Стиль может быть поверхностным, а может выражать внутренние убеждения. Он может начинаться как проявление индивидуальности, а заканчиваться как всеобщая надежда. Понятные и чистые принципы модной одежды Жюльетт Рекамье поразили воображение всей Европы и сделали ее звездой международного масштаба. Круг знаменитых людей, все больше выступавших против власти Наполеона, использовал ее образ в качестве своего символа. В разгар их славы и известности их политических взглядов стиль Жюльетт также служил формой самоутверждения для нее самой, для окружающих ее интеллектуалок и для ее самой лучшей подруги, величайшей защитницы прав женщин своего поколения. Революционный стиль равноправия женщин всегда был тайной, скрытой от посторонних глаз.
Салон Жюльетт объединял самых стойких сторонников революционных принципов. Для этих либералов революция достигла своего апогея в момент провозглашения Декларации прав человека и гражданина, разработки конституции и выборов представителей. Они считали Террор перерывом в революции, а не оспариванием ее ценностей. После краткого периода надежд на то, что Наполеон укрепит идеалы революции, завсегдатаи салона Жюльетт признали свою ошибку и стали высказывать оппозиционные взгляды. Они по-прежнему были привержены всеобщим правам человека и конституционному, выборному правительству. Их сопротивление еще больше сблизило их политически и эмоционально.
Салон Жюльетт не исключал представителей других политических взглядов. В нем участвовали даже Эжен де Богарне и министры Наполеона. Наполеон раздраженно воскликнул: «С каких это пор мой кабинет собирается у мадам Рекамье?» Однако истинно верующими были либералы. Рене де Шатобриан писал: «Мадам Рекамье собрала в своем доме в Париже самых выдающихся представителей оппозиционных партий и мыслителей, которые не полностью поддались Наполеону». Шатобриан и Бенжамен Констан в своих мемуарах охотно указывали на то, что брат Наполеона Люсьен был влюблен в Жюльетт. И ехидно злословили: мол, по крайней мере, это единственное наступление Наполеона, которое было отбито. Они цитировали письмо Люсьена к Жюльетт, которым она поделилась с ними, чтобы продемонстрировать свою победу над ним.
Я покорен! Я не мог вдоволь налюбоваться вашими чертами, тем, как вы говорите, как молчите, вашими жестами и тем выражением лица, которое становится еще прекраснее из-за вашего милого безразличия, ибо вы умеете придать безразличию очарование, я это видел, вашей походкой, которая так же проста и безыскусственна, как и ваше платье. При каждом вашем движении на каждой складке вашего платья, казалось, распускаются цветы.
Мужчины из круга салона Жюльетт, такие как Шатобриан и Констан, писали политические трактаты. Констан принимал активное участие в разработке Конституции III года, которая учредила Директорию, а также в защите Директории от попыток государственных переворотов, которые исходили как от левых, так и от правых. Когда в результате переворота 18 Брюмера Наполеон сверг правительство, он назначил Констана на пост в правительственном органе под названием Трибунат, неохотно подчиняясь принципам вхождения в правительство людей разных воззрений.
Французская революция не поощряла женщин к участию в политической жизни. Как только революционеры непреднамеренно открыли дверь к гражданской принадлежности женщин, логически вытекающую из Декларации прав человека и гражданина 1789 года, они тут же ее захлопнули. Слишком поздно. 15 сентября 1791 года Олимпия де Гуж опубликовала свою вдохновенную Декларацию прав женщины[39], в которой постатейно разъяснялось, как именно первоначальная Декларация должна применяться к женщинам. В то же время, 10, 11 и 19 сентября 1791 года, Талейран выступил перед правительством Национального собрания с пространным Отчетом о государственном образовании, в котором объяснил, что, поскольку мужчины и женщины от природы разные, у них разные естественные права. Он утверждал, что женщины анатомически предназначены для роли дочери, жены и матери. Только мужчины могут быть активными гражданами. Женщины должны смириться со статусом пассивных граждан. Женщины, естественно, менее интеллектуальны и склонны к творчеству, чем мужчины.
Великий английский политический теоретик Мэри Уолстонкрафт в 1792 году обратилась непосредственно к Талейрану посредством работы «В защиту прав женщин». Она утверждала, что женщины действительно отличаются от мужчин, но морально и интеллектуально они равны мужчинам. Возможно, женщины от природы не приспособлены к активной политической деятельности, но они от природы способны к интеллектуальному самовыражению. Ряд француженок публично заняли позиции, сходные с позицией Уолстонкрафт, в частности Констанс Пипле[40] в своей поэме «Послание к женщинам» в 1797-м и Альбертина Клеман-Эмери, которая писала статьи в защиту женского достоинства для «Журнала о дамах и моде» и в 1801 году, когда был предложен закон, запрещающий обучение женщин чтению, выступила в печати с резкими возражениями.
