К тому времени, когда Наполеон стал генералом революционной армии и женился на Жозефине, Европа считала, что Тереза Тальен довела моду до самых крайних пределов. Она только начинала шокировать. И все же тот же дух, который изменил ее стиль, заставил ее забыть об опасности.
Восемнадцатого вантоза V года революции (8 марта 1797 года) Тереза подала на развод с Тальеном. Это был ее второй развод и повторное осуществление главного революционного права, предоставленного женщинам. Несмотря на то что его бросили, Тальен продолжал любить Терезу и добился судебного решения о временном примирении. Тереза согласилась с решением суда, чтобы не расстраивать его. Мужчины, которые влюблялись в Терезу, оставались влюбленными в нее еще долго после того, как их отношения изменялись. Тальен написал своей жене, которая, как всем давно было известно, стала любовницей Поля Барраса, весной 1798 года, после того как тактично покинул Париж, чтобы сопровождать Наполеона в египетской кампании: «Нежные воспоминания о твоей доброте, о нашей любви, надежда снова увидеть тебя столь же любимой и верной, обнять нашу дорогую доченьку – вот что поддерживает меня в моем несчастье».
Тальен безуспешно пытался оттянуть официальное расторжение брака, и бракоразводный процесс затянулся до апреля 1802 года. Ему все же удалось удержать ее имя за собой. И по сей день во Франции Терезу называют «мадам Тальен».
20 декабря 1797 года в загородном замке Барраса Тереза родила мертвого ребенка. Как и до рождения своей дочери Роз-Термидор, в течение предыдущих девяти месяцев она вовсе не пряталась (в последние четыре месяца 1794 года и первые пять месяцев 1795 года). Большинство биографов Терезы считают, что в 1797 году отцом стал Баррас, но поскольку рождение ребенка произошло примерно через девять месяцев после номинального примирения с Тальеном, газеты того времени предположили, что у нее, возможно, была последняя вспышка романа с мужем. Некоторые биографы согласны с газетами. Смерть ребенка оставила вопрос о его отцовстве спорным.
Не смущаясь ни своей второй беременности, ни подозрений общества по поводу того, с кем она спит, Тереза вступила в новые отношения. Габриэль Жюльен Уврар в течение многих лет был завсегдатаем ее салона. Все, кто встречался с ним, были поражены его необычайным умом и элегантностью. У него был пронзительный взгляд и одежда отличного покроя. По слухам, он сделал щедрые подарки нескольким женщинам из окружения Терезы, в том числе и Жозефине. Уврар, как и Баррас, был женат, но все ожидали, что влиятельные мужчины будут скучать со своими женами и развлекаться с любовницами. Излишне говорить, что женщины были лишены подобного удовольствия. Тереза, как обычно, была исключением, подтверждающим правило.
Тереза и Уврар, по сути, публично объявили о своих незаконных интимных отношениях не где-нибудь, а в загородном шато Барраса под названием Гросбуа. Баррас сам поселил их в соседних комнатах, что было замечено другими гостями. На следующий день во время охоты Тереза ехала верхом на одной из лошадей Уврара, и они вдвоем исчезли на довольно продолжительное время. За ужином они сидели рядом друг с другом. Позже тем же вечером они появились в одной ложе Парижской оперы. Вероятно, все это случилось осенью 1798 года; Терезе было двадцать шесть, Уврару – двадцать девять.
Условно говоря, с Увраром Тереза уютно устроилась. Его богатство обеспечило ей и ее детям финансовую безопасность. И снова, как и в Бордо во время первой волны Террора, она не испытывала никаких сомнений по поводу того, откуда у ее любовника деньги. В Бордо, однако, она заслужила невольное восхищение за то, что спасала контрреволюционеров. В последующие годы она была больше озабочена своей личной жизнью и меньше – общественными проблемами. Она воспринимала рост своей популярности в мире моды благодаря богатству Уврара как нечто само собой разумеющееся.
