Стиль, как ни удивительно, может действовать незаметно. В первые годы их совместного лидерства в сфере моды Жозефина и Тереза удивляли с помощью вычитания. Выйдя замуж в марте 1796 года, Жозефина показала, что меньшее может быть и большим. Простота может быть синонимом роскоши. Сначала она бездельничала в Париже, пока Наполеон умолял ее присоединиться к нему в его кампании в Италии, где он сражался против самодержавных врагов революции. Но как только она оказалась рядом с ним в июне 1797 года, она превратила его военные победы в триумфы стиля.
Вскоре после их свадьбы Жозефина поняла, что Наполеон оказался удачным выбором. Возможно, она была уверена, что он получит деньги от итальянских кампаний. Или поняла, что сможет более выгодно спекулировать на контрактах на военные поставки, располагая его инсайдерской информацией. По словам последнего биографа Жозефины Пьера Бранда, это отличие важно. Благодаря познаниям о финансах Наполеона и доступу к ранее не тронутым архивам Бранда смог доказать, что в первые несколько лет брака Жозефина активно вкладывала деньги и сколотила себе капитал, а вовсе не ждала сложа руки, что Наполеон станет ее обеспечивать. При посредничестве своих знакомых она также оказывала за деньги услуги, в том числе делясь информацией, предоставляемой полиции. Жозефина так охарактеризовала свою позицию: «Мой принцип – всегда платить в той же валюте, в которой платят мне».
Новое отношение Жозефины к финансам помогает объяснить стремительный рост влияния ее стиля. До своего замужества в 1796 году она получала небольшие доходы от случайных подарков, мелких взяток и денег, выпрошенных у правительства в качестве частичной реституции конфискованного состояния Богарне, но это было мало по сравнению с доходами, которые Тереза получала от контроля Барраса над правительством Директории. В то время Жозефина не имела дохода, сравнимого с банковским состоянием мужа Жюльетт Рекамье. Однако в 1796 году Жозефина начала наверстывать упущенное.
Жозефина решила завершить оформление павильона на улице Шантерен. Своими новыми инициалами, JNB, она поставила печать о браке на строгих черно-белых блюдах, из которых они с Наполеоном будут есть. Оформление посуды продолжало отражать ее прежнюю эстетику бережливости, а заказанный ею фарфоровый сервиз продемонстрировал новые возможности. Она написала своему дизайнеру Вотье: «Теперь есть средства, и я льщу себя надеждой, что все идет хорошо. Хочу, чтобы мой дом был обставлен по последнему слову изысканности». Среди прочего, она заказала шесть стульев и четыре кресла из красного дерева, шесть табуретов и секретер из лимонного дерева, два бюро, письменный стол и шесть люстр на общую сумму 4490 франков. В отличие от некоторых покупок, которые она делала исключительно для себя, она заказала мебель, которая должна была понравиться Наполеону.
Жозефина в исключительной степени сочетала любовь к роскоши с тонким чутьем на природное качество материалов. С тех нескольких лет, что она прожила во флигеле на улице Шантерен, сохранилось несколько предметов мебели. Вероятно, они ей просто нравились, раз она решила забрать их в новый богатый дом. Их сдержанный дизайн строился на сочетании природного коричневого оттенка мелкозернистого красного дерева и дымчато-серых прожилок мрамора, а вазы, сфинксы, лиры и венки служили изящным украшением. Получить представление о том, как они выглядели, мы до сих пор можем в музее, устроенном в ее более поздней резиденции в Мальмезоне.
Аналогичным образом Жозефина начала обновлять свой гардероб. Список, составленный по случаю ее свадьбы с Наполеоном, дает общее представление. В 1796 году одежда все еще была настолько ценной, что каждая вещь стоила столько же, сколько теперь сумочка от Vuitton или Hermès, и могла считаться частью наследства или дележа имущества при бракоразводном процессе. У Жозефины было восемнадцать платьев, в том числе три из французской имитации индийских хлопчатобумажных принтов, одно платье – из льна, имитирующего муслин, и шесть из настоящего муслина; шесть шарфов из муслина и восемнадцать шарфов из льняной имитации муслина; двадцать четыре платка на голову из индийского хлопка, которые, как мы можем предположить, были из мадрасской ткани в клетку. Общая стоимость предметов гардероба, включая нижнее белье, обувь и чулки, составила 729 франков (франки заменили ливры в 1795 году). Жозефина явно предпочитала хлопок, причем самый разный по цене.
Спустя два года была проведена еще одна опись одежды Жозефины. Она приобрела одежды еще на 327 франков, в том числе шесть платьев из вышитого муслина, четыре платья из льняной ткани с имитацией муслина, три indienne сорочки-дезабилье и три муслиновые кофточки. Индийский хлопок по-прежнему царил на модном троне.
Эти две описи могут дать нам понять, насколько радикально новый стиль удешевил моду. Начиная с 1794 года Жозефина была законодательницей мод, но ее гардероб укладывался в бюджет женщины среднего класса. Помните ведь, что в 1783 году королева Мария-Антуанетта выделяла на одежду 120 000 ливров? Разница была поистине революционной.
Описи также позволяют нам понять, как эта гораздо более демократичная мода включила в себя новую роскошь: тонкий муслин. Ни одна из трех граций не могла обойтись без муслина, но все носили его по-разному, в зависимости от индивидуальных особенностей и особенностей революционного стиля.
Жюльетт подчеркивала минимализм муслина. Ее идея чистоты настолько перевешивала материальные реалии, что мы не знаем, насколько дорогими на самом деле были муслиновые ткани. В основе самой модной одежды во всем мире всегда лежало убеждение, что чем больше, тем лучше: больше затрат, больше объема, больше деталей, больше блеска. Жюльетт продемонстрировала, что достаточно одного идеально скроенного белого хлопкового платья. Мода получила новое направление. Самовыражение с помощью одежды больше не требовало огромных денег.