К 1795 году стало ясно, что новые революционные политические права французских граждан не будут распространяться на citoyennes, и это различие в английском языке было замаскировано гендерно нейтральным термином citizen[41]. В строго политическом смысле битва за права женщин была проиграна еще тогда, когда принятая Директорией в 1795 году Конституция исключила женщин из числа полноправных граждан. Конституция закрепляла за мужчинами право голосовать, владеть собственностью без каких-либо ограничений и принимать основные решения, касающиеся их жизни и детей. Женщины по закону оставались зависимыми от мужчин.
Долгое время равные права женщин не признавались и художественными институтами. В 1790 году в знак протеста против Королевской академии была основана Коммуна искусства, в которой каждым пятым участником была женщина. В 1793 году на смену Коммуне пришло Народное и республиканское общество искусств (Société Populaire et Républicaine des Arts), которое проголосовало за исключение женщин. Когда в 1795 году правительство основало организацию под названием Институт, призванную руководить французскими искусствами и литературой, женщины снова были исключены. Отныне только мужчинам будет позволено устанавливать стандарты в таких престижных областях, как живопись, скульптура, архитектура и серьезная литература.
Тем не менее во время восхождения Жюльетт к званию законодательницы мод женщины прилагали больше усилий, чем когда-либо, чтобы оставить свой след в сужающейся сфере культуры, оставшейся им в наследство. Они надеялись, что все еще смогут проявить себя в других видах искусства, таких как романы, портреты и мода, независимо от того, одобрит ли их Институт. Например, женщина по имени Фортюне Брике составила руководство по истории женской литературы под гордым названием «Исторический, литературный и библиографический словарь француженок и иностранок, натурализованных во Франции», который она опубликовала в 1804 году. В книге представлен и ее гравированный портрет, сделанный в 1801 году, в революционном платье и с прической.
Несмотря на препятствия на своем пути, женщины начали в беспрецедентном количестве готовиться к профессиональной карьере в области искусства. В период правления Директории и Консулата в 1794–1804 годах было обычным делом удивляться тому, что женщины выступали всюду в самых престижных художественных заведениях Парижа, называемых для краткости «Парижским Парнасом»: женщины читали публичные лекции, женщины проводили публичные научные эксперименты, женщины продавали романы, женщины писали пьесы. К примеру, Наполеон писал одному из своих братьев: «Всюду женщины: в театре, в публичных парках, в библиотеках. Только здесь – где же еще-то – они заслуживают быть у руля: следовательно, мужчины теряют голову и способны думать только о женщинах и живут лишь ими и для них. Женщине достаточно провести в Париже всего шесть месяцев, чтобы понять, что ей причитается и что представляет собой ее империя».
Однако, какими бы профессиональными ни были цели, какой бы широкой известностью ни обладали женщины-интеллектуалки, они были вынуждены согласовывать свои новые устремления с традиционными женскими ролями. Даже самые радикально настроенные мужчины требовали, чтобы женщины продолжали вести домашнее хозяйство и посвящали себя тому, чтобы быть матерями, женами и дочерями. Женщины, которые цеплялись за какое-то подобие равных прав, пытались доказать, что они могут соответствовать этим требованиям. Они предлагали двойную идентичность: эмоциональную и интеллектуальную, стильную и сообразительную, домашнюю и профессиональную. Они надеялись, что, если им удастся примирить противоположности, которым их учили, они смогут получить образование, применить свой разум и влиять на политику. Хотя перед законом они не могли быть равными гражданами, они надеялись, что их тем не менее будут уважать в интеллектуальном плане.
Женщины остались с тем, что называется «оружием слабых». Одним из таких средств была одежда. Мода может показаться жалкой формой самоутверждения, но это была форма политики в отношении тела. Если бы она не воспринималась как выражение свободы женщин, ей бы не противостояли так яростно. Британские карикатуристы, например, не стали бы критиковать Французскую революцию, утверждая, что новый стиль одежды раздевал женщин догола. Людям XXI века, возможно, трудно понять, как стиль, в котором сохранились пышные длинные юбки и тонкие ткани, мог что-то изменить для женщин. Но подумайте о том, как революционные платья изменили повседневную жизнь женщин. Если вы всю жизнь носили корсеты, нижние юбки и наряды из шелка, то революционное платье стало для вас чудесным облегчением. Вы внезапно освободились от стеснения, груза и тяжести. Вы почувствовали себя невесомой и подвижной в сравнении с тем, что вам приходилось носить раньше, новый стиль изменил пространственные отношения со своим телом. Сочетание ткани и кроя подарило возможность двигаться свободно. Женщины могли почувствовать свой динамичный потенциал изнутри того, что на них надето. Окружающие могли наблюдать за их движениями со стороны. Революционная мода принесла с собой элементарную индивидуальную и социальную свободу.
