Тем временем взошла третья модная звезда. Тереза и Жозефина ворвались в Париж подобно шторму, а штормов боятся практически все. Их стиль неизменно ассоциировался с безудержной чувственностью и безжалостными амбициями, а также с парижскими излишествами. Большинство женщин не решились бы подражать им, не поддержи их еще одна знаменитость, чья репутация была столь же безупречной, сколь экстравагантной была их собственная. Для того чтобы радикально новый стиль охватил Европу так полно и быстро, в игру должны были вступить дополняющие друг друга личности. Жюльетт узаконила модную революцию.
В 1794–1799 годах, когда существовала Директория, любую набирающую популярность законодательницу мод непременно сравнивали с доминирующей фигурой Терезы Тальен. Когда где-то между 1794 и 1796 годами Тереза и Жюльетт Рекамье все же встретились, их окружение ожидало стычки. Тереза обладала преимуществом абсолютной уверенности в себе. Казалось, ей ничто и никогда не угрожало. Кто-то из очевидцев говорил об этом так: «Когда она появлялась в салоне, это было как день и ночь. Она сияла, как день, затмевая остальных». Кроме нее, разве только Жюльетт могла удостоиться такой лести в свой адрес – но даже ей было не сравниться с Терезой. Вердикт был вынесен мгновенно. В соответствии со вкусами революционной эпохи «прекрасная фигура Терезы, ее обнаженные руки, ее грация, красота «во всех отношениях» ценились выше «самой гибкой фигурки», «самой элегантной простоты», «скромного платья и простого изящества» Жюльетт.
В то же время сторонники сходились во мнении, что красавицы-соперницы были одинаково хороши и добросердечны, обе – исключительно bonne. Поэтому их вряд ли бы удивило, что между двумя женщинами мгновенно завязалась дружба, которая лишь расцвела с восходом звезды Жюльетт. Одна художница даже нарисовала двойной портрет, на котором обе изображены за доверительной беседой. Миниатюрная Жюльетт показана дома, в домашнем платьице и чепце. Вопреки некоторым подозрительным слухам, на Терезе – скромное белое атласное платье с длинными рукавами и нижняя сорочка с круглым вырезом, которая поднимается над платьем у горла и опускается чуть ниже подола; она отложила в сторону свою соломенную шляпку, чтобы присоединиться к Жюльетт за уютным ужином – обсудить письмо и миниатюрный портрет.
Не создавая никаких противоречий, Жюльетт умело приспособила для себя стиль, который с такой непринужденностью представляли Тереза и Жозефина. Террор поставил Терезу и Жозефину в 1794 году в сложную ситуацию. Они были вынуждены отказаться от репутации добропорядочных женщин, чтобы получить жизненно важную поддержку для себя и своих детей. Благодаря Террору в 1794 году также случилась проблема и у Жюльетт, хотя она была иного рода: она должна была оставаться девственницей, чтобы предотвратить инцест в браке. Гениальность ее решения заключалась в том, что она поняла, что тот же совершенно новый стиль, который решил проблему Терезы и Жозефины, может помочь и ей. Может, она и осознавала, что, хотя на поверхности их ситуации противоположны, на деле симметричны. Она тоже возьмет свою половую жизнь под контроль и тоже прославится. Новый стиль усилит ее невинность и добавит звездный статус.
Будь Жюльетт заурядным человеком, она бы тихонько соблюдала табу на инцест. Она бы жила во лжи, скрывая свои истинные отношения с мужем. Жюльетт, возможно, рассудила, что это решение в любом случае не сработает. Хотя за пределами близкого круга могли лишь подозревать, что Рекамье был ее биологическим отцом, все точно знали, что он был одним из трех мужчин, которые ее вырастили.