Однако иметь их вовсе не помешало бы, что быстро продемонстрировали Тереза и Жозефина. Первой из парочки лучших подруг, вероятно, по своему обыкновению, решилась Тереза. Она вернула бенгальский муслин на пик парижской моды, но уже не как пышную chemise à la reine, а как динамичное революционное облегающее платье. Один из биографов Терезы, ссылаясь на свидетельства очевидцев (хотя и не называя источников), утверждает, что она первой надела «муслин» на публичное мероприятие в 1796 году, и называет цену в 40 луидоров, что составляет около 800 ливров. (Что может свидетельствовать о событии, произошедшем годом ранее, когда французской валютой был объявлен франк.) Если это так, то сумма, которую она потратила на все, была намного больше, чем указано в каталоге описи гардероба Жозефины. Возможно, сумма верна и указывает на то, насколько успешно Тереза соблазняла финансистов Директории. Ее биограф восторженно писал: «В этом королевстве тюля и муслина Тереза – королева, богиня нового пантеона». И имена «министров» муслинового королевства тоже были названы: cuturier, специализировавшаяся на «греческом» фасоне, и мадам Рэмбо, которая специализировалась на «римском». Заслуживающая доверия свидетельница, герцогиня д’Абрантес, писала, что к 1798 году Тереза частенько носила «прекрасный индийский муслин».
Но Жозефина узурпировала у Терезы титул «королевы муслина». Камердинер Наполеона Констан с восхищением описывает Жозефину в «белом муслиновом платье с короткими рукавами, жемчужным ожерельем на шее, без головного убора, чьи завитые волосы заколоты гребнем из ракушек с совершенно очаровательной небрежностью». Герцогиня д’Абрантес нарочно назвала ткань, из которой было сшито платье Жозефины, «индийским муслином», покрытым крошечным ажуром в виде звездочек, возможно, в технике чикандари, когда вспоминала наряд, который она надевала на утреннее мероприятие. «В этом наряде она была очаровательна». Герцогиня также подробно описала другое «платье из индийского муслина», поэтому мы можем задаться вопросом, была ли отделка выполнена в технике гота: «Кайма шириной в палец из золотого ламе[37], похожая на маленький золотой ручеек». Жозефина сделала для муслина в Париже то же, что Акбар и Джахангир сделали для него в Индии: придала ему имперский статус.
Когда Жозефина позировала в муслиновом платье модному портретисту Жерару (тому самому художнику, который написал портреты Жюльетт и Терезы), она произвела совершенно иной эффект, чем Мария-Антуанетта в 1783 году, когда позировала в муслиновом платье Виже-Лебрен. Никто не думал, что Жозефина посягнет на ее привилегии. Среди талантов Жерара в области моды была его способность передавать масляными красками тонкие оттенки качества текстиля. Сравните муслин на его портрете Жюльетт с муслином на портрете Жозефины. Муслиновое платье первой очаровательно нежное, идеально сочетается с развевающимися оборками, но не такое волшебное, как у Жозефины. Чтобы продемонстрировать превосходство своей ткани, Жозефина позволила низу своего платья свободно ниспадать у своих ног, а Жерар нарисовал его так, будто ее ступни окутаны дымкой.
Согласно нескольким мемуарам, Жозефина не просто носила платья из бенгальского муслина: она окутывала драгоценной тканью голову, шею и плечи. Этот эффект был настолько тесно связан с ней и казался настолько художественным, что ее изобретение запомнилось как создание фирменного приема Изабе для создания миниатюрных портретов. Ее друг Изабе действительно продолжал использовать соблазнительный ореол из полупрозрачных муслиновых складок, обрамляющих лицо, на протяжении всей своей карьеры, в том числе и для портрета самой Жозефины. Не зная технических характеристик драгоценной ткани, мы могли бы усомниться в реалистичности эффекта и приписать его поэтической вольности.
Подобно императорам Великих Моголов, Жозефина украсила имперский муслин драгоценными камнями. Стиль ранней Директории не предполагал обилия украшений. Тереза носила украшения, которые были хороши не сами по себе, а привлекали внимание к ее фигуре. Легендарные кольца на пальцах ног, браслеты на руках и лодыжках, бриллиантовые ожерелья, сверкающие на груди, – все это было скорее эротично, чем эстетично. Жюльетт носила жемчуг, чтобы подчеркнуть полный отказ от других цветов. На портретах на ней на удивление мало украшений; она практически обходилась без них. Ювелирная часть модной революции действительно принадлежала Жозефине, и началась она с момента окончания Директории.
После того как Наполеон в ходе ожесточенных сражений завоевал часть итальянского полуострова, он потребовал контрибуции в обмен на мир. Большая часть полученных им денег возвращалась правительству Директории в Париже, где они официально покрывали военные расходы, в то время как часть была тайно выведена в частный карман политическими и финансовыми кругами. Все богатства, которые Наполеон мог скрыть, оставались в его руках, например личные «подарки», полученные, чтобы усмирить его гнев. Бенефициаром этого была и Жозефина – как напрямую, так и окольными путями. В период правления временным миланским «двором» до января 1798-го она тоже получала долю трофеев, так что дельцы поспешили предложить для покупки свои лучшие изделия, в частности камеи и драгоценные камни с гравировкой, которыми славилась Италия. Вскоре после приезда в Милан Жозефина также обратилась к своему шурину, Жозефу Бонапарту, с просьбой найти ей камеи.
