В последнее десятилетие монархии в Париж за покупками приехали три молоденькие девушки. Правильно подобранный гардероб поможет удачно выйти замуж – так рассуждали в их семьях, так что в сопровождении матерей и тетушек они отправились в пугающую столицу европейской моды. Ни одна из девушек не догадывалась, что в 1789 году, когда революция изменит все, они станут законодательницами того самого модного мира, знакомство с которым их ожидало.
Модные лавки Парижа манили. В карете, грохочущей по вымощенной булыжником улице, сидела шестнадцатилетняя девушка, которой предстояло выйти замуж за Наполеона Бонапарта и стать императрицей Жозефиной Французской. В 1779 году она носила имя Роз и приехала в Париж с теткой, мадам Дезире де Ренодин, чтобы полностью сменить гардероб. Ведь тот стиль, в котором она одевалась, когда росла, совершенно никуда не годился.
Роз прибыла во Францию из колоний, с острова Мартиника. Ее сопровождала служанка смешанных кровей по имени Евфимия, одетая в то, что привезла с Антильских островов (так французы звали свои заморские территории на Карибах). Французская же аристократия одевалась совершенно иначе. Роз никогда не забывала то, что носили на Мартинике. Хотя парижский стиль с его уверенностью в превосходстве, веками накопленным мастерством, пафосными законами и роскошными тканями и произвел на нее неизгладимое впечатление, глубоко в памяти хранились воспоминания об элегантности иного рода.
Она родилась 13 июня 1763 года и при рождении была названа Мари Жозефа Роз Таше де ла Пажери. Няня Марион, смешанных кровей, прозвала ее Йеттой[5]. Она жила в окружении домашних слуг на одной из многочисленных плантаций тростникового сахара, которые находились на завоеванных Францией Карибских островах и пребывали под жестоким управлением белых колонистов. Налаженная торговля снабжала плантаторов рабами с Африканского континента. На пятистах гектарах поместья семьи Таше де ла Пажери триста пятьдесят или около того чернокожих невольников работали на полях сахарного тростника или в кипятильне, и лишь несколько человек жили в господском доме в качестве личной прислуги. Располагалась плантация в районе, прозванном la petite Guinée, «маленькая Гвинея» – по названию африканской страны, откуда привезли чернокожих рабов. И еще – Les Trois Islets, потому что рядом находились три маленьких островка.
Юная Роз не могла остаться безучастной к судьбе рабов, принадлежавших ее отцу. В раннем детстве за ней ухаживала женщина по имени Марион, – став императрицей, она дала своей няне свободу. Все семейство Таше де ла Пажери обитало в прямом смысле над местом работы рабов. Роз вряд ли помнила отдельный деревянный дом, где прошли первые три года ее жизни. В 1766 году дом полностью разрушило ураганом, который принес поместью столь значительную финансовую убыль, что родители не смогли позволить себе отстроить дом заново и переселились на второй этаж кирпичного здания, где тростник перерабатывался на сахар. На первом этаже стояли кипятильные чаны. На Антильских островах на плантации сахарного тростника, особенно в сезон урожая, рабы ночами стояли у чанов, а днем работали на полях. Во время тяжелых ночных смен – veillées[6] – с изможденными рабочими часто происходили несчастные случаи: барабан пресса мог лишить их конечностей, или они могли упасть в чан.
В соответствии с французским королевским ордонансом от 1685 года под названием «Черный кодекс» 11 000 белых людей на острове Мартиника управляли 83 000 рабов и 5000 номинально свободных людей, мужчин и женщин, среди которых были чернокожие и полукровки с плантации семьи Таше де ла Пажери. Хотя формально кодекс налагал ограничения на пытки, разделение матерей с детьми и произвольные казни чернокожих, дух закона позволял белым избежать наказания за его нарушение. В частности, в 1806 году мать Роз обвинила рабыню-служанку по имени Эмили в том, что та хотела ее отравить. Мадам Таше де ла Пажери отдала Эмили под суд. Допрос длился один день, двумя днями спустя был вынесен обвинительный приговор. За отравление белого господина следовала казнь путем сожжения. На другой же день приговор привели в исполнение.