Вместо этого она, ничего не сказав, превратила девственность в эффектный стиль. Белый цвет символизирует невинность. Прикоснитесь к белому, и вы оставите след. Жюльетт применила новаторский прием – «абсолютная белизна». Она появлялась в ослепительно-белом каждый день, утром, днем и вечером: днем на публике – в белом хлопке, а вечером – в белом атласе. (Кто-то однажды увидел ее на вечернем мероприятии в черном платье и был шокирован.) По возможности выбирала белые аксессуары: белые перчатки, белые туфельки; жемчуг, а не бриллианты, потому что жемчуг сияет белее, чем бриллианты. Белая одежда была ее художественным средством, ее медиабрендом. Это была блестяще успешная тактика. Жюльетт Рекамье превратила худшее в своей жизни в лучшее, что у нее было. Алхимия моды превратила постыдный секрет в громкую славу.
Ее версия революционного стиля была достаточно целомудренной, чтобы быстро распространиться от Парижа до добродетельных домохозяек в провинции, космополитичных городов остальной Европы, через Атлантику до несгибаемых демократических леди новых Соединенных Штатов и вплоть до Лимы, Перу, где обитало большинство стильных женщин Латинской Америки.
Тактика Жюльетт соответствовала самым возвышенным амбициям революции. Один среди многих великих интеллектуалов, которых она вдохновляла, знаменитый литератор Рене де Шатобриан писал: «Ее красота соединяет ее идеальное существование с материальными фактами нашей истории: безмятежный свет, озаряющий картину бури». Современники Жюльетт называли ее «непорочной». Жермена де Сталь воскликнула: «Посреди громкого успеха вы есть и останетесь ангелом чистоты и красоты». Мадам де Жанлис, наставница королевских детей и автор бестселлеров, (тщетно) надеялась написать авторизованную биографию Жюльетт, поскольку «с самой ранней юности вы, с прекрасным лицом, утонченным и проницательным умом, были брошены в самое сердце водоворота заблуждений и лжи; потому что вы были свидетельницей всего и смогли сохранить, несмотря на бури, религиозное чувство, чистую душу, незапятнанную жизнь, открытое сердце для верной дружбы без зависти или жгучей ненависти». Великий писатель и политический теоретик Бенжамен Констан, самый влиятельный из любовников Жермены де Сталь, был уверен, что Жюльетт, Тереза и Жозефина были самыми известными женщинами своего времени. Он не снизошел бы до того, чтобы написать о Терезе, потому что она прославилась «любовными похождениями без всякого стеснения», или о Жозефине, потому что она «виновна в уступке сменявшим друг друга тираниям». Он желал восхвалять только Жюльетт. «Та, о ком я говорю, выходит сияющей и чистой из той атмосферы, которая испортила то, чего не загубила окончательно».
Соблазнять невинностью, безусловно, было неправильным. Именно подобная неправильность и заставила тактику Жюльетт Рекамье сработать. В переводе с латыни per означает «отдалять», а vertere – «превращать», «трансформировать», «переводить», «изменять». Модная тактика Жюльетт вывела ее девственность за рамки обыденности и преобразила, пересобрала, изменила ее. Скрутила, так сказать. И каждый, кто работает с нитками, знает, что крученые нити – самые прочные.
Жюльетт завораживала великих художников, а также писателей и политиков. Один из лучших учеников Давида, Франсуа Жерар, прекрасно уловил ее инакую привлекательность. Жерар стал самым успешным портретистом революционного и наполеоновского периодов – с 1790-х по 1810-е годы. Давид остался признанным мастером исторического портрета и продолжал писать удивительно выразительные работы, но Жерар завоевал популярность на рынке модных портретов. Его портреты Жюльетт, Жозефины и Терезы считаются одними из самых запоминающихся.
На том самом портрете кисти Жерара Жюльетт облачилась в прелестное сахарно-белое платье и карамельного цвета шаль. Ткани оживляют каждый изгиб ее тела. Хочется закутаться в кашемир, окутывающий ее бедра, струиться, как муслин или кашемир, от ее рук и колен. Чтобы наше дыхание трепетало на воздушном шлейфе ее крошечного платья, на ее сияющей груди и плечах. Эта фея соблазняет, но не поддается соблазну. Несмотря на то что ткань ее платья подчеркивает все достоинства фигуры, из-за непрозрачности мы не можем разглядеть ничего под ней. Жесткая, точно камень, граница на портрете отделяет ее от нас и помещает на холодную, ровную сцену, и мы любуемся ею на безопасном расстоянии. Она буквально возвела себя на пьедестал.