Камеи и инталии всячески воспевались со времен Античности. Камни сами по себе были драгоценными и украшались крошечными, но реалистичными изображениями, обычно это были головы или мифологические фигуры, выполненные в движении, – либо вырезанные в виде разноцветных барельефов (камеи), либо исполненные в технике углубленного рельефа (инталии). Камеи и инталии называются глиптическими геммами. Камеи также могут быть вырезаны из относительно более мягкого материала, а именно раковин. Завораживающий миниатюрный формат, тонкое мастерство изготовления, долговечные материалы и портативность этого вида объектов искусства в совокупности сделали глиптические геммы одними из самых ценных предметов в великих коллекциях кабинетного искусства эпохи Ренессанса и барокко. Они хранились в безопасности для созерцания знатоков в специально изготовленных для этого витринах или небольших комнатах, часто вместе с монетами и медальонами. Одна легендарная камея, в частности, принадлежала двум величайшим женщинам-коллекционерам в истории: Изабелле д’Эсте, маркизе Мантуанской, и королеве Швеции Кристине. Названная Gonzaga cameo (камеей Гонзага), она была искусно вырезана из драгоценного сардоникса и изображала пару, точная принадлежность которой так и не была установлена. Возможно, предполагалось, что она указывает одновременно на несколько известных пар, например, ассоциируя римского императора Августа и его супругу Ливию с богами Зевсом и Герой. Великий художник эпохи барокко Питер Пауль Рубенс, в частности, называл Gonzaga cameo лучшей из всех, что он когда-либо видел. Позднее гемма попала во владение папы римского Пия VI, следовательно, находилась в коллекции Ватикана, когда Наполеон прибыл в Италию. От открыл новую главу в истории драгоценного камня, представляющего легендарные пары, – отвоевав ее у Ватикана, Наполеон подарил ее Жозефине.
Жозефина оставила Gonzaga cameo в том виде, в каком ее подарил ей Наполеон. Он ценил глиптические камни за их классическую историческую ценность, как это делали коллекционеры со времен Ренессанса и как это сделали искусствоведы, в частности Доминик Виван Денон, директор его музеев. В 1803 году Наполеон учредил премию для медалистов и граверов по драгоценным камням, а когда в 1805 году он реорганизовал государственные художественные учреждения, то включил гравировку по драгоценным камням в список изобразительных искусств. После того как Жозефина стала императрицей, она, заручившись одобрением своего мужа, заставила распорядителя бюджета собрать для нее коллекцию камей и бирюзы, подобрать которую она попросила Денона: «Императрица не более, чем любая другая женщина, способна на небольшое кокетство, но в ее случае это простительно, учитывая, что все, чего она хочет, – это угодить императору. Поэтому я прошу вас уполномочить месье Денона передать мне эти вещи как можно скорее».
Самоназвание Жозефины coquette раскрывает то, что на самом деле она интересовалась «предметами» с лета 1797 года. Вместо того чтобы изучать один драгоценный камень с гравировкой за другим как историческое свидетельство в рамках ограниченной коллекции произведений искусства, она группировала камеи и инталии в соответствии со своим личным вкусом и вставляла их в украшения, которые можно носить. Италия познакомила Жозефину с камеями и инталиями, а Жозефина познакомила камеи и инталии с современной модой. Возможно, мы никогда точно не узнаем, сколько она собрала их к 1797–1804 годам, когда предпочитала наиболее оригинальный дизайн, и каких именно, за исключением Gonzaga cameo. Уже к концу 1804 года, когда была составлена опись ее драгоценностей, в которой камеи и инталии были перечислены на общих правах с остальным имуществом, она раздарила много украшений своей дочери, фрейлинам и подругам. С точки зрения дизайна быстрое пополнение коллекции Жозефины показывает, почему камеи и инталии так важны для понимания ее стиля. Они вдохновили ее на создание украшений нового типа. Как только ее начали посещать идеи, она постоянно что-то приобретала, разбирала, обменивала и пересобирала. Чем большую часть Европы захватывал Наполеон, тем больше она получала драгоценностей для экспериментов.
На сцене появляется диадема. Жозефина, возможно, была изобретательницей этого вида украшений, который сейчас пользуется популярностью как никогда. Она, безусловно, была одной из самых выдающихся женщин, которые превратили революционный головной убор в нечто более прочное, чем просто полоска ткани, но гораздо более легкое, чем корона. Многие последователи революционного стиля украшали лоб перьями или драгоценными камнями на одинарных, двойных или тройных лентах. Миниатюрный портрет работы Изабе, всегда симпатизировавшего изобретениям Жозефины, показывает, как она начала размещать камеи в таком положении и прикреплять их к ободкам из драгоценных камней, а не к лентам, в данном случае при помощи пяти одинаковых нитей мелкого жемчуга. Черно-белая камея и белый жемчуг сверкают на фоне ее темных кудрей.
Жозефина скорее смешивала, чем сочетала предметы друг с другом. Она совмещала старинные камеи и инталии с новыми итальянскими, а глиптические геммы – с жемчугом. В единый ансамбль было объединено множество гармонично сочетающихся элементов. Для портрета работы итальянца Андреа Аппиани она выбрала диадему из золота и красных драгоценных камней с камеей по центру и вплетенными в волосы нитями жемчуга. На шее красовалось броское ожерелье с тремя совершенно новыми камеями, вырезанными Аппиани в 1797 году, которые представляли собой копии медалей с аллегорическими напоминаниями о сражениях, выигранных Наполеоном в Италии. Пояс и три повязанные на руку черные ленты, расшитые жемчугом, перекликаются с жемчугом в ее волосах. Жозефина воплотила в жизнь новые идеи для украшения революционных платьев: по шву между корсажем и юбкой, по центру передней части корсажа, по низу коротких рукавов и в виде множества браслетов на запястьях длинных зауженных рукавов. Гарнитуры, которые, как полагают, принадлежали ей, обычно включают изделия для нескольких из упомянутых мест размещения, часто с подходящими серьгами. Официальные гарнитуры включали в себя диадему, для менее торжественных случаев – декорированные гребни. Стиль Жозефины был слишком переменчивым для точно подобранных друг к другу вещей; она предпочитала едва уловимую гармонию.