Политические последствия этого освобождения объясняют, почему американские женщины восприняли новейшую парижскую моду. Американские женщины, как и француженки, пережили революцию и с энтузиазмом приветствовали то, что казалось им подходящим для своей новой демократии. Слухи распространились быстро, учитывая расстояние. В 1798 году, во время своего возвращения в Париж, уроженка Франции, переселившаяся в штат Делавэр, Габриэль Жозефина Дюпон написала своей американской подруге Маргарет Маниго в Южную Каролину: «Женщины были идеально и очень богато одеты, как правило, в красивые муслиновые платья… А умение красиво задрапироваться – это настоящее искусство».
Некоторые американские мужчины были в восторге. В 1800 году Харрисон Грей Отис, в то время посол США, сообщил своей жене, что увидел женщину в одном из новых платьев и «целых пять минут наслаждался зрелищем ее ног». Некоторые выдающиеся женщины были настроены двояко. В 1800 году Эбигейл Адамс, которая, как известно, сказала своему мужу Джону Адамсу: «Помни о дамах», назвала «новый… стиль одежды» «нарушением всех приличий», поскольку он был разработан «специально для того, чтобы полностью подчеркнуть фигуру». Она, однако, признала, что это раскрывало «роскошь очарования Природы».
В целом «новый стиль» захватил Соединенные Штаты и продержался там дольше всего, спустя годы после того, как Париж вернулся к «клеткам». Еще одна первая леди, Долли Мэдисон, жена президента Джеймса Мэдисона, приобрела одежду в новом стиле в Париже и полюбила ее так сильно, всегда ходила только так, хоть и мода впоследствии сильно изменилась. В 1804 году она продемонстрировала свой революционный корсаж платья на знаменитом портрете кисти Гилберта Стюарта (сейчас находится в коллекции Белого дома). Она носила этот самый «новый стиль» на всех своих портретах вплоть до своей смерти в 1849 году. Перед смертью ее положение значительно ухудшилось, но в ее владении осталось платье «в революционном стиле», правда, из оранжевого бархата (теперь находится в национальном музее Гринсборо, Северная Каролина).
Ни одна женщина в Соединенных Штатах не была так хорошо осведомлена о демократическом потенциале, который открывает новый стиль одежды для самостоятельно прославившейся знаменитости, лучше, чем Элизабет Паттерсон из Балтимора. Подобно Терезе и Жозефине, она была готова к скандалу. Она очень хорошо усвоила их урок, потому что мужчина, за которого она вышла замуж в канун Рождества 1803 года, был не кем иным, как Жеромом Бонапартом, шурином Жозефины. На Элизабет было свадебное платье, которое для Соединенных Штатов все еще оставалось волнующе новым. Гости были возбуждены и поспешили разнести весть о революционном наряде Элизабет. Один из них написал: «Несколько джентльменов, которые видели ее, сказали, что могут положить всю одежду, которая была на ней, в свои жилетные карманы». После свадьбы Элизабет и ее муж Бонапарт отправились в турне как знаменитости: на запад, к Ниагарскому водопаду, и на юг, в Вашингтон, округ Колумбия. Куда бы они ни отправились, их приглашали на ужины и балы, чтобы люди могли поглазеть на наряды Элизабет. (Позже Наполеон заставил своего брата Жерома расторгнуть брак с Элизабет в пользу другого, более выгодного для имперской дипломатии.)
Возможно, поражающее воображение свадебное платье Элизабет Паттерсон сохранилось. В коллекции Института костюма Метрополитен-музея есть платье, которое, несомненно, принадлежало ей и было достаточно особенным для того, чтобы надеть на свадьбу в 1803 году. Теперь понятно, почему люди были потрясены его простотой. Оно действительно кажется легким, как паутинка, по сравнению с нарядами из глазета с металлическими нитями во вкусе старого режима. Тем не менее в этом платье есть что-то особенное. Вышивка из белого хлопка на муслине из Индии выполнена с утонченной элегантностью. Широкая центральная полоса с симметричными абстрактными цветочными мотивами гармонично подчеркивает фигуру, а затем расходится в стороны по подолу, образуя длинный шлейф. Более узкая полоска с похожими мотивами под грудью едва нарушает непрерывную линию. Идеально пропорциональные объемы коротких присборенных рукавов точно уравновешивают высоту всего изделия.