Жюльетт и предпочитала позировать на расстоянии. Вместо того чтобы постоянно появляться в Париже, она делала это со стратегической целью. Она поощряла перешептывания, слухи и ожидания публики. Быть допущенной к ней стало привилегией, о которой стоило писать и помнить.
Тем самым исключением, подтверждающим правило, стала поездка за границу в Лондон в 1802 году. Там она позволила себе постоянно появляться на людях (в сопровождении матери). Шатобриан говорил, что она поразила англичан своей «иностранной» и «необычной» внешностью. Свидетель-современник описал ее триумф.
Мадам Рекамье была не самой красивой женщиной Парижа, но самой модной. Ее причудливая прическа, редкие и почти таинственные появления в театре и общественных местах сделали ее известной даже среди парижских рабочих – чего не удавалось больше ни одной знаменитости ее эпохи. Все английские газеты оповестили о ее прибытии, и из всех трех королевств [Англии, Шотландии и Уэльса] люди стекались, чтобы увидеть модную красавицу. …Женщины самого высокого положения и самые выдающиеся мужчины Англии были представлены ей принцем Уэльским. Она присутствовала почти на всех его званых вечерах. Ее портреты продавались повсюду.
Портрет, о котором идет речь, – вероятно, гравюра, основанная на рисунке модного британского художника Ричарда Косвея. Он широко тиражировался. На нем Жюльетт застенчиво играет роль древнеримской весталки. Стоя в безопасности за четырьмя каменными ступенями, она с головы до ног едва прикрыта белой вуалью. Когда гравюра была опубликована в ведущем парижском журнале мод, она была недвусмысленно названа «Весталка». Приверженность Жюльетт к белому цвету нашла отражение в костюмах в стиле классицизма. Для портрета, созданного Олали Морен, она облачилась в необычайно тщательно выверенную, хотя и тонкую одежду, напоминающую о Древней Греции. Неоклассицизм оправдал стиль Терезы, Жозефины, а также Жюльетт.
И все же успех Жюльетт был явно современным, революционным парижским феноменом. Для портретов, написанных такими художниками, как Жерар, теми, кого она считала самыми важными, она оделась не в античном неоклассическом стиле, но в тот же самый радикальный шик, обеспеченный колониальными товарами, который создали Тереза и Жозефина.
Штаб-квартирой Жюльетт стал ее ультрамодный особняк в Париже. В 1798 году супруг Жюльетт, Рекамье, купил здание 1777 года постройки у Жака Неккера, отца Жермены де Сталь, некогда бывшего министром финансов при дворе Людовика XVI. Именно в процессе покупки дома Жюльетт впервые встретила Жермену. Особняк на улице Монблан (ныне она называется Шоссе д’Антен) находился в районе, привлекавшем новую революционную элиту, оставившую ранее модное предместье Сен-Жермен старым аристократам. Для мсье Рекамье это место было как нельзя более удобным с профессиональной точки зрения, поскольку рядом жили его партнеры по банковскому делу – Жан Фредерик Перрего и Жан-Жак Малле, вместе с которыми он управлял государственным казначейством (Trésor Public) во времена Директории и Консулата и с которыми он стал одним из основателей банка и позднее станет членом совета Банка Франции после его основания в 1800 году. Финансист и банкир Уврар также жил по соседству. Дом Терезы Тальен в Шомьере и флигель Жозефины Бонапарт на улице Шантерен находились неподалеку.
Внутреннюю отделку своего дома мсье и мадам Рекамье доверили ведущему парижскому архитектору Луи Берто. Берто превзошел их ожидания, наняв Шарля Персье, который впоследствии стал самым модным декоратором эпохи. Берто и Персье позаботились о каждой детали. Декор вышел великолепным. Жюльетт должна была стать жемчужиной салона, и требовалось обрамление, которое покажет ее с наилучшей стороны.