Так же как ее муж Тальен был бесконечно влюблен в нее, два главных нелегитимных мужчины в ее жизни сговорились сделать ее как можно более счастливой. В марте 1798 года Баррас купил виллу с большим садом на улице Бибилон. Право собственности на это поместье перешло к Терезе 28 Плювиоза VII года (16 февраля 1799 года) за 50 000 франков, а несколько недель спустя она купила себе прилегающие сады; общая территория превратилась в частный парк. Баррас, вероятно, в качестве прощального подарка, оплатил недвижимость в Париже. Или Уврар, возможно, заплатил за дом и сад в качестве приветственного подарка. Возможно, Уврар дал деньги Баррасу для оплаты недвижимости при условии, что он передаст ее Терезе. Сама она сказала своим детям, что эта собственность была подарком от Уврара. Кем бы ни был сделан подарок, теперь дом принадлежал ей. Тереза жила там время от времени с 1798 по 1815 год и владела им до 1823 года, еще долгое время после того, как ее отношения с Увраром закончились и она вышла замуж за другого. Сегодня седьмой округ является самым дорогим в Париже. По соседству до сих пор сохранилось несколько аналогичных объектов, в частности один из них, ныне открытый для публики, – Музей Родена. Сзади парк Терезы граничил с парком того, что сейчас является дворцом Матиньон, официальной резиденцией премьер-министра Франции, вход в который находится на улице Варен. С 1808 по 1811 год ближайшим соседом Терезы был Талейран, а с 1811 по 1815 год – не кто иной, как Наполеон.
Вилла и парк на улице Бибилон стали для Терезы вторым Шомьером, только куда изысканнее с архитектурной точки зрения. Она сделала так, чтобы он соперничал с особняком Жюльетт на улице Мон-Блан.
Парк Терезы был достаточно большим, чтобы включать в себя небольшой храм в неогреческом стиле и многоуровневый круглый вольер. В одноэтажном главном доме с симметричным фасадом и двумя перпендикулярными флигелями она переделала открытую галерею с колоннами в задней части дома в большую галерею с прекрасным деревянным паркетным полом и видом на сад. Внутри маленькая гостиная, гостиная побольше, спальня, будуар и ванная были увешаны сиреневыми, ярко-синими, ярко-красными и бурыми драпировками, плиссированными и украшенными позументами[35]. Мебель, которая так понравилась Терезе, что она сохранила ее на всю оставшуюся жизнь, была красного дерева с украшениями из позолоченной бронзы с эротическими мотивами, включая лебедей, пеликанов и обнаженных женщин. Один посетитель сравнил спальню Терезы со знаменитой спальней Жюльетт и счел ее «более строгой» из-за впечатляющей высоты балдахина над кроватью, который представлял собой круглый амарантово-белый навес, отороченный золотой бахромой.
Тереза по-прежнему производила такое же глубокое впечатление на тех, кто с ней встречался. По словам герцогини д’Абрантес, Тереза была настолько красива, что люди ахали, когда встречали ее. После этого они были поражены тем, какой она была умной и приятной. «Ее ум был тонким и нежным, ее беседа была такой, что хотелось ее продолжать; она обладала тактом и рассудительностью. Ее необычайная щедрость простиралась далеко, и она редко отказывала несчастному, когда могла ему помочь». Кроме того, «мадам Тальен была чрезвычайно элегантна. Она подавала пример и создавала моду».
Одновременно с тем, как она развлекалась в одиночестве в Париже, Тереза также развлекалась и с Увраром в загородном поместье. Покрытый зеленью Ле Ренси площадью 240 гектаров, с замками, лесами и охотничьими угодьями, был тем видом собственности, который на протяжении веков был прерогативой земельной аристократии. Теперь же его демонстративно занимал человек, чье колоссальное состояние значительно увеличилось за довольно короткое время при помощи финансовых махинаций. До Террора он скопил приличное состояние на мануфактурах и торговле колониальным товаром (насколько нам известно, все-таки не людьми). Во время правления Директории и Консулата он приумножил свое состояние за счет спекуляций контрактами с военно-морским флотом и торговли другими товарами. Он имел дело со столькими миллионами франков (эквивалент ливров в революционной валюте), что «ссуда» Наполеону в размере 10 миллионов франков, которую, вероятно, вымогали в качестве платы за услугу для личной казны консула, едва ли нанесла ему ущерб. Личные отношения Уврара с Наполеоном были напряженными, но правление Наполеона и его войны позволили Уврару поддерживать Терезу с такой расточительностью, о какой она и мечтать не могла, когда в 1794 году, обездоленная, покинула тюрьму Ла Форс.
