Следующим утром я проснулась рано. Джеймс еще спал. Силвер лежала у меня на груди, раскинув лапы в стороны, точно меховой коврик.

Небо еще было темным. Я попыталась приноровиться к дыханию Силвер, но мне не хватало воздуха. Я судорожно вдохнула, и она, моргнув, открыла глаза и зевнула. Розовый язычок мелькнул в глотке, как свет лазера в темноте. Я, перестав сдерживаться, чихнула. Джеймс с закрытыми глазами протянул ко мне руку. Но я подсунула ему Силвер, и он взъерошил ей шерсть, как обычно ерошил мне волосы.

– Доброе утро! – Я чувствовала себя чрезвычайно жизнерадостной, наполненной любовью и светом. Инцидент с «Mamma Mia!» казался давним сном, связанным с прошлой, худшей версией меня.

– Господи, Кэти, твой глаз, – выдохнул Джеймс.

– Что случилось? Все плохо?

– Он выглядит абсолютно здоровым. – Джеймс включил прикроватный светильник. Свет был слишком резкий. – Невероятно. Чудо какое-то.

Я поймала отражение своего глаза в расширенных зрачках Силвер: два идеально белых треугольника вокруг радужки, никакого красного пятна. Силвер моргнула. Или подмигнула? Мол, рада была помочь.

– И дождя нет. – Я показала на окно.

– А еще сегодня среда, – довольно промурлыкал Джеймс. – День слоек с яблоком.

Слойки с яблоком были его любимым десертом. Он принялся расхваливать булочки из кондитерской на главной улице, которые продают только по средам. Меня тронуло, с каким восторгом он говорит об этих слойках, словно только что видел их во сне и проснулся в предвкушении.

– Давай я схожу за ними, а ты оставайся в кровати. – Меня даже впечатлила собственная доброта, словно эту мысль послал мне заботливый Бог.

– Уверена? – Джеймс с сомнением смотрел на меня. – Ты точно знаешь, куда идти?

– На главную улицу, правильно? Ты был так добр ко мне всю неделю. А я прилипла к тебе, как пиявка.

– Не говори глупостей, ты не пиявка.

– Лу утверждает, что это «программирующее свойство»[7] моей личности.

– Ничего твоя Лу не понимает. – Голос Джеймса звучал спокойно, но твердо. – Ты же знаешь, что ничего мне не должна.

– Я просто хотела сделать что-нибудь хорошее. Никогда ничего такого для тебя не делала.

– С удовольствием схожу за слойками сам.

– Нет, я хочу.

– Я могу пойти с тобой.

– Заткнись, Джеймс, просто позволь мне купить тебе слойки. – Я резко поднялась на локтях. Силвер, мяукнув, свалилась с меня.

– Эй! – Джеймс подхватил кошку и стал демонстративно ее гладить. Воцарилось молчание. Я откашлялась.

– Ладно, я пошла, – объявила я и поцеловала Силвер в макушку на тот случай, если кошка обиделась.

«Иди уже, – словно говорила она, – пока не передумала».

– По-моему, ты кое-что забыла, – окликнул меня Джеймс, когда я уже выходила из спальни.

С широкой улыбкой он показывал на свой лоб. Я подошла и крепко поцеловала его в то место, куда упирался палец.

– Спасибо, – сказал Джеймс. – Даже лучше слоек.

Меня давно беспокоила моя недостаточная щедрость. Мама говорила, что я родилась со сжатыми кулачками, будто что-то забрала у нее.

Остальные дети тоже чувствовали, что мне не хватает широты души. Каждый день после школы они собирались в кучки и чем-то обменивались, а я просто сидела на ступеньках и ждала, пока мама заберет меня. Я не могла понять, как одноклассники настолько легко расстаются со своими вещами, иногда по-настоящему великолепными: ароматной гелевой ручкой или брелоком для ключей. Я снова и снова пересчитывала пальцы, а потом наконец появлялся поцарапанный перед серого седана, и за лобовым стеклом мелькало мамино лицо. Каждый раз при виде нее я сжимала губы, чтобы не улыбнуться: здесь мое счастье было неуместно и никого из окружающих не касалось.