Американские женщины почувствовали важное социальное значение нового стиля. Чтобы носить самые дорогие платья во вкусе старого режима, требовались слуги и время. Нижние и верхние юбки были громоздкими, корсет шнуровался сзади. Прямые булавки, какими части платья прикреплялись друг к другу, тщательно закалывали служанки, пока хозяйка вынуждена была стоять очень прямо – чтобы ненароком не укололи. В то время как революционное платье женщина могла бы надеть сама за минуту, независимо от того, насколько официальным было мероприятие. Через несколько секунд она бы натянула через голову нижнюю сорочку. Еще через несколько секунд облачилась в легкое как перышко цельнокроеное платье. Она посмотрела на отвороты на корсаже и завязала три или четыре бантика, чтоб не развязывались. Собрала ткань по обеим сторонам корсажа на завязки под грудью так, как ей в тот день было удобно, и еще одну – на шее: два маленьких бантика, концы которых были заправлены внутрь. Она подвязала пояс под корсаж и завязала его в соответствии со своим настроением. Voilà! Богатая женщина может стать независимой. Женщина со скромными средствами может стать модной.
Несмотря на то что повседневная одежда обычно страдает от износа, в коллекциях французских музеев есть несколько дешевых платьев из хлопка с веселым принтом, которые носили женщины из рабочего класса. Их узоры и яркие цвета привлекали толпы работающих женщин, не желавших отставать от моды. На смену роскошным муслинам и кашмирским шалям пришли дешевые подделки из прочного хлопка и обычной шерсти. Мода привлекала значительно расширившуюся аудиторию – теперь и в нижней части ценового диапазона.
Даже на самом высоком ценовом сегменте роскоши цены резко упали. Музей Пибоди Эссекс в Салеме, штат Массачусетс, владеет исключительно хорошо задокументированным платьем, которое хранилось в течение нескольких поколений и изначально было сшито для невесты, – платье, сравнимое с платьем Паттерсон. Платье поступило в музей вместе с письмом от будущего жениха, который приобрел для него ткань. Он писал, что белый муслин, купленный им в Индии в 1800 году, был самого высокого качества и подходил для свадьбы. Он обошелся ему в пять долларов за ярд. Потребовалось бы не более семи ярдов. Помня о том, что большую часть стоимости любого предмета одежды составляла ткань, и зная, что даже неквалифицированный американский рабочий тогда зарабатывал около доллара в день, это означает, что самое важное платье в жизни женщины из самого модного материала из возможных по карману большинству американцев. В то время как простой рабочий за всю свою жизнь не смог бы заработать столько, чтобы купить европейский королевский придворный костюм. А революция придала платьям, таким как платье Паттерсон или свадебное платье из музея Пибоди, тот авторитет, которым когда-то обладали придворные костюмы. Никогда больше королевская семья не будет управлять модой.
Более того, техническая простота революционного стиля имела прямые социальные последствия. Сшить цельнокроеное прямое платье с завязками на лифе оказалось настолько просто, что женщинам больше не нужно было полагаться на технические знания профессиональных швей или мастерских гильдии, чтобы приобрести одежду по последнему слову моды. Гильдии были упразднены, и революционные платья из набивного хлопка могли шить женщины, которые их носили, обладая самыми простыми навыками кройки и шитья. (Я говорю это с уверенностью, потому что я несколько лет работала в магазине театральных костюмов. Раскроить и пошить платье с пышной юбкой и собранным из кусочков корсажем требовало от меня нескольких недель работы – правда, я старалась идти наименее тернистым путем, за что мастер гильдии наверняка уволил бы меня. А платье в стиле Французской революции я сварганила бы и за утро.)
Французская революция позволила всем женщинам, кроме самых бедных, думать, что они могут носить одежду того же стиля, что и самые богатые.
Когда какую-то модную одежду носит так много женщин, это не может служить надежным показателем политических взглядов. Также не обязательно, чтобы она служила барометром интеллектуального самоутверждения. Но женщины, которые больше всего хотели представить себя интеллектуалками, одевались в новом стиле, особенно в Париже. Для этих дальновидных женщин мода была символом самоуважения и достоинства.