Тереза Тальен и Габриэль Жюльен Уврар тактично не прятались в Ле Ренси. Напротив, после того как главное здание замка было снесено и на его месте построена модная вилла с колоннадой в неоклассическом стиле, пара устраивала пышные вечеринки с охотой и прогулки в густонаселенных лесах (в то время как дамы ехали позади в экипажах) и обильные трапезы, на которых, по словам Уврара, присутствовали «короли, принцы, лорды, вся знать, представители искусства и литературы». Он хвастался, что развлечения были «такими разнообразными» и «модными». На одном из особо пышных мероприятий гости в зале, отделанном мрамором, могли полюбоваться яркими рыбками и золотым песком в наполненном водой бассейне на столе, окруженном цитрусовыми деревьями. В другой комнате из четырех фонтанов лились четыре восхитительных напитка. Вина, ликеры, хрустальные бокалы, золотая и серебряная посуда – все это было дорогим и в изобилии. В Ле Ренси была потрясающая ванная комната с гигантской мраморной раковиной, в которой могли купаться сразу несколько человек. Уврар иногда отсутствовал на вечеринках, за которые платил, и предоставлял Терезе быть назначенной им хозяйкой, что подчеркивало ее роль его незаконной супруги. Он не бросил свою жену – напротив, во время его отношений с Терезой у них родился ребенок. Правда, мадам Уврар не блистала, и Тереза осталась большой любовью его жизни.
Гросбуа Барраса, парижская вилла Терезы и поместье Уврара Ле Ренси имели нечто общее, исторически значимое. Все это имущество называлось biens nationaux, «собственностью нации» – недвижимость, конфискованная революционным правительством у знати или католической церкви и перепроданная. Это во многом объясняет, почему люди, которые не знали Терезу, так сильно ее возненавидели.
Уже в V (1796) году роялистская газета Rapsodies du jour («Рапсодии дня») с сарказмом писала о записке, приколотой к подолу платья Терезы: «УВАЖАЙТЕ СОБСТВЕННОСТЬ НАЦИИ». Резонансная шутка, построенная на игре смыслов. Буквально в шутке к ее одежде были прикреплены сделки с недвижимостью в национализированной собственности времен Директории. Метафорически в шутке говорилось, что она сама является еще одним видом собственности, которой торгуют национальные политики и финансисты. Ассигнации революционного правительства, на которые совершались сделки с недвижимостью, были сильно обесценены, точь-в-точь (намекалось), как и сама Тереза.
Экономика революции основывалась на сделках с национализированной недвижимостью. Гросбуа, улица Бабилон и Ле Ренси, равно как и собственность дворян или церквей по всей Франции, перешла к таким буржуа, которые редко могли претендовать на нее до революции. Покупка такой собственности означала инвестирование в революцию. Последующие режимы не осмелились лишить собственности эту набирающую силу буржуазию. По сути, продажа конфискованного в пользу национального имущества представляла собой массовую передачу богатства. На практике, как и в принципе, революция 1789 года подорвала власть дворян – собственников земли.
