было пустить в ход. Его старшая дочь, родившаяся 31 июля 1773 года и получившая при рождении имя Хуана Мария Игнасия Тереза Кабаррюс и Галабер, выросла в настоящую красавицу. Всякий, кому довелось ее увидеть, с восторгом описывал классические черты, разительный контраст черных как смоль волос и безупречной белой кожи и гармоничное сложение на редкость высокой девушки. Богиня, не смертная. Более того – от девочки прямо-таки исходила живость темперамента, которую не в силах была сдержать подобающая девушке скромность. Впоследствии Тереза (так она стала подписываться, когда выросла) говаривала, что ее вскормила коза. На самом деле краткое пребывание в Париже у друзей семьи не особенно придало ей лоска. Чем старше она становилась, тем больше расцветала ее красота. Ее чувственность витала над ней наподобие магнитного поля. Видя, как вьются вокруг его дочери мужчины всех возрастов, Франсуа Кабаррюс решил, что настанет время и он выгодно выдаст ее замуж. Терезе сравнялось двенадцать.
Родители девушки очень хорошо осознавали, что испанский стиль на брачном рынке французской аристократии никуда не годится. Лишь будучи одетой по парижской моде, девушка из неблагородного семейства может компенсировать отсутствие титула. Пусть и с таким состоянием и столь физически привлекательная, как Тереза. Как и Жозефину, ее требовалось полностью переодеть. Летом 1785 года девушка в сопровождении матери отправилась в Париж. Покупки в столице моды вряд ли казались мадам Кабаррюс тяжкой миссией, ведь ей самой еще не было и тридцати. Глава семьи оставался в Мадриде, чтобы произвести должное впечатление на благородных поклонников размерами приданого. Так что поездка стала уделом матери и дочери: надо было купить одежду и продать невесту.
Хотя семейству Кабаррюс точно так же, как Таше де ла Пажери, не терпелось выдать дочь замуж за французского аристократа, их подход к парижскому стилю был выдержан совсем в ином духе. Мелкая колониальная аристократия Антильских островов в основном состояла из французов, тогда как Кабаррюсы были простыми иностранцами, а следовательно, то, что они могут проникнуться духом и манерами галльского высшего света, было вдвойне сомнительно. Атмосфера банковских кругов поощряла их рисковать и впитывать новое. В конечном итоге следить за развитием мировой торговли и хвататься за новые возможности – вот что значило для финансиста XVIII столетия делать деньги. Мадам и мадемуазель Кабаррюс намеревались обращать внимание на все то новое, что появилось в модных лавках Парижа, куда больше, чем на то, чего требовала традиция.
С 1670-х годов парижская модная индустрия стремительно менялась. Те же самые, качественно новые силы, которые двигали сахарной плантацией Таше де ла Пажери и финансовой карьерой Франсуа Кабаррюса, угрожали теперь зародившейся в Средневековье системе парижских модных гильдий.
Когда кто-то вроде Терезы Кабаррюс и ее матери прибывал в Париж за покупками, они немедленно отправлялись на рю Сент-Оноре, которая до сих пор зовется в интернете «сердцем парижской роскоши», обходя вниманием лавки гильдии в пользу одиночек, marchands merciers[22]. Дени Дидро, чьи передовые идеи Просвещения, должно быть, были знакомы семейству Кабаррюс, называл их «теми, кто ничего не производит, но все продает». Об этих торговцах женщинам семьи Кабаррюс, вероятно, стало известно еще дома, в Испании, из первых иллюстрированных журналов о моде и стиле и наборах модных картинок. Особенно Mercure Galant[23], распространявший информацию о новых покупательских привычках начиная с 1670-х. И вот теперь они могли лично порыться в самых модных лавках Парижа. Они присоединились к многонациональной толпе роскошно одетых покупателей, рассматривающих соблазнительно разложенные ткани и кружева, веера и туфельки. При этом никто не заставляет их покупать! Они не заказывают у мастера. Они приобретают готовый товар.