В начале Директории в конце 1794 года обманчиво провинциальный особняк Терезы стал предвестником утонченного салонного стиля того времени. Жюльетт, со своим салоном по понедельникам, который начал собираться в 1799-м, довела его до совершенства. Залы Версальского дворца, где прежде толпились придворные, со времен революции опустели. Новое поколение изысканных интерьеров парижских салонов соответствовало самым высоким притязаниям революционной элиты, в которую входили и хозяева, и гости, и дизайнеры. Пример Терезы помог Жюльетт правильно рассчитать, что чем более модными будут ее интерьеры, тем больше они привлекут возрастающую группу успешных молодых людей. Персье понимал ее амбиции, поскольку сам был одним из этих молодых людей.
Чтобы создать неповторимую атмосферу салона, Директория полагалась на безупречный вкус Жана Батиста Изабе. Тереза, которой он давал уроки рисования, и Жозефина, дочери которой он также давал уроки рисования, должно быть, оценили, как его эстетика вращалась вокруг его собственной элегантности. Изабе нашел свое призвание не столько в высоком академическом искусстве, сколько в том, что мы зовем «эфемерным искусством консультирования по вопросам образа жизни», пионером которого он был. Среди его близких друзей были все художники, которые проектировали интерьеры и писали портреты Директории и Консулата, а также все самые модные женщины.
Один лишь взгляд на портрет самого Изабе все объясняет. Портрет в полный рост работы Жерара, выполненный маслом, отражает революционный стиль его друга, образец непринужденной новой мужественности. Почему бы, в самом деле, не отказаться от шелков, кружев и вышивки, если можно безупречно выглядеть в изящных бриджах, кожаных сапогах и высоко повязанном белом шейном платке-кроат? Почему бы не отказаться от сверкающего habit à la française, старого придворного костюма, когда можно нанять портного нового типа, который подровняет, подобьет подкладкой, подгонит по размеру и сошьет шерстяную материю так, чтобы вы выглядели как вы сами, только лучше? Зачем возиться с напудренным симметричным париком, если можно небрежно отбросить на лоб прядь натуральных темных локонов?
Мастерская Изабе стала идеальным местом для встреч «только для мужчин». Ее внутреннее убранство, конечно же, было разработано Персье и дополнено расписными гирляндами и драпированными аллегориями искусства. К счастью для нас, другой знаток моды, художник Буальи, разместил именно в ней групповой портрет художников. Все, как на подбор, мужчины на картине одеты в безупречно сшитые костюмы и белые шейные платки-кроат, завязанные узлом, а в это время сам Изабе небрежно склоняется к мольберту в эффектном красном сюртуке. Портрет Буальи – наиболее подробное изображение молодых людей с амбициями. По (довольно эгоистичному) определению Бенжамена Констана, «инстинкт красоты заставлял ее любить заранее, еще до того, как она их узнала, мужчин, заслуживших славу талантом и гениальностью».
Хотя изображений салона Жюльетт на улице Монблан не сохранилось, мебель оттуда уцелела. Диван, стулья, приставные столики и табуреты были созданы в новогреческом стиле и свидетельствовали о высочайшем мастерстве работы с деревом братьев Якоб (Jacob Frères). Благодаря заказчикам, дизайну и ремеслу этот гарнитур занял достойное место в коллекции Лувра. Жюльетт, должно быть, заранее представляла, сколь эффектно ярко-синяя шерстяная обивка гарнитура будет контрастировать с прозрачным белым хлопком ее платьев, а также как чередующиеся светлые и темные оттенки натурального дерева будут гармонировать с ее обнаженными руками, шеей и лицом. Сидя на таких стульях, ее гости почувствуют, что она им рада. Представьте, как Жюльетт оборачивается к вам, сидя на одном из таких стульев, точь-в-точь как на портрете Жерара. Бенжамен Констан писал, что ее взгляд «проникал в глубины души каждого».