Многие из этих сделок по продаже недвижимости не были ни открытыми, ни честными. Политики, такие как Баррас, дельцы вроде Рекамье и Уврара и женщины, находящиеся в их окружении, такие как Тереза, извлекли выгоду из сомнительного сочетания инсайдерской информации и политического влияния. Выгодные цены при продаже и завышенные цены при перепродаже «собственности нации» могут принести неожиданную прибыль. Стоимость ассигнаций беспорядочно колебалась, что делало инсайдерскую рыночную информацию крайне прибыльной. В итоге ассигнации потеряли всю свою ценность по отношению к золоту. Следовательно, тот, кто имел доступ к золоту, мог приобрести недвижимость, оцененную в ассигнациях, практически за бесценок. Например, поговаривали, что Баррас купил Гросбуа за 300 000 франков, тогда как тот стоил 3 миллиона. Руководство Директории и Консулата закрывало глаза на спекуляции национальным имуществом до тех пор, пока члены правительства получали свою долю. Вполне ожидаемо, что эти сделки вызвали ожесточенное негодование у тех, чье имущество было конфисковано, у тех, кто был вынужден продать его из-за финансовых потерь, и у тех, кто верил, что дворянство имеет данное Богом право на землю Франции.
Французская революция 1789 года была одновременно и идеей, и реальностью. Декларации и символы меняют историю. Они сохраняются еще долго после того, как все обратится в прах. Декларация прав человека и гражданина 1789 года изменила ход мировой политики. Но когда один класс людей потерял собственность на французскую землю, а другой приобрел ее, революция стала реальностью. Когда женщина, чей стиль одежды стал символом, обрела плотскую свободу на самом деле, революция стала реальностью. Когда революционные реалии богатства и интимных отношений объединились в одном человеке, этот человек не мог не вызвать враждебную реакцию у многих и многих.
Тереза воплотила в себе революционный тезис о том, что женщины могут контролировать свою чувственность. Она отказалась от ограничений брака, она вступала в плотские отношения, основываясь на их преимуществах для себя, у нее были дети от разных отцов, и она стремилась к уникальному индивидуальному стилю законодательницы мод. Противники революции истолковали ее как логическое доказательство того, что случается, когда революционная развращенность встречается с революционными деньгами. Доброта Терезы была истолкована как беспринципность. Верность и договороспособность ее любовников были приписаны злым эротическим чарам, которые она на них наложила.
Ее одежда отражала выбор, сделанный ею для себя. Возможно, будь ее случай единственным, с этим можно было смириться, но ее примеру последовали другие женщины, по крайней мере в том, что касается моды. Сперва посетительницы ее салона, потом владелицы других салонов, вроде Жюльетт Рекамье, за ними все модницы Парижа, потом последовали модные картинки в «Журнале о дамах и моде», которые увидели модницы всей Франции, затем – всей Европы, и наконец всей Америки. Что дальше? Когда множество людей увидели новый стиль, они задались вопросом: может ли женщина, которая одевается как Тереза, в конечном итоге начать вести себя так же, как она. Реакция на Терезу возникла из глубины души и была болезненной.
То, до какой степени женские тела были раскрепощены революцией моды, угрожало всему устоявшемуся общественному порядку. Можно было бы дать множество теоретических объяснений тому, почему европейская культура, начиная с эпохи Возрождения, требовала, чтобы женское тело ниже талии было невидимым, а верхняя часть тела была стеснена. Практически женская одежда попросту сковывала движения. Чем богаче была женщина, тем изысканнее была ее одежда, поэтому любая личная власть, которую женщина приобретала благодаря своему положению, сводилась на нет ее костюмом. Революционную одежду критиковали как раз за то, что делало ее революционной, – за удобство и свободу, которую она давала женщинам. Именно это и было неприемлемо.
Из нескольких мемуаров становится ясно, что некоторые мужчины с энтузиазмом приветствовали революцию стиля. Антуан Венсан Арно, выдающийся политик и поэт, с теплотой вспоминал одежду, которую носили в 1795–1796 годах. Он полагал, что она была политически прогрессивной, называя ее полностью «республиканской», в противовес роялистской. Он гордился тем, что даже страны, враждебные республиканским идеалам, переняли этот стиль. Ему нравилось, что «формы» женских тел «были прикрыты, но не скрыты». Он вспоминал, что это было восхитительно изящно, и недвусмысленно заявлял, что любая критика в адрес «непристойности» исходит только от женщин, которые «завидуют, потому что сами выглядят не столь хорошо, нося этот стиль».
