Для Терезы модная революция означала чувственное освобождение. После того как в июле 1794 года она помогла свергнуть Комитет общественного спасения и Робеспьера, освободившись из тюрьмы, она избавилась от всех оставшихся женских запретов, включая платья времен старого режима. Гражданка Кабаррюс, которая вскоре станет мадам Тальен, признанной первой красавицей Европы, поставила стиль на службу эросу. Она облекла свое поразительное самообладание в совершенно новую парижскую элегантность.
Представление, которое Тереза создала о себе, дошло до нас через века в виде портретов. Один из этих портретов, написанный Жаном Бернаром Дювивье, художником, который сейчас не очень известен, имеет неоспоримое достоинство: он чутко отражает стиль Терезы. Она возлежит в непринужденной позе на мягких красных бархатных подушках дивана, вытянув одну ногу, а другую согнув. Ступня в атласной туфельке покоится на подушечке. Рассеянно поигрывая жемчужным браслетом из трех нитей, который она даже не удосужилась надеть, она мечтательно смотрит куда-то вне портрета, нежно улыбаясь мимолетной мысли. Мягкие складки портьеры над ее головой, черная шаль, небрежно брошенная на спинку дивана и подсвеченные золотом облака, клубящиеся на заднем плане, – все это создает ощущение спокойствия и роскоши. Эта женщина сама решает, что ей надеть, а не одежда «делает» ее. Юбка плавно облегает изгиб колена. Складки ткани ниспадают между ног и ложатся на край дивана, плавно обтекая ее фигуру, изящный изгиб торса подчеркивает, что на ней нет корсета из китового уса. Богоматерь Термидорская откидывает с плеча соскользнувший рукав.
Нам нужно быть осторожными с теми свидетельствами, которые сообщают нам официальные портреты маслом. Заказ и исполнение такого портрета – дело небыстрое, и часто задним числом фиксировались стили, которые натурщики давно усовершенствовали после многочисленных экспериментов, сделавших этот стиль знаменитым, поэтому даты создания картин могут вводить в заблуждение. Однако, в отличие от появлений на публике, портреты живут долго. Талантливые художники могли отобразить то, как тела оживляли те или иные образы, созданные одеждой, в пространственном антураже. Более того – обычные споры заказчика и исполнителя о том, кто решает, как именно все должно выглядеть на портрете, обычно заканчиваются в пользу заказчика – особенно если это такая икона стиля, как Тереза, Жозефина или Жюльетт, и работа с ними весьма благотворно скажется на репутации художника.
Портреты также публиковались в прессе. Парадные портреты часто предназначались для общения с аудиторией, с которой заказчик не мог встретиться лично. В революционную эпоху публичность начиналась еще до обнародования портрета, в мастерской художника, где собирались влиятельные люди, чтобы его обсудить. Самые престижные регулярные выставки в этот период назывались Салонами (для того чтобы не путать с одноименными частными собраниями наподобие клубов, пишется с заглавной буквы): они длились восемь недель, и за это время их посещало пятьсот тысяч человек. О портретах, которые произвели наибольшее впечатление, еще долго говорили как о культурном событии, и писали о них корреспондентам из разных стран. Некоторые портреты были популяризированы благодаря гравюрам, сделанным по их мотивам.
В обычных обстоятельствах поразительный стиль, как у Терезы, вряд ли прижился бы столь быстро. Но Париж времен Директории обычным не был. То, как ее одежда напоминала о жестокости Террора, нашло отклик у многих других француженок. В 1795 году в Париже был проведен «Бал жертв» в память о тех, кто был казнен на гильотине. Особый оттенок кроваво-красного, названный «амарантовым», стал знаковым цветом Директории. Женщины носили на шее амарантовые «ленточки жертвы» в память о следе от лезвия гильотины. Жутковатые «ленточки жертвы» также носили крест-накрест на лифе, рукавах или вдоль боковых швов платья или вплетали в прическу.