«Черный кодекс» также регламентировал одежду рабов. Много лет сословные законы в самой Франции диктовали, кому что следует носить, использование тканей подчинялось жесткой иерархии, во главе которой стоял король, ступенькой ниже – аристократия, люди свободных профессий находились посередине, а в самом низу находились крестьяне. В 1685 году специально для французских колоний снизу была добавлена еще одна ступенька. Владельцы плантаций обязывались снабдить каждого из своих невольников двумя комплектами одежды из самого грубого льняного или хлопчатобумажного полотна или toile (холста) или же четырьмя aunes[7] таковой материи. Такого количества ткани едва хватало на пошив двух пар безрукавной одежды длиной до колен.
Сословный эдикт «Черного кодекса», принятого в 1685 году, относился к рабам, привозимым из Африки. Однако несколько десятилетий спустя межрасовая ситуация на островах стала сложнее, – вот и Жозефина об этом узнала от Марион и Евфимии, рабынь-служанок. Изнасилования чернокожих женщин сделали свое злое дело, невзначай образовав промежуточное звено между черным и белым населением. На фоне изменения демографической ситуации 4 июня 1720 года – за шесть лет до того, как дед Жозефины поселился на Мартинике, французское правительство приняло специальный сословный эдикт. Как и «Черный кодекс», эдикт 1720 года предписывал рабам носить самые грубые хлопчатобумажные ткани. Вдобавок к существующим категориям «негры, мулаты и туземцы [карибские индейцы]» добавилась категория «мулаты и освобожденные или рожденные свободными [карибские] индейцы или негры». Подпадающим под эту категорию дозволялась старая одежда хозяев и шитые серебром ливреи домашней прислуги, но запрещалось носить золото, драгоценные камни, шелк, ленты и кружево.
Только тридцать четыре года спустя был оглашен еще один сословный эдикт. Он отражал растущие опасения белого населения и их чаяния по поводу того, как одежда определяет расовую принадлежность носящего ее. К 1754 году некоторые жители Антильских островов, будучи смешанных кровей, оказались очень светлокожими, а также свободными и имеющими профессию. Чем сильнее размывались расовые границы, тем сильнее белые поселенцы стремились укрепить их при помощи выбора одежды. Эдикт 1754 года выделял три категории небелых жителей согласно этому критерию: невольников, работавших в поле или в саду, домашнюю прислугу и свободное население смешанных кровей. Каждой категории предписывалось к ношению разное качество хлопчатобумажных тканей. Хотя эдикт по-прежнему не рекомендовал людям смешанных кровей носить золото, драгоценные камни, шелка, кружево и ленты, делать это допускалось, если все вышеперечисленное «было невысокой ценности».
Сословные законы вовсе не носили только рекомендательный характер: их несоблюдение каралось со всей строгостью. Освобожденный человек мог снова потерять свою свободу, вздумай он надеть что-то из запрещенного, а тем, кто работал в поле, грозила тюрьма. Жозефина росла, наблюдая и причины, и следствия эдикта 1754 года. Она знала по опыту, насколько страшным может быть закон о роскоши, а также как его можно творчески обойти.
Указ о роскоши 1754 года отражал то, как цветные женщины выступали против ограничений указа о роскоши 1720 года. Ребенком она каждый день видела, как разительно отличается одежда рабов с плантации от того, что носили домашние рабы. Женщины вроде Марион, которая ее растила, или Евфимии, в сопровождении которой приехала на континент, восставали против сословных ограничений. Разница в качестве и расцветке хлопка, на которую мы бы едва обратили внимание, для них имела колоссальное значение: грубые безрукавные одежды до колена или струящиеся длинные присборенные юбки, блузы и жакеты; дешевые gros guingas[8] или gros indien[9] в сравнении с тканью лучшего качества Morlaix; тяжелые, грубые небеленые ткани против тонких в синюю и белую полоску, простые в сравнении с двухцветными или трехцветными платками в мадрасскую клетку. Выходные и праздничные дни служили поводом для того, чтобы надеть самое лучшее. Видный специалист по антильским колониям Франции Фредерик Режан называет это «одежным соревнованием».