Позируя для официального портрета работы Жерара, Жозефина сочетала камеи и жемчуга с воздушным муслиновым платьем. Ее диадема очень похожа на ту, что изображена на миниатюрном портрете работы Изабе, но с двумя дополнительными нитями жемчуга, семью вместо пяти, которые свисают с центральной камеи и соединяются с камеями по обе стороны лба. Камеи такого же размера украшают короткие рукава платья на высоте единственной круглой жемчужины посередине лифа. Центральная жемчужина, в свою очередь, повторяет круглые жемчужины на верхушках ее серег, с которых свисают грушевидные перламутровые капли: они стали ее излюбленным дизайном сережек. (Со временем она приобрела идеально сочетающиеся жемчужные капли всех оттенков белого, серого и розового, с различными камнями в мочках ушей, в том числе одну пару, которая сейчас хранится в Лувре.)
К 1799 году Жозефина занимала высокое положение, оказывая влияние на ювелирную моду. В том же году, когда Наполеон в качестве консула возглавил французское правительство, он разрешил своей жене использовать жемчуг и драгоценные камни в национальной ювелирной коллекции. Шесть лет спустя, сразу после того, как закончился Консулат и началась Империя, «Журнал о дамах и моде» сообщал, что «модная дама носит камеи на поясе, на воротнике, по камее на каждом браслете и камею на диадеме».
Собрав к концу Консулата довольно солидную коллекцию, Жозефина заказала для ее хранения красивый предмет мебели. Строгий, но в то же время изящный корпус из красного дерева: прямоугольник с тонкими геометрическими металлическими вставками – был типичен для ее революционного стиля. Этот предмет, являющийся прекрасным примером ее вкуса, к тому же был очень продуманно выполнен. Шкатулку, отделанную сверху белым бархатом, можно было снять, превратив в переносной сундучок. Наблюдательная придворная дама, мадам де Ремюза, вспоминала, как Жозефина демонстрировала его содержимое.
Мадам Бонапарт продемонстрировала нам огромное количество жемчуга, бриллиантов и камей, которые составляли содержимое ее шкатулки с драгоценностями. Даже в то время она могла бы сойти за сказку из «Тысячи и одной ночи» и была создана для пополнения в дальнейшем драгоценными приобретениями. Захваченная и благодарная Италия, как и папа римский, внесли свой вклад.
Позже, став императрицей, Жозефина заказала более крупный и роскошный предмет мебели для хранения своих драгоценностей. Это был скорее шкаф, чем витрина, в которой хранилась коллекция, количество и стоимость которой достигли имперских масштабов. Однако его качество было наследием времен, предшествовавших Империи, до того, как Наполеон продиктовал свою повестку, – тех лет, когда эстетика Жозефины была поистине революционной.
Но лучший пример ювелирного вкуса Жозефины, на наш взгляд, – необычные часы. Это один из редких предметов тех лет, который дошел до нас документально подтвержденным и нетронутым. Почти все драгоценности Жозефины, включая те, что принадлежали ей как императрице, были перепроданы, вставлены в другую оправу или утеряны. Часы сделаны Бреге, тем же кудесником, который сделал легендарные часы-турбийон, конфискованные у жертвы Террора и позднее переданные Терезе. Они были проданы Жозефине 29 Плювиоза VIII года революции (8 февраля 1800 года) за 5000 франков. Бреге разработал медальон, который можно было подвешивать к одежде на трех тонких цепочках. Когда Жозефина поднимала медальон к глазам и открывала его переднюю часть, она могла посмотреть время на маленьком циферблате – шедевре графического дизайна. Асимметрия циферблата и расположение цифр на нем были безупречно пропорциональны. В закрытом виде часы являли миру расположенный под эмалью цвета ночной синевы шевронный узор, окруженный тонкой золотой проволокой, которой оплетены двенадцать звездных бриллиантов, причем бриллианты «двенадцать», «три», «шесть» и «девять часов» были немного крупнее остальных. Украшенная бриллиантами стрелка указывала точное время. Жозефине не нужно было смотреть на медальон или открывать его, чтобы узнать время, ей достаточно было прикоснуться к стрелке и часам. Умная, элегантная, стремящаяся к звездам, – вот квинтэссенция Жозефины.
Жозефина и Наполеон вернулись из Италии в Париж. Вскоре, в мае 1798 года, Наполеон снова уехал, чтобы сражаться в Египте и Сирии, формально отстаивая революционные принципы. На самом деле он хотел сбежать от парижских поражений Директории и обдумать государственный переворот. Он отсутствовал до октября 1799 года, предоставив Жозефине месяцы парижской свободы для обмена любезностями, заключения выгодных сделок, покупки недвижимости, флирта и создания аксессуаров, которые будут доминировать в европейской моде на протяжении десятилетий. И снова, как и в случае с ее украшениями, амбиции Наполеона открыли для нее новые горизонты стиля. Из Египта он прислал ей посылку с шалями, доставленными проездом из Кашмира. Все кашмирские шали – это шали, но не все шали могли сравниться качеством формы, драпировки, теплом и красотой тканого орнамента или бахромы с теми, что происходили из Кашмира. Подобно бенгальскому муслину, кашмирские шали удивляли первых европейских посетителей дворов Великих Моголов. Подлинные кашмирские шали производились лишь в Кашмире, и тамошние ремесленники изобрели непревзойденный способ ткачества и дальнейшей обработки уникального материала: дикие козы, обитающие в предгорьях Гималаев, чтобы приспособиться к условиям жизни на высоте, отращивают на животе очень тонкий и в то же время теплый подшерсток (pashm). Весной козы счищают эту шерсть о камни и кусты, где ее собирают и передают бригадам прядильщиков и ткачей. Для настоящих кашмирских шалей характерно саржевое переплетение с диагональными от края в средней части полотнища, с широкой каймой, вытканной переплетающимися цветными уточными нитями на обратной стороне ткани (плетение kani). Очень тонко сработанная, превосходная кашмирская кайма едва заметна невооруженным глазом, а декоративный эффект при ношении просто ошеломляет. На изготовление обычной шали у двух человек уходит восемнадцать месяцев, а превосходной – может занять и три года. Самую тонкую можно было продеть в кольцо, снятое с пальца.