Враждебные реакции, однако, встречались куда чаще и возникли практически сразу. Революционная мода, утверждали скептики, вовсе не была политической, но исключительно чувственной. Похотливо, чрезмерно, нелепо непристойной. Они утверждали, что одежда не закрывает тела женщин, а порой они и вовсе носят прозрачное! Ходили почти обнаженные. К концу периода Директории была опубликована непристойная брошюра, автор которой скрывался под именем Вельзевул; в ней Тереза подвергалась маниакальным нападкам в виде многократно повторяющихся фраз для описания ее одежды и ее власти над модой. «Вы предписали модницам ходить с голыми задницами и демонстрировать всем, что нормы приличия должны быть убраны с глаз. Вашим капризам и вкусу подчиняются строже, чем указам нынешнего правительства».
Тесная дружба Терезы с Жозефиной также не вызывала симпатий у противников Наполеона. Чтобы опорочить его в 1800 году, когда его властные амбиции стали очевидны в среде Консулата, вышел не менее мерзкий анонимный roman à clef[36], нацеленный на обеих подруг. Героиня-Жозефина порицалась как «вовсе не красавица», «хитрая гордячка», «жаждущая удовольствий во сто крат сильнее», чем героиня Терезы. Хотя оскорбления, брошенные в адрес Терезы, были смягчены словами о том, что у нее «чуткое сердце, которое с пылким рвением стремится помочь своим влиянием и даже собственными деньгами», ее все же обвинили в том, что она «принесла себя в жертву на алтарь удовольствия», будучи «воплощением страсти и чувственности», с «явной склонностью к чудачествам».
Британцы, сражавшиеся против армии и флота Наполеона, чей королевский двор до сих пор придерживался монархического сословного этикета, также совместными усилиями пошли в атаку на Терезу и Жозефину. На карикатуре того же самого фантазера Гилрея «Три грации» одеты в абсолютно прозрачные платья, начинающиеся прямо под обнаженной грудью, с вырезами вокруг зада и в перекрещенных «ленточках жертвы» до самого межножья. В британских фантазиях парижанки всю зиму ходили практически без одежды. Поползли слухи о том, что француженки массово умирают от пневмонии или туберкулеза, потому что мочат свои платья, чтобы те прилипали к телу. Не то чтобы эти карикатуры или слухи помешали британским женщинам перенять парижский стиль одежды. Но в смягченной версии, с милыми оборочками и подкладкой.
Миф о прозрачных платьях постоянно омрачал модную революцию. Совсем недавно, в марте 2021 года, обычно здравомыслящая Британская телерадиовещательная корпорация бойко выдала нечто, словно унаследованное от карикатур вроде рисунков Гилрея: «В Европе конца XVIII века новая мода привела к международному скандалу. Фактически целый класс общества был обвинен в том, что он появлялся на публике обнаженным». Предвзятость восприятия переросла в общепринятый взгляд. Историки одежды искали то, что, по их мнению, было правильным, и заполнили книги по истории и музейные коллекции прозрачными верхними платьями, которые на самом деле носились с подкладкой и шарфами. Сегодня лучше всего трактовать это искажение как следствие гендерной паники. Столкнувшись с малейшей степенью равенства – в конце концов, это была всего лишь одежда, – противники использовали все доступные уловки. Они преувеличивали, осуждали, высмеивали, запрещали. Женщин предостерегали от бунта. Чтобы предупредить антигероиню, независимость Терезы была превращена в разврат.
По мере того как проходили годы Консулата, скандал, связанный с материнством Терезы, усугублялся скандалом, связанным с ее стилем. В течение четырех лет подряд она рожала здоровых детей, по одному в год: в 1800, 1801, 1802 и 1803 годах. В возрасте тридцати лет она была матерью шестерых живых детей и семь раз была беременна от четырех разных мужчин: де Фонтене, Тальена, Барраса и Уврара. Только одна из этих семи беременностей началась в законном браке, и этот брак закончился разводом. Терезе было наплевать на то, что ее материнство выходило за рамки законов общества. Она была серийной преступницей. Что усугублялось тем, что она посягала на респектабельную женственность – она любила всех своих детей и неустанно о них заботилась. Так что фыркнуть с облегчением – мол, ну ясно же, что у незаконнорожденных детей матери сплошь плохие, – никому из ее хулителей не удавалось. Тереза ставила их в тупик, будучи прекрасной матерью.