Когда Жозефина выезжала в город, где прогуливалась по рынкам и вдоль доков, ей доводилось видеть самые смелые стилевые решения. Там она встречала женщин из третьей категории, обозначенной эдиктом 1754 года: цветных, но с очень светлой кожей свободных женщин, которые осмелились изобрести совсем новый стиль. С технической точки зрения изобретение не противоречило сословному эдикту 1754 года, потому что одежда шилась из хлопка. Одежда, придуманная женщинами, уклонялась от его соблюдения тем, что, не будучи трехчастным платьем, которое носили привилегированные сословия, не была и скромным комплектом юбка-блуза. Нет, это было цельное платье под названием голé (gole, иногда gaulle). Голе, прямого от плеч до щиколотки силуэта, значительно потеснило облегающий верх и юбку-колокол, традиционно носимые женщинами, однако сохранило тесные рукава лифа. Шилось оно из тонкого, просвечивающего хлопка и требовало непременного ношения сорочки-комбинации. Эта сорочка обычно была белого цвета, но иногда нежно-голубого, розового или персикового. Белое полупрозрачное платье, надетое на сорочку пастельных тонов, приобретало нежный оттенок. Для пущей скромности голе носились с большими кипенно-белыми хлопчатобумажными платками, которые складывались по диагонали, оборачивались вокруг горла, а концы либо заправлялись внутрь, либо завязывались.
Каждая деталь такого ансамбля балансировала на грани сословных ограничений, находилась замена кружевам, дорогостоящей вышивке и passementerie[10]. Манжеты, например, украшались вышивкой хлопчатобумажной нитью – белой по белому, почти, но не полностью, как кружево, покрывавшей их. Роскошные хлопчатобумажные банты, узкие и широкие, заменяли шелковые ленты. Хотя золото и серебро носить запрещалось, небольшие «малоценные» украшения не привлекали внимания блюстителей закона.
В рамках сословных эдиктов, предписывавших носить хлопок, цветные женщины Антильских островов кардинально изменили моду. Столетия сословных ограничений, навязанных Европой, ранжировали одежду согласно ценности тканей, но женщины, окружавшие Жозефину с детства, выработали собственную модную экологию, от них не зависевшую. Более того – стиль Антильских островов, на которых не было гильдий, научил ее считать, что придумывать фасоны и шить может кто угодно. Предприимчивые портные, многие из которых не были белыми, могли экспериментировать, не опасаясь санкций гильдии. Жозефина видела, что элегантности можно достичь при помощи одного лишь творческого дизайна.
В модной экологии островов доминировали гордые женщины смешанных кровей, со светлой кожей, одетые в платья голе. В сопровождении поклонников или болтая друг с другом, пока их собственные слуги держали у них над головами яркие зонтики от солнца, они уверенно лавировали в толпе женщин, одетых в блузки и юбки из толстого прочного хлопка и в куда более практичных головных и шейных платках в красную или синюю клетку, вероятно, пропитанных по́том вследствие тяжелой работы. Самые элегантные женщины Антильских островов, в тюрбанах из белых платков, украшенных огромными асимметричными бантами, и с шеей, укутанной тонким платком – fichu[11], выгодно отличались подвижностью от дам, одетых в громоздкие туалеты по континентальной моде.
Откуда известно, что видела Жозефина? К счастью для нас, художник, написавший множество небольших картин на ближайшем острове Карибского архипелага, уделял особенное внимание одежде женщин. Агостино Бруниас прибыл на Доминику, уютно расположившуюся между принадлежавшими Франции Гваделупой и Мартиникой, в промежутке между 1764 и 1770 годами. Когда он прибыл на Доминику, она находилась под британским владычеством всего лишь с 1763 года – года рождения Жозефины. Сословные законы, следование которым наблюдал Бруниас, были еще французскими. Бруниас тщательно выписывал детали вроде качества хлопчатобумажных тканей и аксессуаров, причем в соответствии с цветом кожи тех, кто их носил, – будто иллюстрировал французские сословные эдикты. Его картины демонстрируют нам в точности тот стиль, который окружал Жозефину до шестнадцатилетия.
Какими бы удобными и удивительно красивыми ни казались Жозефине белые хлопчатобумажные платья голе, ей, дочке белых на Мартинике, не дозволялось носить их вне дома или надевать по официальным поводам. Женщины Антильских островов знали, что во Франции белой женщине немыслимо будет появиться на публике одетой в голе. Иногда в портовых городах вроде Нанта, Лориана или Бордо, где массово проживали семьи, занимавшиеся трансатлантической торговлей, кое-кто из женщин все же появлялся на улицах в подобных платьях. Однако надеть голе было серьезной модной faux pas[12]. Оно означало креолку, а значит – ступеньку вниз по социальной лестнице. В материковой Франции «креолами» звались все, кто родился в колониях.