Защитница прав женщин Констанс Пипле, в частности, использовала портретную живопись, чтобы подчеркнуть революционное значение своей одежды. Хотя сегодня имя Констанс Пипле несколько забыто, тогда она была одной из ведущих поэтесс революционной эпохи, завсегдатаем влиятельных салонов и драматургом. Она – автор пьесы в трех действиях Sapho, tragédie mêlée de chants («Сафо, лирическая трагедия в стихах»), которую написала в 1794 году и посвятила великой поэтессе Древней Греции. (Смена имени не особенно помогает следить за ее достижениями – после второго замужества в 1803 году она стала принцессой де Сальм.) Констанс Пипле в своем вдохновляющем «Послании к женщинам» 1797 года выступила в защиту целой когорты женщин, стремящихся заняться искусством. Она предупредила:
Но тысячи людей уже осуждают наше мужество.
Они шокированы. Они перешептываются, они встревожены, они кричат, что отберут у нас перо и кисть.
После развода в 1799 году она напишет «О разводе»: послание от матери к дочери с советами. Она была среди тех мыслительниц, которые пытались примириться с конфликтами между традиционной женственностью и равноправием. В 1799 году, сообщая о «Положении женщин в республике», она признала, что женщины являются зависимыми «физическими существами», но в то же время утверждала, что женщины также являются «моральными существами», которые должны быть «по сути свободными». Это противоречие между физическим и моральным состоянием женщин, сетовала она, отягощает их «постоянными противоречиями».
По крайней мере, на своем портрете Констанс Пипле достигла своей цели – стать «свободной по сути». Удобное и в то же время женственное платье эпохи революции, прическа с короткими локонами, перевязанными лентой цвета амарант: Констанс Пипле уверенно смотрит прямо на нас на фоне бескрайнего пейзажа позади себя, небрежно держа в руке книгу. Если бы революционер (в костюме) принял такую же позу и посмотрел таким же взглядом, мы бы восхитились его уверенностью.
Жюли Кандей профессионально позировала для своего портрета в 1796 году с пером в руке за письменным столом, одетая в революционное платье в синюю полоску с длинными рукавами. Она была известна своими прогрессивными взглядами на женскую карьеру и на рабство. В 1789 году она сыграла главную роль в пьесе своей подруги Олимпии де Гуж «Черное рабство, или Пережившая кораблекрушение», в которой выступала против рабства во французских колониях. Пьеса и ее исполнение были настолько замечательными, что Кандей стала членом клуба аболиционистов «Общество друзей чернокожих». Взгляды Олимпии де Гуж стали настолько ненавистны правящим кругам, что во время Террора 3 ноября 1793 года ее отправили на гильотину. Участь Кандей была куда как счастливее – она прославилась как актриса и автор пьес во времена Директории и Консулата (1793–1804). Ее миниатюрный портрет работы Жанны Дусе де Сюриньи был показан на публике в 1796 году, а написанный маслом портрет Констанс Пипле – в 1798 году, где они были выставлены на всеобщее обозрение, чтобы показать всему миру возможность широты самоощущения.
Среди великих портретов, отражающих новую идентичность революционных женщин, один привлекает внимание наиболее убедительным изображением художественных принадлежностей: он был написан девушкой, изучающей живопись, а позировала ее подруга. Натурщицей для портрета была Шарлотта дю Валь д’Онь, которая в то время, в 1801 году, проходила обучение в новой студии в Лувре, в которой обучались женщины. С тех пор как в 1917 году портрет был приобретен нью-йоркским музеем искусств Метрополитен, вокруг него стали толпиться посетители. На протяжении десятилетий искусствоведы считали, что картина настолько хороша, что должна быть шедевром Давида. Но вот нашлись доказательства обратного – и картина была приписана Денизе Вильер, одной молодых художниц эпохи Консулата, которые только начинали осваивать профессию художника. Впоследствии портрет стал символом стремления к равноправию женщин, наглядным примером того, как история забыла о достижениях женщин.
Взгляд прямой и смелый; девушка уверенно держит блокнот для рисования, ее энергичное тело подсвечено волшебным светом, одновременно солнечным и лунным. Добавьте к этому модное приталенное платье с длинными рукавами и белым шейным платком, дополненным поясом и шалью в розовых тонах. Согласно мемуарам защитницы прав женщин Альбертины Клеман-Эмери, которая обучалась в той же студии, студентки были одинаково искусны в живописи и моде; в перерывах между уроками они изобретали новые способы ношения ленточек и демонстрировали свои фасоны в соседних садах Тюильри, где их новшества сразу же завоевывали популярность.
Сквозь приоткрытое окно на портрете мы видим набережную Сены, а на ней – миниатюрную версию Шарлотты, в той же одежде, рядом с мужчиной, – и ее дом. Художница нашла визуальный способ помочь нам увидеть, как амбициозные интеллектуалки ее поколения пытались найти баланс между карьерой и семьей, революцией и традициями.