Женщины из семьи банкира, убежденные, что управлять рынком должны спрос и предложение, а не устаревший устав гильдий, вполне разделяли вызов, брошенный marchands merciers старым потребительским привычкам. Как и многие другие, занимающие то же общественное положение, они осознавали, что гильдии закоснели, давно уже утратили дух товарищества и взаимовыгодного сотрудничества и лишь пользуются своей монополией для того, чтобы задирать цены. С капиталистической точки зрения собственная исключительность и злоупотребления лишали гильдии умения приспосабливаться к изменениям. Неудивительно, что уставшие от вынужденного бездействия подмастерья были недовольны, и ученичество довольно быстро выродилось в некое подобие рабской повинности. По всему Парижу покупатели могли встретить секретные или, напротив, нарочито расположенные у всех на виду незаконно открывшиеся лавки и магазины – несмотря на риск штрафов, конфискаций и даже тюрьмы. Финансисты, подобные мсье Кабаррюсу, примыкали к экономическому учению под названием физиократия, которое объясняло, что гильдии не давали свободы работающим людям. И были разочарованы, когда заскорузлая древняя мощь гильдий смогла откатить назад первую волну реформ, которую физиократы успешно запустили в 1776 году.
Несмотря на решительное сопротивление гильдий, в процессе покупок Тереза с матерью довольно быстро заметили неизбежные перемены. Некоторые из тех самых новых лавок открыли женщины. В 1652 году гильдия портных провинциального французского города Экс-ан-Прованс начала принимать женщин. В 1675 году белошвейкам Парижа и Руана, еще одного важного промышленного города, позволили образовать собственную независимую гильдию. Новоиспеченной гильдии белошвеек было разрешено шить платья и белье (но не изготавливать корсеты). Мать и дочь чувствовали себя куда свободнее в лавках, которыми заправляли портнихи (couturières), потому что знали, что здесь позволялось делать покупки только женщинам и детям.
Модный рынок менялся так быстро (по предреволюционным меркам), что такое новое явление, как портриха, к 1785 году успело вытесниться еще одной коммерческой инновацией. Тот же самый дух сопротивления жесткому диктату гильдий породил marchandes de modes – модисток, также преимущественно женщин, подбиравших для покупательниц полные комплекты одежды. В семье, глава которой был франкмасоном, наверняка знали «Энциклопедию» Дидро, нашумевший в те времена справочник эпохи Просвещения. В ней находилась статья и о торговцах галантерейным товаром и marchandes de modes, которые перестали предлагать ассортимент товаров, вместо этого занявшись модой: «Они появились и обрели имя в весьма короткий срок затем лишь, чтобы окончательно оставить торговлю и полностью посвятить себя моде». «Моде» – она про то, чтобы пренебречь прошлогодним фасоном ради абсолютно нового. Мода обращена к живым и нетерпеливым двадцатилетним.
В лавках marchandes de modes покупательницам вроде Терезы показывали модные новинки и призывали что-нибудь примерить, в том числе непременно из хлопка, который сейчас был на пике моды. Того самого хлопка, надев который цветные женщины Антильских островов разорвали регламентированную сословными законами связь между континентами. Хлопок по большей части производился в Индии. Он изначально рос на Антильских островах в бытность их колониями Франции, когда туда начали завозить рабов. Однако выращенный рабским трудом сахарный тростник оказался выгоднее, так что хлопок стали завозить из Индии и частично из Передней Азии, тогда называемой Левант. Рабы не только носили индийский хлопок, некоторых из них обменивали на него. Некий французский торговец индийским хлопком XVIII столетия дошел до того, что заявил: «Именно появление колоний и торговля рабами породили это направление торговли с [Индией]. …Если антильские колонии перестанут покупать рабов, можно с уверенностью сказать, что этот товар [хлопок] станет пользоваться меньшим и меньшим спросом». Особенно грубая хлопчатобумажная ткань даже звалась гвинея, по имени страны, из которой происходили многие невольники. И местность на Мартинике, в которой располагалась плантация семьи Жозефины, звалась почти так же.