Комната, для которой был заказан мебельный гарнитур братьев Якоб и в которой Жюльетт устраивала свои интеллектуальные салонные собрания, была не единственной, доступ в которую был открыт посетителям. Весь ее дом был известен своей фешенебельностью. Парижане и иностранцы приходили поглазеть и рассылали рассказы об увиденном по всей Европе.
Посетители могли осмотреть доступные помещения, такие как салон, гостиная и столовая, а также частные комнаты. Жюльетт сама проводила экскурсии, кульминацией которых стала ее спальня. Один из посетителей отметил, что всякий раз, когда приходила какая-нибудь женщина, Жюльетт брала ее за руку и спрашивала: «Не хотите ли посмотреть мою спальню?» Вокруг толпились мужчины. «Процессия cavaliers ускоряла шаги, устремляясь к святилищу». Спальня с высоким потолком была отделана ярким темно-красным деревом и роскошными бронзовыми украшениями, задрапированная в поблескивающий лиловый шелк и девственно-белый муслин. Застеленная пологом кровать на платформе, к которой вели две ступеньки, по углам была украшена изображениями лебедей, ассоциирующихся с Эросом в античных мифах.
За кроватью – «неземной кроватью богини этого места: облако муслина, белый туман!» – на стене висело зеркало. «Кровать мадам Рекамье считается самой красивой в Париже».
Как и одежда Жюльетт, ее спальня была поразительно девственной, одновременно являя собой эротическое видение и полный отказ от плотских утех. Точно так же, как она появлялась на публике и следила за тем, чтобы гарантированно были в обращении изображения ее внешности, она лично показывала посетителям свою спальню и поощряла репортажи, отчего аура ее славы распространялась все шире. Описания и рисунки ее спальни сохранились именно потому, что она была знаменитой. Как и мебель для салона Жюльетт и по тем же причинам мебель из ее спальни, включая кровать, выставлена в Лувре.
Те, кто видел кровать Жюльетт, иногда называли ее алтарем, иногда троном. Каждый посетитель мог представить, что поклоняется в постели ее телу, потому что мог видеть себя в зеркале за кроватью. Но на самом деле это не дозволялось никому. Она создавала силовое поле, которое удерживало людей рядом, но не подпускало слишком близко. Ее письмо, адресованное назойливому поклоннику, дает представление о ее тактике защиты.
Моя дружба к вам неизменна, но вы нарушаете и полностью разрушаете одну из тех дружеских связей, которые я ценю больше всего, пытаясь найти в ней то, чего там никогда не может быть. Думайте обо мне как о сестре, и вы можете быть уверены в моей дружбе и моем доверии. Эта бедная наша жизнь так печальна, и ваша дружба могла бы быть мне очень мила и полезна, и я не могу вам сказать, как мне тяжело чувствовать себя неловко с вами и быть вынужденной говорить о повседневных вещах.
Рене де Шатобриан сказал еще одному поклоннику: «Она удивительным образом сочетает в себе удвоенную притягательность Невинности и возлюбленной. Она соблазняет, как Венера, и вдохновляет, как муза. Влюбленным падаешь к ее ногам и остаешься прикован там уважением». В своих мемуарах, ставших классикой французской романтической литературы, Шатобриан сложил воедино свои мысли о ее очаровании:
Перед концом моих дней я думаю, что все, что я любил, я любил в мадам Рекамье и что это она была скрытым источником моих эмоций. Мои воспоминания о разных временах, моих снах, как и моих реалиях, были перемешаны, переплавлены в композицию наслаждений и сладостных страданий, зримой формой которой она стала.
Жюльетт Рекамье дарила мужчинам романтику без ее опасностей, трепет ухаживаний без неизбежных последствий получения желаемого. Она хранила загадочное молчание, пока они воспевали ее славу. Она защищала их и себя, приберегая все свое красноречие для внешнего впечатления.