Женщин, одетых, чтобы думать, становилось все больше по мере того, как заканчивалась Директория и начинался Консулат. В совокупности они предположили, что женщины могут занять заметное место в общественном интеллектуальном мире. Самой откровенной, непреклонной и громогласной из них была Жермена де Сталь. Не случайно именно она оказала сильнейшее влияние на Жюльетт Рекамье. И наоборот. Стиль Жюльетт направил деятельность Жермены де Сталь в совершенно новое русло.
Жюльетт не была знакома с Жерменой до 1798 года, последнего полного года Директории. Даже тогда, несмотря на то что они сразу же прониклись друг к другу симпатией, их настоящая большая дружба завязалась только в 1799–1804 годах, во время Консулата. Это была вторая из необычных связей между женщинами, которые ознаменовали революцию в моде, и первой, конечно же, стала связь Терезы и Жозефины.
Жюльетт и Жермена познакомились, когда господин Рекамье купил парижский особняк, где собирался выставить напоказ Жюльетт. Странно, что Жюльетт и Жермена раньше не встречались лично, учитывая, как много у них было общих знакомых, но источники, включая и саму Жюльетт, сходятся во мнениях на этот счет. Она вспоминает, что мгновенно обратила внимание на одежду Жермены и на ум, который излучали ее глаза.
Одета она была странно: на ней было обычное утреннее платье и маленькая шляпка, украшенная цветами; я приняла ее за незнакомку. Я была поражена красотой ее глаз и пристального взгляда, тогда это было всего лишь видение в моей жизни, но впечатление было ярким. Впоследствии я думала только о мадам де Сталь, настолько глубоко я ощутила влияние ее пылкой и сильной личности.
Однако Жермена де Сталь была известна уже давно. Учитывая, в каких кругах вращалась Жюльетт, она, должно быть, знала Жермену по слухам. Отец Жермены, Жак, родился в 1766 году. Неккер был генеральным контролером финансов короля Людовика XVI с 1777 по 1781 год, что соответствовало должности министра финансов или секретаря казначейства. Швейцарский протестант-простолюдин не был дворянином, но был банкиром, как отец Терезы Тальен и муж Жюльетт. Неккер, в отличие от большинства отцов, был убежден, что его дочь гениальна, и начал заниматься ее воспитанием, когда она была еще ребенком. Хотя Жермена считала, что ни один мужчина не может сравниться с ее отцом, в 1786 году она вышла замуж за шведского подданого, барона де Сталя, чтобы официально считаться взрослой.
Уже в 1792 году пресса высмеивала общественную поддержку, какую Жермена оказывала правам женщин. В светских беседах, в брошюрах, трактатах, романах и исторических трудах она утверждала, что женщины и мужчины – равные человеческие существа. Фортюн Брике, историк, занимающаяся женщинами-писательницами, поставила Жермену на первое место, сказав, что «ее знания удивляют своим разнообразием и обширностью», и превозносила ее прозу за «значительное превосходство». Она – первая, уверяла Брике, кто применил к литературе принцип «способности к совершенствованию». «Способность к совершенствованию» означала признание того, что женщины слабы, но обещала, что, если они получат образование как равные по интеллекту, постепенно смогут стать совершеннее. Ключевое допущение «способности к совершенствованию» – убежденность в творческом потенциале, каковой Жермена и пыталась доказать собственными интеллектуальными достижениями. Ее красноречие привлекало восхищенную аудиторию, в том числе и тех, кто с ней не соглашался.
Среди мужчин, которых одновременно привлекал и обескураживал ее ум, был Талейран, у которого с ней была плотская связь. Когда Талейран женился на «прекрасной» и «ленивой» Катрин Верле, он произнес слова в поддержку Жермены де Сталь: «Нужно было любить гениальную женщину, чтобы получить удовольствие от женитьбы на дурочке».
Мнения о Жермене де Сталь разделились. Среди критиков, в частности, был Баррас, лидер правительства Директории и любовник Терезы:
Я заявляю, что так и не понял как следует, к какому полу принадлежала мадам де Сталь. Мужественность ее фигуры, лица и осанки, манера носить одежду, сила ее интеллектуальных воззрений, ее неуемная энергия – словом, все это навело бы меня на мысль, что она скорее принадлежит к нашему полу, чем к другому.
Среди ее поклонников был Бенжамен Констан: когда он встретил Жермен де Сталь, он был мгновенно сражен наповал. «Я случайно познакомился с самой известной личностью нашего века, которая оказала длительное влияние на мою жизнь благодаря ее трудам и разговорам. Я никогда в жизни не видел ничего подобного. Я страстно влюблен».