Разновидность шалей, то есть большая, плоская, прямоугольная, треугольная или круглая накидка, всегда была основой гардероба во многих культурах. Вполне возможно, что из «трех граций» именно Тереза, со свойственной ей смелостью, первой надела кашмирские шали, а может быть, на ней была какая-то другая эффектная шаль. В ноябре 1796 года один из комментаторов сообщил, что Тереза была на приеме в «муслиновом платье с блестками и алой накидке». Обычно точная в свидетельствах герцогиня д’Абрантес вспоминала, что на мероприятии в Люксембургском дворце, которое, скорее всего, состоялось где-то в 1797 году или позже, в 1798-м, Тереза была одета в кашмирскую шаль, и отметила, что это было «украшение, все еще очень редкое в то время и очень востребованное».
В случае с кашмирскими шалями, как и с бенгальским муслином, пример Жозефины оказал наибольшее влияние. В конце концов у нее появилось огромное количество таких шалей. Поскольку настоящие кашмирские шали, как отметила герцогиня д’Абрантес, были редкостью и пользовались спросом, они стоили очень дорого. Как и тончайший муслин, они уже были предметом роскоши там, откуда пришли, и в полной мере ценились при королевских дворах Великих Моголов. Во Франции каждая шаль стоила от 8 до 12 тысяч франков. К концу Консулата во владении Жозефины оказались девяносто шалей, шестьдесят пять из которых были упомянуты в описи как «кашмирские».
Кашмирские шали или их дешевые имитации настолько широко распространились в гардеробах европейцев, что, возможно, уже трудно вспомнить, какими оригинальными они казались когда-то. Самое главное, что в Индии шали носили в основном мужчины. Их также носили единственным предписанным способом: надежно обматывали вокруг плеч и завязывали один раз, при этом окантованные концы свисали. (Талия обматывалась паткой.) Это предписанное использование объясняет особенности, изначально наиболее непривычные для европейского глаза: узкий крой, длинный отрез ткани посередине и отчетливые орнаменты по краю. В соответствии с индийскими стандартами серединой обматывали тело, в то время как оба края свисали.
Жозефина была способна представить, как эти поразительные особенности кашмирских шалей подчеркнут наиболее характерные черты революционного стиля. Длинное легкое муслиновое платье прямого кроя и длинная легкая прямая шаль будут гармонично сочетаться друг с другом. Складки драпированной шали будут гармонировать как с завязанными поясами, которые носят под грудью, так и с популярными головными уборами-тюрбанами. Кроме того, кашмирская шерсть очень теплая и компенсирует прохладу хлопка и чересчур короткие жакеты-спенсеры. Глубокие каемки шалей с динамичным рисунком boteh и изящной бахромой в достаточной степени оживили белые и однотонные платья. Может быть, Жозефина понимала, насколько хорошо кашмирские шали будут сочетаться с революционными платьями, просто потому, что индийские муслиновые джамы изначально и носились с этими шалями?
И, как и революционные платья, колониальные шали могли сойти за женственные древнегреческие или римские драпировки. Если бы европейцы могли забыть, что их «классические платья были сшиты из индийского муслина, скроены как индийская мужская джама, перевязаны поясом, как патка в индийской мужской одежде, носились с головными уборами, похожими на индийский мужской тюрбан, они могли бы забыть еще кое-что. Все, что французам требовалось для того, чтобы забыть, что кашмирские шали происходили из подлинной колонизированной культуры, – поменять правописание на cachemire. Англичанам – на cashmere.
Жозефина распоряжалась шалями и патками как ей хотелось, со смелостью, с какой уже успела добиться потрясающих результатов в области моды. На многих портретах, для которых она позировала, Жозефина продемонстрировала, как выразительно кашмирские шали могут быть стилизованы, а не просто функционально закреплены. Например, для элегантного портрета Пьера Поля Прюдона она максимально использовала именно те качества, которые отличали кашмирскую шаль от классических плащей. Она романтично раскинулась на каменной скамье на фоне природы, задумчиво подперев голову согнутой рукой, а другой рукой сделала изящный жест.
Изысканный покрой ее серебристо-серого платья оттеняет длинную красную кашмирскую шаль, которая переливается яркими красками за спиной, на коленях и на бедрах. Для эскиза другого портрета кисти Прюдона она обернула простое срединное полотно зеленой шали вокруг своего торса.
Вместо того чтобы фиксировать шали и последовательно наматывать их на тело, как это делали индийские женщины, у парижских модниц ткани постоянно двигались: они скользили, струились, образовывали складки, шлейфы и гирлянды. Кашмирские шали стали знаковым аксессуаром эпохи, как в дорогих аутентичных, так и в дешевых имитированных вариантах. В журналах о моде и руководствах по этикету, письмах и мемуарах они трактовались как выражение индивидуальности женщин, которые их носили.