В модных лавках в 1785 году хлопок мог показаться в новинку, однако производство хлопка в Индии стало важнейшей отраслью национальной экономики уже примерно к 1300 году, когда климат и региональная специализация сделали индийский хлопок лучшим в мире. Все финансисты, подобно отцу Терезы, знали, насколько доходны вложения в морскую торговлю товарами высшего качества. Также они знали, как контролировать рынки Индии. У инвестиционных компаний за спиной были самые мощные национальные государства Европы. Британская и французская Ост-Индские компании фактически завоевали Индию и поделили ее между собой. По большей части они занимались текстилем, изрядную часть которого составлял хлопок. К первому десятилетию XVIII века Ост-Индская компания импортировала из Индии от ста до трехсот тысяч рулонов белого, окрашенного в синий или набивного хлопка. Совсем незадолго до того, как Тереза и ее мать прибыли в город, Франция уступила Британии большую часть своих индийских колоний, но удержала за собой несколько ключевых торговых поселений, главным образом Пондичерри, и ловкие французские дельцы продолжили развивать торговлю хлопком. Текстиль оставался самым крупным бизнесом Ост-Индской компании.
Ошеломляющее изобилие индийских тканей самой разной плотности, переплетений и узоров открылось перед Терезой и ее матерью, пока они сидели в лавке. Лишь из Чанденагора (ныне Чанданнагар в Западной Бенгалии) поставлялось тысяча шестнадцать разновидностей хлопчатобумажных тканей. Шестьдесят шесть привозили из Даки, ныне столицы Бангладеш. Покупателям приходилось убеждаться в качестве тканей на ощупь, чтобы не обманываться внешним видом. Ткани качеством и окраской попроще делались в Гуджарате на западе Индии, более изысканные – в Пенджабе и Прадеше на севере или на Коромандельском берегу на юго-востоке; хлопок столь тонкий, что казался прозрачным, назывался «муслин» и производился в Бенгалии. То, что все ткани везлись именно из Индии, было невозможно забыть: французские названия тканей давались по месту их происхождения – коленкор из Калькутты, мадрас из Мадраса. Сами indiennes, «индийские ткани» поясняли, откуда они.
Так что в 1785 году лавки парижских couturières и marchandes de modes были завалены набивными или окрашенными хлопковыми тканями. Предлагалось пошить из них платья в том же самом стиле, в каком шились шелковые платья для аристократок. Одна и та же белошвейка брала от 144 до 155 ливров за платье из дорогой шелковой тафты, от 72 до 130 – за платье менее качественного шелка, 90 или 100 – за платье из лучшего коленкора и от 60 до 84 – за хлопчатобумажную материю попроще. Труд ценился мало: от 6 до 8 ливров за платье. Хлопок был выгодным.
А еще он сочетал в себе привлекательность экзотики и что-то странно знакомое. Покупатели и продавцы конца XVIII столетия и не помнили даже, что с тех пор, как в XVII веке французские купцы оптом закупали продукцию индийских производителей хлопка, они предложили изменения дизайна, чтобы лучше продавалось. То, что, по убеждению покупателей, было «чисто индийским» рисунком, на самом деле представляло собой соображения купцов на тему того, что сочтет заморской экзотикой его покупатель, а местные, индийские, производители трактовали это по-своему. Удачные образчики циркулировали взад-вперед, тем самым вырабатывая определенный стиль. Красно-синие узоры казались модной новинкой, но не диковинкой.