Семейство Таше де ла Пажери всеми силами стремилось избегнуть «креольского» статуса. Они были из мелких дворян, а по меркам французской аристократии проживание на Мартинике делало их статус еще менее значительным. Самая честолюбивая и предприимчивая из семейства, сестра отца Дезире де Реноден, сбежала с Антильских островов и открыто поселилась с любовником из высшей знати: Франсуа де Богарне, маркизом де ла Ферт-Богарне[13]. Хотя любовник был к ней искренне привязан и в итоге много позже, в 1779-м, когда его супруга покинула мир, женился на Дезире, до этого времени она не обзавелась законным статусом. Чтобы упрочить собственное положение внутри семейства, она объявила, что одна из трех дочерей брата, проживающих на Мартинике, должна выйти замуж за наследника ее любовника. Неважно, какая именно из племянниц. «Нам нужна одна из твоих дочерей».
Сначала была выбрана средняя дочь семейства Таше де ла Пажери, потому что ей было тринадцать, однако вскоре она умерла от болезни. Потом младшая, но по зрелом размышлении мсье и мадам Таше де ла Пажери решили, что одиннадцать лет – это рановато. Оставалась Роз, которой тогда было пятнадцать. «Если бы только, – вздыхали в семье, прикидывая, что и как, – наша девочка родилась с бело-розовой фарфоровой кожей, классическими чертами лица и мягкими, гладкими локонами». По меркам XVIII века она не считалась хорошенькой: тонкие, острые черты, тусклая кожа, плохие зубы и густые темные волосы. Тем не менее для нужной цели годилась.
Условия брака были обговорены. Роз отплывала во Францию со служанкой Евфимией. Она вышла замуж за виконта Александра де Богарне в декабре 1779 года и стала именоваться Роз, виконтесса де Богарне. Новоиспеченные свекры решили, что девушка покорна и послушна, однако ей предстояло набраться лоска. То немногое, чему научили ее монахини на Мартинике, по парижским стандартам считалось провинциальным. Ее муж полагал, что с этим можно что-то сделать. «Она может показаться не такой хорошенькой, как ожидалось», – писал он отцу.
Семейству Богарне тоже приходилось поволноваться из-за своего положения в обществе. Их статус был немногим выше, чем у Таше де ла Пажери: совсем недавно Богарне являлись торговцами или законниками. Однако согласно тщательно откалиброванной шкале конкуренции в среде французской знати континентальный маркиз стоял выше колониального помещика. В 1786 году Александр де Богарне подал прошение быть представленным королевскому двору в Версале для того лишь, чтобы какой-то блюститель этикета, передавая вердикт придворного специалиста по генеалогии, произнес чрезвычайно унизительное: «Монсеньор де Богарне не заслуживает подобной чести». Одна из ветвей семьи обвинялась в «узурпации» титула – в 1667 году.
Поэтому мадам де Реноден в срочном порядке отправилась в Париж делать покупки. От Роз требовалось выглядеть благородно – настолько, насколько позволяли сословные эдикты. Так что мадам де Реноден была не намерена рисковать. Если с тщательностью подойти к покупкам в правильных парижских модных лавках, ее племянница сможет оправдать возложенные ожидания. У мадам де Реноден было 20 000 ливров на приданое невесты, в которое входили одежда, постельное и столовое белье, чтобы подготовить девушку к замужеству. Доказательства статусности играли столь важную роль в договорных браках, что эти деньги были максимумом из того, что семейству Таше де ла Пажери пришлось заплатить вперед в качестве приданого дочери, остальное уклончиво пообещали прислать позже. В сравнении с 400 000 ливров, уплаченных Марией-Терезией Австрийской в качестве королевского приданого дочери, Марии-Антуанетты, 20 000 кажутся смешной суммой. Однако в сопоставлении с годовым заработком квалифицированной работающей женщины (270 ливров), безусловно, достойно аристократки.