«Журнал о дамах и моде» предлагал множество вариантов их ношения: равномерно накинутые на оба плеча, завязанные спереди на груди, обернутые вокруг обеих рук, висящие на шее, завязанные на одном бедре, обернутые вокруг обоих бедер, перекинутые через плечо и завязанные под грудью, высоко завязанные сзади, обрамляющие оба плеча, свисающие с одного плеча и свободно прилегающие к бедру. Выбирайте на любой вкус.
Пышные парадные портреты демонстрируют даже больше индивидуальных вариаций, чем модные картинки. Сюжеты портретов сознательно создавались для потомков, и художники в своих работах вдохновлялись созданием сложных композиций из платков. На другом портрете кисти Жерара, выполненном в полный рост, Катрин Верле[38] в белом революционном вечернем платье, скрестив лодыжки, отчего видны белые атласные туфельки, склоняется к раскаленному камину. Она разложила свою кашмирскую шаль на стуле такими органичными кольцами, что она кажется живой, точно домашний зверек, ожидающий свою хозяйку. Происхождение шали нельзя перепутать ни с каким другим, ведь ее владелица, как известно, родилась в колониальной Индии, в семье французов, в датской фактории, и была замужем за британским колониальным чиновником. Всю жизнь ее называли уничижительно Indian, тем самым объясняя недостаток интеллекта. К примеру, самый знаменитый из ее любовников, дипломат Талейран, писал главе правительства Директории, любовнику Терезы Баррасу, умоляя вызолить ее из тюрьмы. Катрин была арестована по подозрению в шпионаже, но Талейран заверил Барраса, «как мужчина мужчину», что она не способна ни на что подобное. «Она очень красивая и очень ленивая Indian, самая праздная женщина, которую я когда-либо встречал». Если когда-либо личность портретируемого и явно намекала на истинное происхождение шали, особенно в сочетании с карибским красным деревом мебели и тканью платья, которая могла быть шелковой, но, скорее всего, бенгальским муслином, то это было в случае с этим портретом. И все же…
Хотя парижские знатоки и игнорировали культурное происхождение своего любимого аксессуара, они очень внимательно следили за техническими признаками его аутентичности – свидетельством тому этот великолепный портрет, написанный Энгром. Изображая мадам Ривьер, Энгр наблюдал, как мастерство кашмирского ткача позволяет кремовой шали струиться по руке. Художник также постарался передать контраст между четкой правой стороной одного из краев шали и более размытой левой стороной другого, а также точную длину и форму волокон бахромы шали. В шали, пожалуй, больше характера, чем в его обладательнице. И она, и автор портрета были очарованы статусным трофеем, и оба хвастались своим умением приспособить его к своему стилю.
Однако никто не мог превзойти Жозефину в искусстве придания кашмирской шали статуса доминанты личного стиля. Она изменяла их назначение с непревзойденной выразительностью. Для портрета Жана Антуана Гро она сочетала три шали с бенгальским муслином и булавками-камеями на колониальный лад. Она стоит, глядя влево, на бюст своего сына Эжена, установленный на вершине колонны; ваза с цветами, называемыми по-французски hortensias, намекает на имя ее дочери, Гортензии. Жозефина держит в руке письмо, конверт с сохраненной сургучной печатью брошен к ее ногам, так велика была ее спешка прочесть новости, намекающие на донесения о последней битве Наполеона. Эти детали говорят: «Я всегда думаю о семье». Однако самое важное на портрете – ее наряд. Жозефина прикрепила к уложенным в пучок волосам муслиновую вуаль классической булавкой. Поверх муслинового нижнего платья она прикрепила кашмирские шали с камеями. Еще одну шаль она обернула вокруг груди, перебросив через плечо так, что ниспадающий сзади конец остался на полу. Образ совершенно оригинальный, гармоничный, сбалансированный – и безумно дорогой. Только шали могли стоить не менее 36 000 франков. Обычной французской мастерице пришлось бы проработать 120 лет, чтобы заработать столько денег.
Благодаря своим шалям, муслину и украшениям Жозефина создавала образ не при помощи каждого элемента по отдельности, а скорее благодаря тому, как она сочетала их. Жозефина нанимала квалифицированных couturières, таких как мадам Рембо и мадам Жермон, – она делила их услуги с дочерью, Гортензией. Вероятно, эти дамы шили и продавали действительно очень качественные вещи. Но именно Жозефина выбирала, что именно будет носить, и каждое утро она сама составляла ансамбль.
Выбор Жозефины, в свою очередь, зависел от колониального могущества Франции. Загляните в революционный гардероб, в первую очередь, конечно, принадлежавший Жозефине. Что в нем было? Карибские голе, бенгальские муслины, индийские джамдани, чикандари, джамы и кашмирские шали. Жюльетт, Тереза и Жозефина не были известны тем, что носили тюрбаны, но многие другие женщины – да, в частности политический теоретик Жермена де Сталь, которая сделала их своей визитной карточкой. Что еще было в новом стиле? Немногое. Революционная мода была названа неоклассицизмом, чтобы сохранить европейскую гордость. Возможно, вместо этого ее следовало бы назвать колониальным классицизмом.
Пока Наполеон находился в Египте, Жозефина, так же как и Тереза, которая оставалась ее лучшей подругой, пользовалась недвижимостью и чувственной независимостью. После нескольких лет аренды в Париже она купила элегантный замок и прилегающее к нему поместье недалеко от Парижа в апреле 1799 года. Возможно, этот дом ей порекомендовала Тереза, которая жила там до своего первого замужества, до революции. Перед отъездом Жозефина показала Наполеону поместье под названием Мальмезон, и он одобрил его. Тем не менее она приобрела его в первую очередь как прибежище для себя и своих детей, чем оно и оказалось.