Marchandes de modes не преминули сообщить Терезе и ее матери самое удивительное свойство красивых «индийских» набивок: их можно стирать много раз, и рисунок не потускнеет. Французские печатники во главе с мастерами мануфактуры в Жуи прикладывали множество усилий, чтобы имитировать лучшие индийские индиго и марену, закрепители и резервное крашение при помощи воска или смол. «Индийское», неважно, натуральное или поддельное, хорошо продавалось. Кому-то вроде Терезы, не выносившей никаких физических ограничений, перспектива носить платье и не бояться помять или испачкать его казалась особенно заманчивой. Платье, в котором можно есть и двигаться свободно, не так, как в шелковом. А в жаркое время года хлопок дарил прохладу. С первой же примерки стало понятно: ткань «дышит».
Более того – для людей прогрессивных взглядов ношение одежды из хлопка означало приятное ощущение экономического протеста. «Король-солнце» Людовик XIV, правивший в предыдущем столетии, заметив в Версале дам, одетых в хлопок, не одобрил этого; хлопок подрывал сословное превосходство его двора и означал отток доходов гильдий, находившихся под эгидой государства. Хлопок угрожал французским индустриям обработки шерсти и льна. Гильдии ткачих шелка и суконщиков в конце XVII столетия также имели огромное влияние. Потому-то в 1686 году Людовик XIV и запретил импорт хлопка. Британия также ввела частичный запрет на импорт хлопка, однако французская корона запрещала ввоз как сырья, так и набивных хлопковых тканей, набивку белого хлопка и ношение набивных тканей. В период с 1598 по 1737 год также запрещалось носить индиго.
Несмотря на все это, Ост-Индская компания продолжала импорт индийского хлопка. Сложная система взаимоисключающих указов и явных послаблений позволяла заниматься контрабандой, а некоторые экономисты приветствовали предпринимательское пиратство. Контрабандисты поднимали на смех экономическую и судебную власть короны несанкционированностью, дерзостью, жесткостью и временами ужасной прибыльностью своих протокапиталистических практик.
Хотя запреты препятствовали поставкам хлопка на континент, немедленная перепродажа его за границу или в колонии французским купцам позволялась – отсюда и хлопок на Антильских островах. Фальшивые притязания на продажу за границу прикрывали бизнес внутри страны. Хотя индийские ткачи, хорошо знавшие, как ведет себя хлопковое сырье, использовали его и для основы, и для утка, французские, не столь к нему привычные, порой применяли для длинных нитей основы шелк, шерсть или лен, а значит, можно было скрыть, что при производстве ткани применялось хлопчатобумажное волокно.
В действительности сама французская корона и создала самую большую лазейку: порт Марсель на Средиземноморском побережье. Кольбер, министр финансов Людовика XIV, даровал торговой палате города Марселя привилегию торговли с Левантом. По какой-то причине после запрета в 1686-м на ввоз хлопка ее не стали отменять. Через Марсель прошло больше хлопка, чем все поставки из Индии Ост-Индской компанией. В Марсель доставлялся хлопок из египетских Каира, Розетты и Александрии, из Сейде (Сидона), Триполи и Акры (ныне Акко) на территории нынешних Ливии, Израиля и Ливана, с Кипра, из Греции и в особенности из Алеппо (ныне Сирия).
Несмотря на все это, хлопок вошел в повседневный быт лишь в 1759 году, когда запрет на импорт хлопка был снят официально. Поговаривали, что об этом хлопотала официальная фаворитка Людовика XV мадам де Помпадур, которая очень любила носить хлопок. Вероятнее же всего, этот шаг был предпринят в рамках экономической стратегии военной борьбы за индийские колонии между Англией и Францией в середине столетия.