Модные новости быстро распространялись по Парижу во время скоплений народа, где собирались представители ранее не пересекавшихся социальных слоев. С тех пор Талейран, дипломат и остроумец, называл любое мероприятие, на котором смешивались представители разных слоев общества, «ужином эпохи Директории». Тереза была одной из тех, кто появлялся на нескольких мероприятиях в день. Она принадлежала к светскому кругу, который, как известно, вставал в десять часов утра, обходил салоны, обедал в пять часов дня, танцевал на пяти или шести выездных балах в теплую погоду или посещал три театра, когда было холодно, и заканчивал только к вечеру в полночь. На званых вечерах, балах, в парках и танцевальных залах распространялись новости о стиле Терезы, передаваемые изустно, письмами и газетными заметками. Сообщалось, что Тереза танцевала на официальном балу в модном танцевальном зале Фраскати, одетая как «дикарка, в трико телесного цвета и батистовую тунику, с золотыми браслетами на ногах». Роялисты были потрясены.
Для всех прочих она оставалась Богоматерью Термидорской. Обычно было бы проблемой ассоциировать кого-то, кто так вызывающе себя преподносил, Святой Марией, матерью Иисуса Христа, особенно когда она была разведенной матерью-одиночкой. Осенью 1794 года, когда Тереза только начинала свою «модную карьеру», она совершенно точно не была женой Тальена. Ее звали не Тереза Тальен, а Тереза Кабаррюс, или гражданка Кабаррюс. Она даже не жила с Тальеном. Он жил у своей матери, в то время как она – в квартире в районе Шоссе д’Антен. Она вышла замуж за Тальена только шестого числа Нивоза второго года революции (26 декабря 1794 года) – это была скромная гражданская церемония. Она приняла меры предосторожности, заключив нотариально заверенный контракт – то, что мы называем брачным контрактом, чтобы отделить все свое имущество от имущества Тальена: то, что было у нее на тот момент, и то, что могло у нее накопиться в будущем. Пять месяцев спустя у них родилась дочь. Роз де Богарне присутствовала при рождении и стала крестной матерью девочки. Девочку назвали Роз-Термидор – в честь крестной и в честь государственного переворота, который сделал ее мать знаменитой.
Преувеличенные слухи о богатствах, которыми владела Тереза, поползли после того, как широкой публике стало известно, что ее отец являлся банкиром короля Испании. Хотя ее отец имел незнатное происхождение, финансирование монархии было крайне непопулярным делом в революционной Франции. Соратники Тальена по правительству бросились критиковать его личную жизнь в зале заседаний Национального конвента: «Пусть он нам расскажет, что делает с женой изгнанного дворянина, да еще, как оказалось, дочкой казначея короля Испании». Тальен не смутился и выступил в защиту Терезы. Через пять дней после того, как они поженились, ему снова был брошен вызов в Национальном конвенте. Обеспокоенный «сокровищами Кабаррюса», он решил опровергнуть клевету, объявив об их свадьбе, как будто это было делом государственной важности. «В этом собрании заговорили о женщине… вот уж никогда бы не подумал, что она станет предметом обсуждений Национального конвента. Заговорили о дочери Кабаррюса. Ну что ж! В присутствии коллег и всех, кто меня слышит, заявляю: эта женщина – моя жена». Об их с Терезой романе в Бордо так много судачили, что он добавил: «Что же до женщины, которую кое-кто из вас так жаждет обсудить на собрании, так вот: я знаю ее восемнадцать месяцев. Я узнал ее в Бордо; ее несчастья и добродетели заставили меня уважать и ценить ее. Когда она приехала в Париж, во времена тирании и угнетения, ее преследовали и бросили в тюрьму… Voilà, citoyens[30] вот та, которая является моей женой».