Среди финансовых операций Жозефины, которые не были поняты должным образом, особенно выделялась ее покупка Мальмезона. В течение двух столетий предвзятые критики интерпретировали ее способность оплачивать все самостоятельно как доказательство того, что она была не более чем куртизанкой, хотя и состояла в браке с Наполеоном. Они предположили, что она занималась любовью по официальной цене 225 000 франков, возможно, с несколькими мужчинами. Более мягкая версия этого объяснения, учитывающая то, насколько она была близка с Терезой, заключалась в том, что деньги давал ей Уврар не в обмен на близость, а для того, чтобы выслужиться перед Баррасом, Наполеоном или Терезой.
Однако недавний биограф Жозефины Бранда предложил более оригинальное объяснение ее приобретению Мальмезона. Он основывался на исследовании ее финансов, и утверждает, что на самом деле Жозефина не платила действительную рыночную стоимость поместья – 225 000 франков, но получила огромную скидку, сначала обменяв твердую валюту на официальные бумажные ассигнации. Именно так Тереза приобрела свою парижскую виллу, Баррас – шато в Гросбуа, а Уврар – шато в Ле Ренси.
Будучи женщиной, Жозефина не могла получать твердую валюту обычными для мужчин способами: через государственную службу, как Баррас, бизнес, как Уврар, или военные завоевания, как Наполеон. Но, как показывает ее биограф, Жозефина знала другой способ – от своей матери, жившей на Мартинике. Торговля сахаром по-прежнему приносила огромные прибыли, в том числе за счет труда порабощенных. Правительство Мартиники просто отказалось признать решение правительства революционного Национального конвента об отмене рабства в 1793 году. Слабая коммуникация и пассивное сопротивление позволили Мартинике проигнорировать закон, принятый в Париже. Небольшая трудность состояла в том, чтобы тайно доставить золото во Францию, минуя как можно больше проверок, налогов и взяток. Жозефина добилась успеха, уговорив свою мать отправить золото через немецкого финансиста. Она использовала свои связи, чтобы упростить каждое звено в цепочке сделок, вплоть до обмена на ассигнации. Покупка Мальмезона и впрямь запятнана, но не пикантными связями, о которых заявляли критики Жозефины, а колониальным рабством.
Тем временем у Жозефины начался бурный роман. Она сделала Ипполита Шарля своим любовником – осенью 1797 года он совершенно точно им был, а возможно, все началось годом раньше. Вопреки тому, что утверждал о ней Баррас, их роман, по-видимому, заключался в том, чтобы наслаждаться интимными отношениями с Шарлем ради собственно отношений. Осенью 1799 года Наполеон уехал из Египта в Париж, возмущенный сообщениями о романе Жозефины с Шарлем (хотя сам он ни в коем случае не был ей верен) и полный решимости развестись. Скандальный, но сплоченный клан Бонапартов с самого начала не одобрял Жозефину. Мать, братьев и сестер Наполеона возмущало ее влияние на него, ее первый брак, ее дети, ее независимость и ее талант.
Они не верили, что в возрасте тридцати шести лет она подарит Наполеону наследника, а если и подарит, ее влияние только возрастет. Братья без конца подкалывали его из-за ее предательства.
Вернувшись в Париж 16 октября, Наполеон первым делом направился в элегантно обставленный флигель на рю де ла Виктуар. Когда приехала Жозефина, Наполеон не пустил ее внутрь. Она плакала; он бушевал. Он сказал, что никогда не примет ее обратно. К счастью, Эжен де Богарне был рядом и примирил их. После проведенной вместе ночи Жозефина и Наполеон проснулись в постели улыбаясь.
Наполеон вернулся из Египта, намереваясь совершить политический переворот. 18 Брюмера VIII года (9 ноября 1799 года) он сверг правительство Директории и назначил новое правительство, получившее название Консулата. Сначала страной управляли три консула, притом Наполеон претендовал на то, чтобы быть одним из равных. Карл Маркс назвал свою историю Франции «18 Брюмера», чтобы отметить государственный переворот как начало конца Французской революции.
С этого момента Жозефина тоже почувствовала приближение конца. Она знала, что власть ее мужа растет, а ее шансы предотвратить развод падают. С каждым годом ее шансы произвести на свет наследника уменьшались, а семья Бонапарт все сильнее восставала против нее. Ей помогла искренняя любовь Наполеона к ее детям. Эжен уже служил адъютантом у своего отчима и отличился в сражениях. Гортензия попала в окружение Бонапартов, выйдя замуж за своего сводного дядю, младшего брата Наполеона Луи.
Стиль по-прежнему был на стороне Жозефины. Это стало ее стратегией удержания, и какое-то время она работала. Флигель на рю де ла Виктуар был слишком мал для того, что быстро превращалось в подобие королевского двора Наполеона. Наполеон занял дворец Тюильри, откуда король Людовик XVI и Мария-Антуанетта правили до начала Террора. Жозефина подбирала для супруга обстановку с достоинством и изяществом, сочетая мебель, доставшуюся в наследство после монарших особ, с новыми приобретениями. Она не имела никакого влияния на политические решения Наполеона; это было все, что она могла сделать, чтобы спасти свой брак. После 1800 года, когда это было возможно, она приезжала в Мальмезон, где Изабе часто помогал ей оформлять праздничные мероприятия и куда она вернула несколько любимых предметов из флигеля на рю де ла Виктуар. Постепенно, однако, она позволила стилю Персье взять верх в оформлении своего интерьера. Он отвечал как за ее официальную резиденцию во дворце Тюильри, так и за уединенную – в Мальмезоне.