Поскольку к 1785 году шелк все еще не был вытеснен с позиций избранной ткани аристократии, хлопок оставался на правах самозванца. К этому же году хлопок успел оказать иное, скорее политическое, нежели экономическое, влияние. Всюду в Париже, куда бы ни посмотрела Тереза, она видела, что люди всех классов общества одеты куда более схожим образом, чем ожидал бы житель Испании. Прачки и герцогини, кучера и графы носили одни и те же ткани. Хотя лучшие хлопчатобумажные материи использовались для копирования шелковых платьев для торжественных случаев, в общем и целом из этого материала шилась качественная одежда, доступная всем, кроме самых обездоленных. Хлопок занял видное место в гардеробах лучших ремесленников и квалифицированных работников, а также давно и недавно разбогатевших. Модницы вроде Терезы и ее матери отдавали едва ношенную одежду слугам, которые частенько тут же перепродавали ее на рыночных развалах. Женщины со скромными средствами все быстрее могли пополнить свой гардероб по последней моде.
Тереза не могла не заметить, что те люди, что были лучше одеты, держались увереннее. Идеи эпохи Просвещения о равенстве всех по праву рождения и о представительном правлении имели больший смысл для тех, кто носил чистые, аккуратные и модные хлопчатобумажные вещи, чем для тех, кто ходил в лохмотьях. К началу 1780-х годов прежние покорные подданные короля стали ощущать себя полноправными гражданами.
Одно-единственное хлопчатобумажное платье возымело куда больший политический резонанс, чем любая другая одежда. Скандальный эпизод вспыхивал всякий раз, когда покупательницы вроде Терезы и ее матери встречали копии платья в лавках модных торговцев. Такое платье стоило минимум шестьдесят ливров, в зависимости от цены хлопчатобумажной ткани. Для обычной женщины носить его означало следовать моде. Для титулованной аристократки – рисковать. Для королевы быть изображенной в нем на портрете, выставленном на публичное обозрение, – катастрофу.
Самую большую модную ошибку королева Мария-Антуанетта совершила в 1783 году, всего за два года до прибытия в Париж за покупками Терезы и ее матери. Подданные ожидали от ее величества появления на публике в одежде, подобающей ее сословному статусу, и на официальных портретах тоже. Однако Мария-Антуанетта выбрала свободное, легкое белое хлопчатобумажное платье, присборенное в декольте и по краю рукава, так называемое платье-сорочку. В лучшем случае королева сделала глупость, променяв требуемые статусом приличия на капризы парижской моды. В худшем, как намекает название фасона платья, появилась на публике в нижнем белье. Еще непостижимо хуже – для тех, кто знал жизнь на Антильских островах, в нем сквозило нечто креольское; хотя, разумеется, подобная оскорбительная для величества мысль тотчас бы была подавлена. В любом случае ее величество была одета не в мех горностая и шитую золотом шелковую парчу, ее тело не представляло собой абстрактный силуэт, положенный подлинной монаршей особе. Зачем уважать королеву, которая не выглядит как королева?
Художнице, написавшей портрет, Элизабет Виже-Лебрен, немедленно заказали еще одну версию в надежде, что если быстро и должным образом исправить ошибку, о ней тут же забудут. Виже-Лебрен наскоро заменила проштрафившийся портрет на такой, какой и ожидали получить все это время. Она переписала его с другой точки обзора, уменьшив интимность и придав величественности и лоска. Переписала выражение лица и жест руки – теперь они выдавали не личную заинтересованность, а безличную отстраненность. Более того, одежду она тоже переписала. Но было поздно. Политический ущерб был нанесен.
Как вышло, что королевство постигло такое бедствие из-за моды? Слишком уж уязвима была королева. В 1770 году, совсем девочкой, ее отправили из родного дома и выдали замуж (как и Жозефину с Терезой). Она прибыла из Австрии к французскому королевскому двору в Версаль, где несоблюдение этикета было наказуемо. Будущую королеву окружали дюжины специально назначенных женщин благородного сословия и сотни слуг. Когда в 1774 году она была коронована официально, дворцовый этикет требовал того, чтобы на нее надевали «подобающие королеве одеяния», да еще в процессе невыносимо длинных и до нелепости регламентированных церемоний, смысл которых скорее заключался в том, чтобы придворные дамы могли как следует похвастаться своим происхождением, чем в том, чтобы собственно помочь одеться. Всем было не до того, чтобы просто одеть обнаженную женщину. Сам процесс мог прерваться в любую секунду, стоило возникнуть малейшему нарушению этикета. Окружающих куда сильнее занимало, какой титул какого графа унаследовал шурин чьей-то там прапрабабушки или какая-нибудь дворцовая интрига, случившаяся на прошлой неделе. А еще вычисления – кому, мне или вам, выпадет честь надеть на ее величество исподнее исходя из формулы «титул, поделенный на сплетню»?