Супруги жили в новом доме под названием «Коттедж» (La Chaumière), который с вечера их свадьбы превратился в место шикарных приемов. Тереза отобрала небольшой одноэтажный дом у своего бывшего мужа, которому он принадлежал, попросту заняв его, воспользовавшись его отсутствием и опалой как дворянина. Он был расположен почти в сельской местности в черте Парижа, среди тополей и кустов сирени, недалеко от Елисейских Полей, которые тогда действительно были полями (champs), вблизи от того места, где сейчас находится авеню Монтень. Контраст между деревенским экстерьером и изысканным интерьером придавал коттеджу неповторимость. Каждая деталь его декора была роскошной. Например, фарфоровый сервиз был изготовлен на знаменитой Севрской мануфактуре. По свидетельству современников, вестибюль был организован вокруг бассейна в неоклассическом стиле, увенчанного фигурой Нептуна, вооруженного трезубцем, вокруг которого играли купидоны. Эротическая тематика продолжалась и в роскошной спальне, где вокруг монументальной кровати в четырех углах комнаты стояли весьма выразительные скульптуры. В центре спальни стояла статуя, предположительно изображавшая Диану, богиню охоты. Никого не удивило, что богиня была похожа на Терезу.
Тереза прославилась не только тем, как одевалась, но и тем, как раздевалась. Талейран пошутил: «Кто еще мог быть так дорого раздетой?» Для некоторых то, что было надето на Терезе, казалось поразительно лаконичным. Одна женщина, которая познакомилась с ней во времена Директории, рассказывала, что на ней была только розовая туника из крепа поверх белого платья с короткими рукавами, никаких украшений в черных локонах и единственная нитка жемчуга. И отозвалась весьма одобрительно: «Мадам Тальен скорее аскетична, чем легкомысленна». Другая, Лора Жюно, герцогиня д’Абрантес, одобрила простоту, которую связала с Античностью: «Она надела полугреческий костюм, который ей очень шел и который она носила с исключительным изяществом; он был простым и даже строгим. Это противоречило распространенному мнению, что красивая женщина становится еще красивее, когда разряжена в пух и прах».
Менее восторженные отзывы также припоминают неодетый образ. Как отмечали многие наблюдатели, она заменила корсет и нижние юбки трикотажным нижним бельем телесных оттенков, что было равносильно полному его отсутствию. Герцог де Брольи вспоминал, как Тереза появилась на Марсовом поле «в костюме Дианы, с полуобнаженным бюстом, в сандалиях и, если можно так выразиться, в тунике не ниже колен». Комментаторы были очарованы ее сандалиями, потому что они открывали ступни. Ходили слухи о вечеринке, на которой Тереза поспорила, что все, что на ней надето, включая сандалии, весит меньше двух ливров (меньше килограмма). Она сняла с себя всю одежду, ее взвесили, и она выиграла пари.
Нравственный или аморальный, стиль Терезы притягивал людей, которые обрели известность после Термидора. Эти влиятельные люди встречались, общались и заключали сделки в парижских салонах, которые восстановили свое влияние после перерыва во времена репрессий. В салонах времен Директории и Консулата бывали мужчины и женщины, у которых до революции не было возможности общаться где-либо еще. По сравнению с дореволюционными салонами салоны нового Парижа воспитывали молодые таланты и ставили честолюбие выше утонченности. Каждый из полудюжины самых известных был хорошо известен присущей лишь ему направленностью и стилем в одежде.
Салон Терезы специализировался на деньгах и политическом влиянии. Самой заметной женщиной среди ее гостей была ее лучшая подруга Роз де Богарне. К ней обращались и другие модницы, в том числе харизматичная Фортюне Гамелен[31], которая стала их хорошей подругой. Жермена де Сталь частенько наведывалась в салон Терезы, чтобы сменить стиль после своего, более интеллектуального. Политический идеолог и писательница, в салоне Терезы она играла «музу» «серьезную, величественную и торжественную». Хозяйка дома доверила ей вести с гостями беседы на темы дипломатии, сама же она любила порой заводить разговоры об интимных отношениях. Присутствовали там и генералы Лазар Гош (бывший любовник Роз) и Жан Бернадот (будущий король Швеции), а также художники, в том числе англофил Карл Верне и Жан-Батист Изабе, который, вероятно, в то время давал Терезе уроки рисования и, несомненно, обучал дочь виконтессы де Богарне, Гортензию де Богарне. Приходили музыканты, а также актеры, поэты и певцы. Двумя постоянными посетителями, которые вскоре сыграли важнейшую роль в жизни Терезы, были Поль Баррас, возглавлявший правительство Директории после свержения Террора, и Габриэль-Жюльен Уврар, один из самых успешных финансовых предпринимателей Директории. Уврар вспоминал, что Наполеон познакомился со своей будущей женой именно в салоне Терезы, еще до того, как кто-либо стал воспринимать его всерьез: «Возможно, из всех, с кем она общалась, он был наименее заметен и наименее облагодетельствован судьбой».