Принципы превыше всего. Тетка и племянница смотрели в окно экипажа, ища среди кованых вывесок название лавочки, которая значилась в списке, или изображение, указывающее на нужного корсетного мастера. Когда экипаж остановился, они выбрались наружу и потратили немного времени, разглядывая через небольшие витражные окна, расположенные по обе стороны узкой резной деревянной двери, несколько образчиков работы корсетного мастера. Затем вошли в полутемное пространство лавки. На прилавках ничего не было видно, потому что готовые изделия отсутствовали: все делалось на заказ по указаниям самого мастера, который здесь заправлял. Он дорос до нынешнего положения, годами обучаясь каждому уровню мастерства: от ученика до компаньона (подмастерья) и, наконец, мэтра (мастера). Теперь настала его очередь раздавать указания, и он приветствовал заказчиц в своей вотчине поклоном, попутно прикидывая, какие ткани предлагать дамам подобного статуса. С трех сторон стояли деревянные прилавки, за которыми помощники мэтра любезно, но не услужливо кланялись дамам. Даже самый неопытный из них мог, подобно хозяину, безошибочно определить статус посетительниц по тому, как они были одеты, а эти две дамы точно не заслуживали подобострастия.
Однако любая дама со статусом должна была обзавестись той или иной разновидностью жесткого конического нижнего белья, которое шилось в этой мастерской. Женщина, обладай она хоть малейшей толикой респектабельности, и помыслить не могла, чтобы принять гостей, не говоря уже о том, чтобы выйти на улицу, не будучи зашнурованной в corps. Французское слово corps переводится как «тело», что намекает на замену реального тела. (По-английски предмет одежды сперва назывался stays, а веком позже – corset.) Корсет и впрямь служил «второй кожей», оболочкой, в которую обществом предписывалось прятать женское тело.
Несмотря на то что в мастерской изготавливались деликатные предметы женской одежды, и хозяин, и подчиненные его были мужчинами. Мужчины издавна заправляли ремесленными гильдиями, среди которых гильдия портных имела большой вес. С 1268 года, когда гильдии начали регулироваться документом под названием Établissements des métiers du Paris, или попросту Livre des métiers – «Книгой ремесел города Парижа», гильдии сформировали структуру всей рабочей силы в королевстве – как французской, так и любой другой европейской монархии. В среде почти ста парижских ремесел опытный изготовитель корсетов входил в число влиятельных фигур. В Париже XVIII столетия он был среди 30–40 тысяч мэтров, которые вкупе с учениками и подмастерьями составляли около 100 тысяч человек из совокупного населения в 600–650 тысяч. Мастера задавали строгие стандарты качества – куда выше, чем члены гильдии портных. Так что, когда мастер подошел к мадам де Реноден и ее племяннице, он, безусловно, отнесся к ним с почтением, каковое ремесленник должен выказывать благородным дамам. Он ничуть не сомневался в том, на что способно его мастерство, знание и искусство тех, кто на него работает. Он точно знал, как делаются настоящие парижские корсеты.
Сначала с клиентки скрупулезно снимаются мерки. Хороший корсет должен идеально повторять контуры фигуры, чтобы грамотно сформировать красивую осанку. Тело Роз не было идеальным – длинным, худым и прямым, но, с другой стороны, любое тело представляло собой непростую задачу для мастера по пошиву корсетов. Это его работа – превратить природные данные в элегантное совершенство. После того как мерки были сняты и обговорено качество льняного холста, мадам де Реноден и едва оперившаяся виконтесса де Богарне покинули лавку. В мастерской, располагавшейся непосредственно под торговым залом, тут же приступили к изготовлению корсета. Мастер вставлял полоски китового уса между прямыми рядами стежков, чтобы добавить жесткости изделию. Крошечные отверстия вдоль краев на спине были обрамлены крепкими стежками, способными выдержать натяжение: горничная тянула за шнурки для придания той самой культовой конической формы. На каждом этапе качество работы проверялось на соответствие стандартам гильдии корсетных мастеров, равно как и окончательным указаниям мастера. Когда изделие будет готово, самый младший из учеников отнесет его в дом Богарне. Поскольку дамы Богарне не принадлежали к высшей знати и возможность заполучить их в клиентки вряд ли принесет пользу репутации мастерской, их обяжут оплатить счет.