Брак Марии-Антуанетты долгое время оставался неконсумированным, так что она не могла родить наследника. В отчаянном поиске того, кто же она есть, она нашла утешение в моде. «Я – это я» (je suis moi), объясняла она не в самом большом Версальском дворце, а в относительно небольшом дворце, называвшемся Трианон. Здесь она спасалась от различных ограничений, и сословных в том числе. Ее «я», современная часть личности, чувствовала себя неуютно в жестких, громоздких одеяниях, причитающихся монаршей особе. На протяжении четырех беременностей правильное церемониальное платье казалось особенно невыносимым, и это делало Трианон еще привлекательнее в ее глазах. Ее прозорливая мать, знавшая все тонкости управления государством, наставляла дочь: ты должна всегда выглядеть как королева: «Все взоры будут устремлены на тебя». К 1775 году Мария-Терезия всерьез опасалась, что ее дочь «стоит на краю пропасти». Рассудив, что личный совет будет эффективнее множества писем, она отправила в Версаль брата Марии-Антуанетты; он попытался заставить сестру слушать его, но безуспешно. Один придворный живо вспоминал о том, как году в 1778-м королева регулярно появлялась в благородном обществе «в совершенно неподобающем коронованной особе виде».
В свете этого представьте ужас, в какой пришли в Версале, когда Мария-Антуанетта приглашала во дворец популярную marchandes de modes, чтобы наедине потолковать о модных покупках раз в неделю, а по свидетельствам некоторых придворных, и вовсе ежедневно. Королева и Роз Бертен удалялись из просторных дворцовых покоев в маленькую комнатку, чтобы выбрать платья, которые просто пришлись ее величеству по вкусу, а не отвечают требованиям сословного этикета. Окружение королевы чувствовало, что монаршая обитель, в которой они жили, начала сотрясаться. Кто-то жаловался, что вызов своим привилегиям по части этикета им «невыносим». Баронесса д’Оберкирх[24] звала Бертен «странной особой с раздутым чувством собственной важности, обращавшейся с принцессами крови как с ровней и которой хватало наглости называть визиты к королеве нашей работой». Другие, более чуткие к настроениям в народе, жаловались на дурную славу, которую Мария-Антуанетта снискала своими тратами на «неподобающую» одежду. Кто-то еще предсказывал, что если женщины, стоявшие много ниже Марии-Антуанетты, станут копировать результаты ее «работы», то перестанут чувствовать себя подчиненными. При дворе Бертен окрестили Ministre de la Mode, «Министром Моды».
К несчастью для Версаля, в шутливом прозвище было куда больше правды, чем понравилось бы придворным. В глубине, скрыто за приличиями, таилось осознание того, что безродные marchandes de modes были теми самыми «сделавшими сами себя» предпринимателями, возвещавшими капиталистическую экономику. Роз Бертен, как многие, приехала из провинции и стала ученицей портнихи, а впоследствии, в 1770 году, основала собственную лавку под названием Le Grand Mogol. Богатое воображение модистки вылилось в целый поток новых аксессуаров и вариаций на тему старых фасонов платьев. Она была скорее тем, что сейчас зовется «дизайнером», а не просто умелой профессиональной портнихой. Часть ее задумок просто милые глупости: тут ленточки, там рюшечки, тут заложена складка – один раз или разделенная на три части, огромные пышные прически, украшенные моделями кораблей или тому подобными безделушками. Нововведения Роз Бертен такого рода породили более серьезные социальные феномены.