Как только Жюльетт и Жермена узнали друг друга поближе, они стали лучшими подругами. Жермена писала:
Прошло восемь дней, прекрасная Жюльетт, а вы ни слова не ответили на мое последнее письмо. Почему вы одновременно такая соблазнительная и такая легкомысленная, такая щедрая и так хорошо обходитесь без тех, кого спасаете? В конце концов, почему в любви, как и в дружбе, вам никто не нужен? …Милая Жюльетт, если я вернусь в Париж, вы привыкнете к тому, чтобы иметь во мне надобность?
Люди, близко знавшие Жюльетт и Жермену, понимали, насколько сильно они были привязаны друг к другу. Некоторые из писем, которыми обменялись Жюльетт и Жермена, были прочитаны их общими друзьями, которые сказали, что в письмах «было очарование, почти как в любви». В конце концов женщины обменялись портретами, которые повесили на видных местах в своих домах, чтобы иметь возможность видеть друг друга даже в разлуке. На смертном одре Жермена написала Жюльетт: «Обнимаю тебя всем, что у меня осталось».
Чтобы объяснить эту исключительную связь, ближайшие соратницы женщин сослались на необычные отношения Жюльетт с ее отцом. «Эта дружба была подкреплена глубоким чувством, которое они обе испытывали: дочерней любовью». «Дочерняя любовь» – это еще мягко сказано. Жермена была так влюблена в своего отца, что, возможно, была единственным человеком, который мог полностью понять, как юную Жюльетт уговорили выйти замуж за ее отца.
Современники были восхищены тем, как Жюльетт и Жермена дополняли друг друга. Говорили, что вместе они составляли одно совершенное целое. Бенжамен Констан пояснял:
Быстрота, с которой одна высказывала тысячи новых мыслей, и быстрота, с которой другая схватывала их и оценивала, этот мощный ум, который раскрывал все, и этот тонкий, утонченный ум, который все понимал… все это сформировало воссоединение, которое невозможно представить, не имея счастья быть свидетелем этому лично.
А один молодой человек плюхнулся на диван между Жерменой и Жюльетт и бесцеремонно объявил, что он оказался между Умом и Красотой.
Несмотря на эти наблюдения современников, биографы и историки крайне не желают принимать отношения между Жюльетт и Жерменой всерьез. Трусоватым ученым не помогает даже то, что обе уничтожили большую часть писем друг к другу. Мы можем поразмыслить над тем, что избавление от доказательств само по себе является своего рода доказательством. Мы можем быть уверены, что обе женщины осознавали, насколько необычной была их дружба, насколько противоречивой она была. Что им нужно было скрывать? Простым ответом было бы недвусмысленное заявление о том, что муж Жюльетт был ее биологическим отцом. Или, возможно, их страстная любовь друг к другу имела чувственное измерение, несмотря на их многочисленные романы или отношения с мужчинами. Другой возможностью может быть открытое поощрение публичных амбиций друг друга. В частности, мне интересно, аплодировала ли Жермена известности Жюльетт как форме женского самоутверждения или восхваляла политику ее стиля? Любая из этих тем, не говоря уже об их сочетании, шокировала бы общество того времени и поставила под угрозу их репутацию.
Главным свидетельством взаимного вдохновения, которое, к счастью, сохранилось, является одно из самых известных и по сию пору популярных произведений Жермены де Сталь. Ее роман «Коринна» печатается с тех пор таким, как он был опубликован в 1807 году. Он остается одним из знаковых произведений как романтической литературы, так и зарождающегося стремления к равноправию женщин. Отрывки из него были опубликованы в «Журнале о дамах и моде»: те места, где особое внимание было уделено одежде Коринны. К 1872 году роман выдержал более сорока изданий на французском языке и до 1930-х годов трижды переводился на английский. Его читали Джейн Остин, Мэри Годвин Шелли, сестры Бронте, Джордж Элиот и Жорж Санд. Через одноименную героиню книга рассказывает человеческую историю чаяний целого поколения на равные права и трагического крушения этих надежд. Коринна – гений. Не талантливая, не неуверенная в себе любительница, занимающаяся чем-то неочевидным, как большинство художественных героинь того периода, а совершенно гениальная, измученная эпическая поэтесса, которая декламирует свои стихи на публике перед толпами ярых поклонников в потрясающих нарядах.
До того как она встретила Жюльетт, Жермена писала романы, в которых описывала возможности женского литературного гения. После того как они с Жюльетт стали лучшими подругами, она представила себе гения-женщину, которая объединила бы литературу и моду. Жермена де Сталь не написала роман, который воодушевлял женщин-писателей на протяжении столетия, пока не стала получать удовольствие от дружбы с Жюльетт, знакомиться с ее стилем и тем, что она сама добилась известности. У нас есть письменные свидетельства того, что Жермена отождествляла себя с Коринной. В своих письмах она иногда называла себя Коринной, да и друзья иногда называли ее так. Из всех своих героинь она отождествляла себя с той, кто объединял ее качества с качествами Жюльетт.