Слухи о стиле Терезы распространялись всего быстрее благодаря ее появлениям в парижских театрах. Модные мужчины и женщины, как правило, ходили в театр каждый вечер во время парижского зимнего светского сезона. Иногда они в течение вечера перемещались из одного театра в другой, как мы перескакиваем из одного бара или ночного клуба в другой. В эпоху революции посетителей было гораздо меньше, чем в наши дни. Зрители с дешевыми билетами толпились на полу в нескольких футах от сцены и почти так же близко к более дорогим местам в ложе над ними и позади них. Сразу же по бокам сцены выстроились самые дорогие ложи, расположенные так, чтобы те, кто в них размещался, были видны не хуже, чем сам спектакль.
Зрители не были пассивными наблюдателями ни за сюжетом и игрой актеров, ни за другими зрителями. Газеты заранее сообщали читателям, какие политически заряженные сюжеты пьес стоит приветствовать, а какие – освистывать, причем с началом революции призывы в прессе раздавались еще громче, чем когда-либо. Театральные представления выступали в роли политической трибуны, с которой различные фракции озвучивали свои воззрения и мнения, прикрываясь тем, что комментируют происходящее на сцене. Театр служил флюгером, указывающим направление политических ветров. Например, в ночь Термидора люди стекались в театры, чтобы выяснить, увенчается ли успехом восстание Тальена и Барраса против Террора или Робеспьер удержится у власти.
Точно так же люди ходили в театр, чтобы поближе познакомиться с тем, что будет модно. Актеры и актрисы на сцене иногда надевали что-то примечательное, но самые яркие звезды горели в зрительном зале. Иные драмы и сюжеты разворачивались в движениях вееров, которые были в руках женщин, их перламутровые оправы поблескивали в театральном полумраке, украшения сверкали, колыхались, мерцали. В парижском Музее моды хранится весьма симпатичный веер эпохи Директории: на нем нарисована женская фигура в платье с поблескивающим розовым лифом, расшитой блестками юбке (с настоящими блестками, прикрепленными к вееру!), жемчужным ожерельем в три нитки из жемчуга с рубином в центре, с развевающимися черными кудрями под унизанной рубинами тиарой: может, это сама Тереза?
Тальен был избран в состав правительства, сформированного после Термидора – Комитета общественного блага (Comité du Salut Public), а когда в 1795 году было избрано постоянное правительство, он был самым молодым членом его законодательного органа – Совета пятисот (Conseil des Cinq-Cents). Но шли месяцы, и Тереза заметила, что другие мужчины в ее салоне могут быть и убедительнее, и ловчее ее супруга; он не собирался как следует пользоваться своей ролью в Термидорианском перевороте ни в политическом, ни в финансовом смысле. В мае 1798 году Тальен утратил свой пост и так не смог добиться его вновь.
Позже дети Терезы утверждали, что к октябрю 1795 года она разочаровалась в Тальене. Она была искренне потрясена его участием в массовой казни примерно 750 роялистов в Бретани, которая произошла в мае. Подруга вспоминала, как она сказала: «Слишком много крови на руках этого человека – я навсегда почувствовала к нему отвращение». В 1826 году, оглядываясь на свою жизнь, она напишет: «Когда идешь сквозь бурю, не всегда можешь выбирать свой жизненный путь». Позже, вспоминая о ранних годах салона Терезы, финансист Уврар говорил, что «Тальен царствовал «в ее доме», не осознавая, что по-настоящему правит там генерал Баррас».