Мода, кроме того, помогла Терезе избежать порицания. Новый стиль окутал ее проступки завесой невидимости. Только в одном описании ее жизни в те годы упоминается беременность, и это общеизвестное исключение, подтверждающее правило. Роз-Термидор рассказывала, что в мае 1795 года мать была в театре Фейдо, когда у нее начались роды. Насколько было известно зрителям, это был просто еще один стильный вечер в театре. Никто не подозревал, что звезда моды была на девятом месяце беременности. Тереза бесстрашно смотрела на Париж в его самые яркие моменты.
Высокий стиль старого режима вступал в жестокий конфликт с беременностью. Если вы были модницей и страдали от утренней тошноты, корсеты и огромные юбки вряд ли помогли бы справиться с рвотой. К пятому месяцу беременности, когда ваш торс упаковывали в корсет, это, должно быть, было мучительно. В некоторых случаях уменьшить давление на живот можно было бы ослабив шнуровку, но все же… В последние триместры беременности состоятельные женщины все время оставались дома, будучи, что называется, «на сносях». Может быть, проблема с одеждой была настолько острой, что роды становились для них облегчением. Одиночество, скука или малоподвижный образ жизни, возможно, были предпочтительнее постоянной боли, не говоря уже о беспокойстве о том, что вашему ребенку причинен вред. Для беспокойства не требовалось слишком активного воображения. Хотя диктат самодержавной моды оставался неизменным, многие медицинские трактаты предупреждали о вреде, который могут нанести младенцам в утробе матери туго зашнурованные корсеты.
Революционные платья сделали все наоборот. Они подходили для беременных на каждом этапе. Завышенная талия под грудью не требовала ослабления все время, пока живот увеличивался. Свободные легкие юбки постепенно расширялись книзу. Революционные платья имели завязки вокруг выреза и под грудью, отчего их легко можно было приспособить к увеличению веса во время беременности. Если вы были такой же высокой и с такими же роскошными формами, как Тереза, длинный силуэт-колонна подходил вам до самых родов.
Вернемся к осени 1794 и зиме 1795 года, когда Тереза и Жозефина ввели новый стиль. В те месяцы Тереза была беременна вторым ребенком, Роз-Термидор. Помимо тюремного шика и колониального происхождения, еще одним фактором, повлиявшим на появление нового стиля, была беременность. Тереза избавила себя от мучений, которые одежда причиняла беременным.
Учитывая, насколько возмущены были критики Терезы – еще при ее жизни – количеством мужчин, ставших отцами ее детей, примечательно, что никто не принял во внимание, как долго она была беременна во время правления Директории и Консулата. Однако все, что мне нужно было сделать, – это умножить число шесть (младенцев, родившихся в период с 1794 по 1804 год) на девять (не такой уж большой научный подвиг), чтобы понять, что 54 месяца из тех примерно 125, в течение которых она была законодательницей мод, она была беременна.
Несомненно, мы должны переоценить репутацию Терезы как самой красивой женщины Европы, не говоря уже об эротическом аспекте этой репутации. Баррас с теплотой вспоминал, что она была беременна в течение девяти месяцев и воспитывала двоих маленьких детей. Когда Уврар влюбился в нее, она была уже трижды беременна. В течение самых восхитительных лет жизни Уврара, когда он жил с ней в шато Ле Ренси, она постоянно была беременна или в послеродовом периоде. Более того, она растила двоих, троих, четверых, пятерых, а затем и шестерых детей. Кто мог похвастаться такой же физической выносливостью, не говоря уже о магнетизме? Сравнения, которые люди обычно проводили между ней и богинями, возможно, были чем-то бо́льшим, чем банальные комплименты. Она действительно, кажется, была сверхчеловеком.