Жюльетт ответила взаимностью на это чувство. С 1820 года и до самой своей смерти она держала в своей гостиной огромную картину, изображающую сцену из «Коринны», на которой костюм Коринны – центральный элемент всей композиции. Изображение стало вечным подтверждением видения лучшей подруги. Но с картиной или без, как мы могли подумать, что сила воли Жюльетт Рекамье, ее способность десятилетиями выносить принуждение к девственности в фиктивном браке, ее непреклонная приверженность одному стилю не были поддержаны и напитаны лучшей подругой, которая поведала миру о существовании такой вещи, как женский гений?
Не говоря уже о давлении, вызванном приходом Наполеона к власти. С каждым годом Консулата неприязнь Наполеона к интеллектуалкам и всем другим формам оппозиции становилась все более угрожающей. Его растущий контроль над законом и полицией сделал угрозу ареста, конфискации имущества, финансового краха или изгнания в отместку за то, что делали Жюльетт и Жермена, и за то, что они отстаивали, слишком реальной. Но Жюльетт была непреклонна. Наполеону так и не удалось ничем помешать этой дружбе.
Еще более известным и влиятельным, чем роман Жермены «Коринна», является произведение искусства, в котором Жюльетт, несомненно, является движущей силой и путеводной звездой, – ее портрет кисти Давида. Начнем с того, что из-за этой картины кушетку, на которой она возлежит, по сей день называют «кушетка рекамье». Портрет является одной из знаковых достопримечательностей Лувра, которую ежегодно видят миллионы посетителей. Он постоянно воспроизводится, имитируется, перепевается и пародируется, он считается квинтэссенцией революционной эпохи и неоклассического стиля. С тех пор как он был создан, его неоднозначность привлекала внимание. В отличие от многих других портретов, очаровательных и легких для толкования, этот сбивает с толку. Недоверчивый взгляд Жюльетт, ее поза – вполоборота от нас, отстраненность от зрителя и пустота фона одновременно элегантны и трудны для понимания.
Для масштабного официального портрета, написанного маслом на холсте, Жюльетт осмелилась надеть только абсолютно простое белое платье. Ее руки и шея, а также ступни обнажены. Натуральные локоны перевязаны плотной лентой. Чистый хлопок облегает ее тело. Легкое, тонкое, но непрозрачное платье подчеркивает каждый изгиб ее торса и конечностей, когда она смотрит на нас через плечо. Ее стиль концентрируется на главном. В нем отсутствуют цвета, узоры, украшения, орнаменты, объем и детали. Обстановка картины перекликается с ее отрешенностью: единственный продолговатый предмет мебели, погасший римский светильник и пустое пространство.
Этот портрет, возможно, является самой известной незаконченной картиной в истории западного искусства, и ученые задаются вопросом, почему Давид отказался от него. Искусствовед из Гарварда Ева Лайер-Бурхарт исследовала этот портрет так полно и проницательно, как, вероятно, никто и никогда не сможет. Она исследует факторы, оказавшие влияние на когорту женщин-интеллектуалок поколения Жюльетт и Жермены, женщин типа Фортюн Брике, Жюли Кандей, Констанс Пипле, Альбертины Клеман-Эмери, Низы Вилльер. Она рассматривает, что носили женщины и каких прав они требовали. Она оценивает чувственность их поведения. Принимая во внимание все это с точки зрения Давида, внимательно анализируя его композицию и его собственные высказывания, она приходит к выводу, что Давид испытывал слишком серьезные психологические трудности, чтобы закончить портрет. Это была не та революция, которую он ожидал. Стоя за мольбертом, он столкнулся лицом к лицу с женщиной, которая сама создала себя и свою славу. Это так взволновало его, что он не смог продолжать. Он грубо заявил, что потерял интерес к проекту, и прекратил работу.
Нам нужно лишь сопоставить выводы Лайер-Бурхарт с точкой зрения Жюльетт. Она взяла верх над самым знаменитым художником эпохи, поддерживаемым военной мощью Наполеона, одна в большой темной комнате. Всех союзников – ее платье. И лучшая подруга, красноречиво требующая равных прав для женщин. И салон, полный друзей, которые защищали принципы демократии. И поколение женщин, которые сделали ставку на то, что в долгосрочной перспективе история не забудет их революцию.