Я очень трепетно относилась к этим поездкам домой из школы. Мама разрешала мне сесть на пассажирское сиденье рядом, и мы иногда держались за руки над центральной консолью. Если у мамы было хорошее настроение, она рассказывала о своих планах, о том, как уйдет из лаборатории, посвятит себя рисованию, оплатит уроки нам обеим. В плохие дни мама могла оскорбить и унизить, хотя в основном саму себя. Ее бесили морщины и складки на лице, но свое тело она просто ненавидела.

– У тебя замечательное юное тело, – часто говорила она. – Но это не навсегда.

И хоть выдавала она эту фразу мимоходом, я знала, что быть юной – заветная мамина мечта. Я представляла, что однажды это случится, и картины, которые рисовало воображение, пугали меня. Даже если мама помолодеет всего на один день, то зациклится и перестанет забирать меня из школы. Я боялась, что лаборатория развалится, потому что мама прекратит ходить на работу. Но больше всего я боялась, что мы с ней попадем в один класс в школе и мама найдет подруг поинтереснее.

– Глупости, – отмахнулась она, когда я наконец поделилась своими опасениями. – Интересный способ мышления: считать, что все вертится вокруг тебя.

Позже я осознала, какую роль эти поездки играли для нас обеих. К тому моменту, как я получила права, мама сократила рабочие часы, бросила рисование и перестала есть. Школьный психолог уверял, что мамин невроз не имеет ничего общего со мной, но я не могла отделаться от мысли, что мы были бы счастливее, если бы я не повзрослела.

– А теперь представь, – предложил психолог, – что у тебя есть ребенок. Ты винила бы его за то, что он становится старше?

Я ответила «нет» лишь потому, что знала: этот ответ правильный. От разговора с психологом стало только хуже, у моей нечеткой логики появился голос, и он говорил: конечно, я винила бы своего ребенка, даже если это бессмысленно. Родившись, я что-то забрала у матери, и с каждым днем становилось труднее вернуть ей это.

* * *

Вокруг булочной вилась длинная очередь. Я пристроилась за малышом в оранжевой шапочке, который сидел на руках у матери. Его подбородок опирался на мамино плечо, так что он смотрел прямо на меня. Бедняжка, подумала я, тебе, наверное, ужасно скучно в этой нескончаемой очереди. Ребенок моргнул, улыбнулся и слегка покачал головой, как бы говоря: «Да-да!»

У меня возникло неожиданное желание взять ребенка на руки и серьезно поговорить с ним, он ведь наверняка меня поймет. Глаза малыша с темными ресницами широко распахнулись. Его дыхание пахло молоком или кожей, совсем как у Джеймса по утрам, это одновременно и удивляло, и успокаивало, но тут я поняла, что подошла к ребенку слишком близко, практически нос к носу, и отпрянула.

В этот момент ребенок заорал.

– Прости, – сказала я.

Повернулась его мать, испугалась того, что я так близко, и постаралась отстраниться.

Тут очередь продвинулась, и я шагнула вперед, злясь на ребенка за то, что он раскрыл меня, но сразу устыдилась собственной злости. «Он всего лишь ребенок», – повторяла я себе, хоть и раньше об этом знала, в чем и заключалась проблема. Я так долго думала о ребенке, что слово «ребенок» перестало быть словом, а превратилось в гул в ушах. Тогда я стала думать, будет ли у нас с Джеймсом ребенок. Мысль ощущалась неудобной, будто обувь, надетая не на ту ногу.

Внутри было тесно. Ошеломляющий ассортимент выпечки, пухлой и блестящей, располагался за идеально прозрачным стеклом витрины. Кто-то потратил кучу времени, чтобы создать к ним этикетки: состав, написанный каллиграфическим почерком, дополнялся детальными рисунками шоколада, орехов и клубники. Мне стало интересно: это работа настоящего художника или пекарь сам рисует картинки в свободное время? Скорее последнее. Искусством, как говорила мама, нельзя заниматься в одиночку, нужна публика. Кроме того, надо либо быть богатой, либо иметь связи. Однажды я передала эту мысль Лу.