Тем временем предстояло посетить еще много других мест. Новобрачная и представить себе не могла такого разнообразия или качества. Жизнь на Мартинике ее к такому не готовила. Каждая из гильдий доводила производимый продукт до совершенства. Вместе взятые, швейные гильдии Парижа формировали систему его модной торговли, а браки «между своими» и общее соседство укрепляли ее. Начать хотя бы с самого верха алфавитного списка профессий: сапожники (bottiers) превращали кожу в крепкую обувь с высоким голенищем. И их не стоило путать с башмачниками (cordonnniers), навыки и умения которых значительно отличались от этих первых: они превращали кожу и ткань в более изящную обувь, закрывавшую лишь ступню. И далее по списку: басонщики[14], пуговичники, чистильщики одежды и обуви, дамские портные, торговцы сукном, красильщики, вышивальщицы, торговцы модной одеждой, перьевщики, меховщики, изготовители газа, поясные мастера, перчаточники, парикмахеры, шляпники, чулочники, галантерейщики, кожевенные мастера (не шившие обувь), торговцы льном, торговцы шелком и бархатом, булавочники, парфюмеры, мастера по пошиву сумочек, изготовители лент, перекупщики, скорняки, изготовители женских чепцов, мыловары, портные и постижеры[15]. В свой черед, мадам де Реноден и новобрачная намеревались нанести визит к каждому из них. Ставки у дамского портного были высоки, ведь правильно выбрать шелк – наиважнейшая задача.
Без сомнения, до замужества Роз мечтала о французском шелке. Самые роскошные платья на Мартинике шились из французского шелкового броката[16]. Шелковое платье, подчеркивающее талию, превращало тебя в даму. Это подтверждали все твои чувства. Шелк сверкал: особенно впечатляюще он поблескивал в свете свечей. Такой гладкий на ощупь, он был крепким, и можно было нащупать вытканные цветы из длинных тонких нитей, выступавших поверх полотна. Летом в нем было жарко, но для того, чтобы носить тяжести и бегать с поручениями, имелись слуги. Бывало, оно слегка попахивало потом – ведь его носили годами, а стирать было нельзя, лишь легонько промокать очищающим раствором. Однако служанки стирали льняные сорочки так часто, что запах чистого нательного белья перебивал все прочие. И если ели что-то особенно вкусное, шелк напоминал о том, чтобы делать это изящно.
Шелк стоил своих денег. Мадам де Реноден искала ткань такого качества, чтобы Роз смогла носить его до конца своих дней и передать наследнице. Когда через десяток-другой лет мода, безусловно, изменится, изделие из шелка такого качества вполне можно чуточку перешить. Однако не все шелковые ткани были одинакового качества. Как и французские аристократы, стоимость шелка широко варьировалась. Шитый золотом шелковый брокат стоил больше шелков с цветочным узором. Когда в 1779 году будущая Жозефина, императрица Французская, вошла в лавку дамского портного, он мгновенно оценил ее статус и кивнул своим помощникам за такими же, как и в предыдущей лавке, деревянными прилавками – развернуть лишь те ткани, какие полагались новоиспеченной виконтессе.
В каждой лавке, куда она заходила, попадались недоступные для Роз ткани и прочие материалы, хотя она была супругой аристократа с материка. В Париже юной Жозефине, выросшей среди низшей аристократии, пришлось столкнуться с сословными ограничениями. Без сомнения, она была разочарована тем, что, являясь элитой на Мартинике, во Франции и приблизиться не могла к вершинам сословной системы.
Не для простой виконтессы по-настоящему великолепные шелка, которые делались во втором по величине городе Франции, Лионе. Поблескивающая золотная канитель, великолепный орнамент «арабески» и сложные цветовые комбинации – все это предназначалось для верхних эшелонов аристократии, где преобладали графы и графини, герцоги и герцогини и принцы с принцессами, и все с внушительной родословной. Элитные шелка изготавливались в целых двенадцати цветах, а разновидностей канители было шесть, имелись также технически сложные в изготовлении контрастные фактуры, гладкие и в рубчик. Квалифицированные ткачихи, зарабатывавшие на жизнь изготовлением столь великолепных тканей, за всю эту самую жизнь не могли заработать на самую простую юбку, пошитую из самого роскошного из своих изделий.
Точно так же опытный дамский портной не удосужился упомянуть при мадам де Реноден и виконтессе де Богарне о самых роскошных вышивках гильдии золотошвеек. Вышивках, в которых применялись золотые или серебряные нити, иногда в сочетании с жемчугом и каменьями. Дамы уровня виконтессы могли довольствоваться чудесной, вполне реалистичной вышивкой натуральным шелком. На платье, которое сошьет портной, появится орнамент из пальметт[17], распустятся листочки, расцветут цветы с пестиками, тычинками в обрамлении лепестков.