Тереза придумала решение насущной проблемы с одеждой для повседневной жизни, и она воплотила это решение в портретах. Взгляните еще раз на то, как она позировала для своего портрета, созданного Дювивье. Беременна или нет? Гениальность заключена в двусмысленности. Может ли это приподнятое колено быть уловкой – а что, если и положение руки поперек туловища тоже? Тереза демонстрировала, как легко и вместе с тем роскошно женщина может жить в своем теле в любой период своей жизни.
Овальный портрет, который лучше всего подходит для распознавания беременности, был написан художником – поклонником тогдашнего стиля Буальи, вероятно, где-то между 1794 и 1804 годами. На чем сложила руки Тереза: на округлившемся животике или взбитых складках муслина? В любом случае ее платье прекрасно сочетается с двумя самыми модными на тот момент вещами: ультракороткой стрижкой и сумочкой. Тереза с очень тщательной небрежностью бросила сумочку с элегантным ремешком-кисточкой на лавочку рядом с собой, чтобы быть уверенной: ее заметят и захотят такую же.
Когда по картине Буальи изготовили гравюру для печати, сумочка превратилась в ее дочь Роз-Термидор, цепляющуюся за руку матери. Это было бы сентиментальным клише, если бы все, кто жил в Европе, не знали, что ребенок был зачат вне брака, а мать добровольно перешла от близких отношений с самым влиятельным человеком Франции к чувственным отношениям с одним из ее богатейших людей, ни один из которых не был отцом девочки. Была ли гравюра, предназначенная для широкого распространения (в отличие от портрета в единственном экземпляре), нарочно подброшенным поводом для сплетен?
Когда Французская революция открыла новую страницу в истории одежды, любая женщина в Европе и Северной Америке смогла почувствовать себя красивой во время беременности. Тот же художник Буальи написал портрет своей беременной жены в своей студии. Она без колебаний позировала, а он без колебаний написал портрет, потому что она была столь же модно одетой, как и всегда. Платье с завышенной талией и белый хлопковый жакет с длинными рукавами и пышными оборками на груди в тон – самый последний писк тогдашней моды.
Великий английский теоретик борьбы за права женщин Мэри Уолстонкрафт воспользовалась тем же революционным положением. Она позировала для портрета Джона Опи, несмотря на то что была беременна. На ней модное платье в новом стиле и повязанный крест-накрест платок на шее. Через несколько месяцев после рождения дочери, Мэри Годвин, Уолстонкрафт умерла от последствий родов. К тому времени, когда Мэри Годвин написала «Франкенштейна» под фамилией мужа, Мэри Шелли, мода отказалась от комфорта во время беременности. Только в девяностые годы XX века женщины смогли нагнать тенденции, прерванные после революционной моды. Тереза предсказала далекое будущее в сфере одежды, в которой женщины будут выставлять напоказ «беременные» формы в социальных сетях и диктовать моду благодаря, а не вопреки округлившемуся животу. Пройдет еще двести лет, прежде чем стиль, комфорт и беременность снова будут совместимы.
Тереза наслаждалась своим телом в каждый момент, даже позируя для официальных портретов. Парадный портрет кисти Жерара, вероятно, был написан в самом конце Консулата, в 1804 году, когда ей был около тридцати одного года, после семи беременностей. На ней корона из цветов, лиф платья соскользнул с округлой груди, а шаль в теплых красных тонах облегает ее руки и изгибы торса, а затем роскошно ниспадает к ногам. Она движется, поднимаясь по лестнице, и легкий ветерок развевает юбки позади нее. Уверенная в себе и динамичная, сильная и грациозная, она гордо смотрит прямо на нас.
Тереза игнорировала самые основные правила женской одежды. И делала она это с абсолютным безразличием к злонамеренному сопротивлению, доброжелательно, мило, как будто это было естественное право каждой женщины – чувствовать себя непринужденно в своем теле. Она подарила истории краткий проблеск свободы в женской одежде, прежде чем эта самая история взяла реванш.