Циничная нравственная гибкость Барраса послужила ему во благо. Будучи солдатом с давних времен, он до революции находился во французской колониальной индийской фактории Пондичерри. Хотя он происходил из знатной семьи, он стал убежденным революционером, избирался в правительство Национального конвента с 1792 по 1795 год. Он был среди тех, кто голосовал за смерть короля Людовика XVI. Хитрый и самодовольный, коренастый, с темными завитыми кудрями и маленькими расчетливыми глазками, он вел жизнь, в которой государственное правление сочеталось с личной выгодой.
Возглавляя правительство Директории, Баррас сохранил основные принципы революции, пойдя на компромисс с большинством фракций. Например, он был готов разрешить дворянам, добровольно отправившимся в изгнание, вернуться в страну при условии, что они поддержат его. Именно он призвал молодого и малоизвестного Наполеона Бонапарта собрать вооруженные силы для защиты правительства Директории от государственного переворота. Как и другие люди, вращавшиеся в салоне Терезы, он санкционировал сделки, основанные на разнице в стоимости революционных бумажных ассигнаций и золота и часто связанные с сомнительными военными контрактами. Талейран, который во время правления Директории сам намеревался сколотить то, что он называл «огромным состоянием», говорил, что «только тогда финансисты хорошо ведут свои дела, когда государство ведет их плохо». Многие французские граждане были разорены, но Баррас держал иностранных врагов на расстоянии, республиканское правительство – в кулаке, а ближайшее окружение – в роскоши.
Тереза Тальен стала тянуться к Баррасу с осени 1795-го. Она стала появляться в качестве его спутницы в Люксембургском дворце, где он поселился и развлекался за государственный счет точь-в-точь, как монархи в былые времена. Благодаря роскошной обстановке и огромному бюджету Тереза обрела мировую известность. Во время собраний она переходила от одной группы к другой, вежливо разговаривая со всеми. В то время, когда от женщин ожидали, что они будут украшать общественные собрания своими талантами, она играла на арфе так же хорошо, как на фортепиано, и декламировала стихи. Вслед за репутацией музыкально одаренной красавицы и законодательницы мод по-прежнему шла ее репутация щедрой женщины. Свидетель вспоминал, что она идеально подходила Баррасу: «Нежная, добрая, отзывчивая и готовая помочь. С того момента, как у нее появилось хоть какое-то влияние, она использовала его, чтобы помогать обездоленным и защищать их».
Много лет спустя Баррас написал мемуары и оказался на редкость желчным. Он обругал всех, кроме Терезы. Она произвела на него неизгладимое впечатление. Время и политические перипетии не смогли стереть воспоминания о ее лучезарном очаровании.
Среди всех этих благородных дам всеобщее внимание привлекла одна, чье очарование, несомненно, позволяло ей занимать первое место в списке объектов, заслуживающих внимания. Это была мадам Тальен, которая начиная с 9-го Термидора появлялась во всех общественных местах, даже в театрах, излучая неоспоримое превосходство над своим полом. Она была повелительницей красоты.
Больше всего он ценил в ней ее уверенность в себе в эротическом смысле. Она занималась сексом с мужчинами, писал Баррас (хотя писал он в эпоху ханжества), просто потому, что ей нравился секс. Он вспомнил, что она была великолепна в постели, игрива и раскованна, помимо того, что невероятно красива. Она получала удовольствие сама по себе, не задумываясь ни о чем. По его словам, она никогда не меняла интимные отношения на деньги, потому что была выше меркантильных расчетов.
Красота, подкрепленная смелостью и чувством стиля, соблазнила Европу, переживающую последствия Террора. Тереза стала знаменитой за пределами Франции. И затмила своим великолепием ту, вместе с которой и придумала свой стиль. Но вскоре настал и черед Жозефины. По мере того как хаос улегся и лидеры Директории попытались укрепить избранное правительство, Французская революция вступила в новую фазу. Подруг ждал успех, о каком они не могли и мечтать.