Также портной проницательно не стал распространяться по части отделки платья тем, что называется труднопереводимым французским словом passementerie: тканая, плетеная, вязаная, узелковая, витая, спиралевидная, обвитая драгоценной проволокой, с кисточками и перевитая отделка. Зачем впустую тратить свое время, вдобавок проявлять излишнюю снисходительность, упоминая, что для одного-единственного платья для официальных приемов при дворе могло потребоваться три с половиной aunes (около 400 см) тесьмы, расшитой золотыми и серебряными нитями по цене сто ливров за локоть (aune), три локтя серебряной бахромы, горный хрусталь, ленты, пять с половиной локтей ленты, расшитой стеклярусом, золотые кисти, девять с половиной локтей кружев, серебряная бахрома и кисти и три локтя отделочной ткани в золотой горошек. Стоила такая роскошь – только passementerie, без учета шелка – 1400 ливров, плюс 110 ливров за относительно дешевый труд: за это можно было купить десять платьев для кого-нибудь вроде Роз де Богарне.
Портной мог добавить, что горловину и рукава платья можно скромно отделать кружевом, при условии, что у дам не окажется своего, возможно, доставшегося по наследству от предыдущих поколений. Хотя кружево выглядело необходимой частью платья, оно пришивалось не намертво; легонько, на живую нитку, чтобы его потом легче было снять и осторожно постирать. К вящему ужасу мастеров гильдий, изготовление кружев регулировалось не так, как их достопочтенные ремесла. Великолепное кружево, сплетенное из льняных нитей с микроскопической точностью барельефа, производилось во Франции чуть больше столетия. Кольбер, выдающийся министр финансов Людовика XIV, устал от того, что французские деньги утекали в Италию ради покупки лучшего кружева, производимого там. В 1665 году под эгидой французской короны он создал собственное производство. Это не сулило авторитету средневековых гильдий ничего хорошего, однако те, кто знал толк в моде, сходились во мнении, что нежные и трепетные французские кружева имеют собственный неповторимый стиль.
Мадам де Реноден и сомнительная виконтесса де Богарне могли лишь мечтать о творениях лучших парижских мужских и дамских портных, вышивальщиц и ювелиров: легендарное придворное платье habit a lá française[18] для мужчин и robe a lá française[19] для женщин. Если бы им повезло или они исхитрились быть принятыми в домах тех, кому по праву рождения выпало быть представленными при дворе, вероятно, они бы увидели на стенах портреты, увековечивающие эту роскошь на всю жизнь. Аристократия со всей Европы заказывала придворные платья у лучших парижских портных, чтобы предстать в Версале во всем блеске. Гильдии придумывали и шили юбки метра по три в диаметре, которые держались на плетеном каркасе или на металлическом остове под названием pannier[20]. По слухам, некоторые из них не проходили в двери версальского дворца, заставляя высшую знать Европы пробираться внутрь бочком. Треугольный стомак[21] их трехчастного платья был расшит драгоценными камнями. Водопады кружев низвергались с горловины и с рукавов, а порой ниспадали с лифов и юбок.
И Таше де ла Пажери, и Богарне с болью осознавали, что им непозволительно носить такие платья. Казалось, сословные законы правили Европой с незапамятных времен, поскольку некоторые из них относились аж к XIV столетию. В 1337 году английская корона провозгласила: лишь особы королевской крови, высшее духовенство, графы, бароны, рыцари и леди имеют право носить меха. В 1463 году английские законы предписывали: «Всякий, чей статус ниже статуса лорда, не имеет права носить сукна или шелка цвета пурпур». В 1533-м Акт искоренения излишеств в одежде предписывал пунцовый, багряный и голубой шелковый бархат для герцогов, маркизов и графов. Во Франции XVII века особенно кучно пошли эдикты, ужесточающие права на применение золотых и серебряных нитей: в 1601, 1606, 1613, 1620, 1634, 1665, 1677 и 1680-м.