Персье спроектировал для нее великолепную спальню с большой буквой «Б» в слове «Бонапарт» посреди великолепной драпировки за кроватью. По обе стороны от буквы «Б» он поместил бабочек – символ преображения, возможно, для того чтобы подтвердить, что Роз де Богарне полностью превратилась в Жозефину Бонапарт. Кровать украшала соблазнительно лежащая женская фигура; на картине над кроватью была изображена влюбленная парочка в объятиях друг друга; на боковых стенках веселились купидоны. Это была не соблазнительная, но сдержанная спальня Жюльетт или самодостаточно величественная спальня Терезы; это была спальня, предназначенная для одного мужчины.
Лучшим и наиболее характерным атрибутом ее стиля оставалась одежда. Наполеон продолжал восхищаться вкусом Жозефины. Как часто отмечало их окружение, он обращал внимание на то, что она носила. Он также обращал внимание на то, что носили другие женщины на приемах, иногда критикуя это. Одной даме он сказал, что она слишком часто надевала одно платье и должна попросить мужа купить другое. Наполеон стал называть «Журнал о дамах и моде» «Официальным наблюдателем режима», обыгрывая название своего официального государственного политического журнала «Универсальный вестник» (Le Moniteur Universel). Когда его спросили, что он думает об одежде, он заявил: «Обратитесь к “Универсальному вестнику”. Вот он, ваш наблюдатель».
Спустя десятилетия герцогиня д’Абрантес могла припомнить самые яркие образы Жозефины. На балу у Люсьена Бонапарта в 1800 году Жозефина была в платье, по которому были разбросаны золотые, зеленовато-желтые и лимонно-желтые перья, с небольшими вкраплениями красных перьев на груди.
Красивое и очень необычное платье… из белого крепа, сплошь расшитое маленькими перышками тукана; эти перышки были пришиты к крепу, а на концах их были маленькие жемчужинки. Мадам Бонапарт надела к этому платью ожерелье и серьги с рубинами. В прическе, шедевре Дюплана, были использованы те же перья, собранные в венок.
В следующий раз Жозефина была одета в другое нежное платье из натурального материала, украшенное лепестками настоящих роз. Она предпочитала яркие цвета и рассыпчатую текстуру бриллиантов и драгоценных камней. Наблюдатели часто называли ее одежду времен Консулата «легкой» или «элегантной»: «Я был поражен простотой туалета мадам Бонапарт». Другой очевидец вспоминал: «Ее туалету присущи чистейший вкус и утонченная элегантность».
Наполеон, однако, становился все более скучным в стилистическом отношении, поскольку его политика становилась все более консервативной. Он отменил многие новые права, предоставленные революцией. В 1802 году он восстановил рабство во французских колониях. Он укрепил верховенство закона, за которое боролась революция, и закрепил его в гражданском кодексе, который гарантировал многие имущественные и гражданские права мужчинам, но отказывал женщинам во многих правах, предоставленных революцией. Одним из немногих оставшихся было право на развод, и существовало подозрение, что развод был сохранен главным образом для того, чтобы оставить Наполеону возможность развестись с Жозефиной.
Наполеон остро осознавал, что любимые ткани его жены привозятся из-за границы. Мировая торговля текстилем, связанная с торговлей сахаром и кофе, совершенно точно отвечала экономическим интересам Франции. Однако прямо сейчас Наполеон намеревался заниматься местными экономическими проблемами и тем, что модная революция сделала с рынком труда. Замена шелка на муслин привела к катастрофическим последствиям для шелковой промышленности, в которой была занята большая часть населения Лиона, второго по величине города Франции. Замена кружев индийскими вышивками и фактическое упразднение passementerie поставили под угрозу французские ремесленные специальности. Наполеон хотел дать толчок развитию экономики и заручиться поддержкой ремесленников. Он лично чувствовал себя ущемленным из-за иностранного импорта.
Власть Наполеона привела к тому, что мода стала отходить от изначальной утонченной элегантности Жозефины. Он изменил настроение в стране, но ему бы это не удалось, если бы общественное мнение не было настроено против революции.
После того как Селлек, соредактор «Журнала о дамах и моде», погиб в декабре 1799 года во время покушения на жизнь Наполеона, Пьер Антуан Мезанжер, бывший священник, столь решительно обратившийся к светской жизни, взял на себя управление журналом. Стиль журнала изменился, став более консервативным в стилистическом отношении. Силуэты стали более статичными, ткани – более плотными, отделка – более вычурной. Следует признать, что Мезанжер был лучшим бизнесменом, чем Селлек. Под его единоличным руководством читательская аудитория и влияние журнала расширялись на протяжении десятилетий. Оглядываясь назад, в 1834 году один журналист сравнил могущество Мезанжера с могуществом Наполеона. Он написал, что император Наполеон «завоевал мужчин Европы», в то время как «женщин Европы» уступил редактору. Более того, продолжает журналист, «Наполеон свои завоевания потерял, а вот месье де ла Мезанжер свои сохранил».
Гардероб Жозефины, когда она выходила замуж весной 1796 года, состоял в основном из платьев из хлопка. К концу 1804 года, когда была проведена инвентаризация, появилось большое количество кружев, надо полагать, французских, а также шелковой органзы и шелкового бархата. У нее все еще был бенгальский муслин, но присутствовали также отрезы белого французского шелка. Прилив сменялся отливом. Дочь Жозефины Гортензия вспоминала, что в бытность консулом Наполеон нарочно требовал рассказать, что это надето на ней и на ее матери, индийский муслин? Из страха рассердить его они привирали, заверяя, что это французский лен. По воспоминаниям Гортензии, он не дал себя одурачить, схватил платья и голыми руками порвал их на части. «После того как это несчастье несколько раз постигло нашу одежду, мы были вынуждены вернуться к атласу или бархату».
«Несчастье» вот-вот должно было постигнуть всю женскую одежду, представленную революцией. Мода в целом – как и большинство других достижений революции – была обречена на «отлив». Только одна из трех граций предвидела надвигающуюся опасность.