Вероятнее всего, Бертен была не единственной причиной, по которой в конце 1770-х в Париже вошло в моду злополучное платье-сорочка. Много позже портретистка Виже-Лебрен в воспоминаниях присвоит лавры себе, объявив, что это она первая придумала надеть прямое белое платье на тематическом званом ужине на античные темы; однако ее мемуары носят ретроспективный характер и очень уж ее возвеличивают, так что стоит отнестись к ним с долей скепсиса. Актрисы могли выходить на сцену в некоем подобии голе в спектаклях на тему жизни на Карибах – еще до того, как в подобном платье стало пристойно появиться на людях. Одна знаменитая импресарио по имени мадемуазель Монтансье провела на Антильских островах достаточно времени, прежде чем открыть театр близ Парижа, и, по ее собственным рассказам, ей удалось оказаться в обществе королевы, которую она развлекала театральными сплетнями. Однако первые визуальные свидетельства появления голе на сцене относятся лишь к 1783 году.
Самой вероятной виновницей, подстрекавшей Марию-Антуанетту надеть платье-сорочку, следовательно, остается Роз Бертен – хотя бы потому, что королева приобрела у нее множество платьев. В том самом 1783 году роковой ошибки Бертен получила половину годовых расходов Марии-Антуанетты, выделенных на покупку одежды.
Нововведения Бертен предлагали ее клиенткам новый, принципиально иной способ выделяться среди других: поиск индивидуального стиля. Даже некоторые аристократки отказались от своих портновских привилегий, чтобы выглядеть одновременно и благородно, и стильно. Славе Бертен положила начало Мария-Аделаида, герцогиня Орлеанская, вышедшая замуж за принца крови и, с приданым в шесть миллионов ливров, самая богатая невеста Франции. При помощи августейшего покровительства Бертен смогла привлечь внимание королевы, и ее карьера была предрешена. Сословные законы все еще гарантировали, что всему, что наденет ее величество, будут подражать аристократки, а затем, на своем уровне, и дамы буржуа. После скандала с портретом платье-сорочка получило зловещее прозвище chemise à la reine, сорочка королевы. Образовался порочный круг. Чем больше Мария-Антуанетта покровительствовала Бертен, тем больше влияния в мире моды та получала и тем больше тратила королева, а следовательно, страдал бюджет. Королева задавала тон целой нации, и все шли за покупками в Le Grand Mogol или, если не получалось, к конкурентам. Без сомнения, Тереза и ее мать были постоянными покупательницами в период с 1785 по 1787 год.
Поездка увенчалась успехом. После нескольких неудач, постигших Кабаррюса из-за недостаточно высокого социального статуса, наконец удалось заключить брачное соглашение со старшим маркизом де Фонтене, человеком, который едва сам стал аристократом. Его отец и отец его жены были купцами – занятие, среди французского благородного сословия не поощрявшееся. Титул маркиза не был им унаследован, он просто прилагался к приобретенной им собственности в местечке Фонтене-о-Роз близ Парижа. Новоиспеченный маркиз обеспечил сыну, Жан-Жаку де Фонтене, должность правительственного бюрократа в качестве советника парижского парламента, следственной палаты с юрисдикцией меньшей, чем у короля, но параллельной, учреждения, посредством которого многие новоявленные дворяне пытались улучшить свое положение.
Тереза вышла замуж за Жан-Жака де Фонтене, которому было двадцать шесть лет, 2 февраля 1788 года. На свадьбе присутствовали успешные банкиры, которые, с точки зрения аристократии хоть и зарабатывали огромные деньги, не особенно отличались от дедов жениха – бакалейщика и торговца сукном. Торговец – он торговец и есть. Тереза кое-как, но смогла выполнить желание отца попасть в благородные, став маркизой – маркизой де Фонтене. Она сделала то, что ей велели, в возрасте четырнадцати лет.