Стоит ли говорить, что семейства вроде Таше де ла Пажери и Богарне всеми силами старались обойти законы настолько, насколько это возможно, чтобы не попасться. Однако в общем и целом сословные законы соблюдались просто потому, что люди не могли себе позволить их нарушать. В то время как аристократы фанатично и ревностно охраняли внутреннюю иерархию, разброс годового дохода был весьма велик, от 10 000 ливров до более 100 000, как класс аристократия вела иную жизнь, нежели прочие подданные королевства. Работающие бедняки, совершенно точно составлявшие большинство, зарабатывали каких-то 100 ливров в год. Оценки разнятся, однако историками подсчитано, что в 1789 году количество жителей Франции, имеющих тот или иной титул, составляло от 0,5 до 1 % от населения, в те годы приблизительно составлявшего 23 миллиона человек, и лишь 5 % из этих титулов уходили корнями в эпоху феодализма: то есть, скажем, у 1 из 150. Духовенство и светская аристократия Франции, называемые первым и вторым сословием, не платили налогов – спасибо тому, что открытым текстом называлось «привилегиями» (хотя все представители третьего сословия тоже боролись за освобождение от налогов, и порой успешно), – и управляли правительством, армией и церковью, имея неограниченную власть, что и было зашифровано в их одежде.
Костюмы знати придавали их телам неземной, фантастический облик. Особенно ярко это проявлялось у коронованных особ. Мария-Антуанетта, правящая королева, имела в своем распоряжении колоссальный бюджет. В 1783 году на ее туалеты было выделено 120 000 ливров. В 1785-м она потратила 258 002 ливра, что более чем в два раза превысило назначенную сумму. Монарший блеск оправдывал обновление гардероба Марии-Антуанетты тридцатью шестью предметами каждые три месяца: двенадцатью парадными платьями, двенадцатью robe à la française и двенадцатью нарядами для менее официальных церемоний.
Про то, какие чудеса творили платья с монаршим телом, существует сказка. В 1694 году великий французский собиратель фольклора Шарль Перро опубликовал Peau d’âne («Ослиную шкуру»), историю о том, как король пожелал жениться на собственной дочери. Принцесса, желая освободиться от притязаний, сперва потребовала три платья небесной красоты, похожие на небо, солнце и луну. К ее ужасу, портные отца справились с этой задачей. (В финале принцесса все-таки избегает инцеста.)
Когда Роз, виконтессе де Богарне, выпало стать императрицей Жозефиной Французской, она обзавелась-таки сказочным гардеробом. В 1779 году, когда она все еще была шестнадцатилетней невестой, поездка в Париж помогла ей ощутить себя как минимум на ступеньку выше. Смотрясь в зеркало, она могла видеть фундаментальное отличие парижского после от до на Мартинике. Разница была и в одежде, и в том, как она изменяла ее тело. Жозефина обнаружила, что стиль – это не просто вопрос внешней эстетики и того, как мастерство изменяет ткани и фурнитуру, и даже не того, как один человек может варьировать те или иные элементы, чтобы его образ сделался гармоничнее или заметнее. Стиль, поняла она, еще и о социальном авторитете. Если на Мартинике она принимала свой статус как должное, то в Париже узнала, как одежда служит основанием ставить одних людей выше других.
Каждый ритуал утреннего туалета приучал ее тело к аристократической осанке. Горничные повязывали нижние юбки вокруг талии поверх тонкой льняной сорочки, по особым дням к ним добавлялся каркас панье. Когда ее тело стянул первый парижский корсет, она, должно быть, почувствовала, что едва может дышать, не говоря уже о том, чтобы поворачиваться или нагибаться, но понимала: нужно хранить ту спокойную, горделивую манеру держать себя, каковая подобает ее новому статусу – и новым платьям. Как только юбку водворяли на место, требовалось стоять очень прямо, пока к корсету крепился треугольный стомак – иначе уколешься острой булавкой. Множество булавок, с головкой и без, скрепляли основную часть и края корсажа платья. Стомак был подогнан к телу так тщательно, что сидел как влитой. Мельчайшие детали были тщательно выкроены и пришиты. Три части одного платья – корсаж, юбка и стомак – казались единым целым, так ладно они были подогнаны.
Наконец-то она производила впечатление, на которое рассчитывали ее родные. Платье превращало ее в глазах всего мира во французскую аристократку. Тут-то она и осознала, насколько сильно меняется самоощущение в зависимости от того, что на тебе надето.