– Или без конца повторять себе это, чтобы даже не пытаться, – съязвила она.

Может, я восприняла бы ее слова серьезнее, если бы она не работала у родного дяди.

Продавщица постучала по витрине, чтобы привлечь мое внимание. Я заказала четыре слойки с яблоками и кофе.

– Это всё?

Я осмотрелась. У самого края прилавка стояла ваза с ирисками, наполовину скрытая коробками с салфетками. Увидев, как они прячутся, я решила, что хочу взять и их.

– Это только для красоты.

– Что? – Теперь мне еще больше хотелось ирисок. – Почему?

– Не знаю, – она пожала плечами, – спросите у менеджера.

– Где мне его найти?

Она указала за окно. Тут дверь кондитерской открылась, и сердце у меня подпрыгнуло, когда я увидела, кто появился на улице: ребенок! Он держал упаковку ирисок. Его мама пошла по улице, и вдруг с головы малыша упала шапочка. Рот его превратился в идеально ровную «О».

Я схватила слойки и выскочила из булочной. Моросил дождик. Шапочка подрагивала на земле, уже покрытая мелкими капельками. Подняв ее, я бросилась за ребенком.

– Простите, – окликнула я. – Ваша шапочка.

Мать заметила меня и ускорилась.

– Ребенка! – закричала я. – Шапочка вашего ребенка.

Женщина обернулась. Глаза у малыша вспыхнули, когда он увидел шапочку. Я чувствовала себя принцессой Дианой.

Мать сконфуженно поблагодарила меня. Вблизи она выглядела немолодой, гораздо старше, чем ожидаешь от матери младенца. Консилер собрался в морщинках у нее под глазами.

Мы обе не знали, что делать дальше. Я могла положить шапочку в одну из сумок, но это расстроило бы ребенка, который, само собой, еще понятия не имел об объектном постоянстве[8]. Я могла натянуть ее прямо на голову малышу, но боялась нарушить социальную дистанцию.

Мало того, чтобы надеть мягкую шапочку, требовались обе руки, а у меня была свободна только одна. Голова ребенка выглядела свежеиспеченной, как слойки в булочной. Если слишком сильно примять, она не восстановит прежнюю форму.

– Может, вы просто… – Мать повернулась ко мне другой рукой, той, что несла сумки. Я медленно поднесла шапочку к краю самого большого пакета. Малыш повернул голову. Я уже почти положила шапку, но тут ребенок выбросил вперед кулак, уронив упаковку ирисок, и схватил ее.

– Ой! – произнесли мы с мамочкой хором. Ребенок засмеялся.

– Оставьте себе. – Мать головой указала на ириски.

– Правда? Спасибо огромное.

– Не за что, – ответила она. – Будет вкусно со слойками.

– Боже! – Я ведь не заплатила за слойки. Мамочка с любопытством наблюдала, как я бегу обратно в булочную и продираюсь сквозь недовольную очередь. Жар бросился мне в лицо.

– Простите. – Я протолкалась к прилавку. У кассы сиротливо стоял мой кофе. – Мне надо расплатиться, я заказала раньше и забыла.

Девушка у кассы вздохнула.

– Четыре слойки, один кофе и ириски?

– Только четыре слойки и кофе, – поправила я.

Ее глаза опустились на ириски у меня в руках.

– Нет, это не ваши, – возразила я. – Вы же такие не продаете, помните? Я взяла их у ребенка.

– Уверены?

Голова у меня закружилась. Лица покупателей, вежливо безразличные, стали напоминать лицо миссис Хартли с поджатыми губами и пронизывающим взглядом. Я представила, как все они спрашивают, о чем я думаю, чем занимаюсь. Не знаю, хотелось признаться мне, понятия не имею, какого хрена я здесь делаю.

– С вас тридцать четыре пятьдесят, – сказала девушка.

Я достала телефон.

– У нас расчет только наличными.

– Что?

Она повторила последнюю реплику, указав на маленькую табличку «Только наличные», украшенную прелестным изображением танцующих монет.

– А в чем смысл? – не поняла я. Джеймс говорил, что в модных районах магазины переходят на оплату только картами и это плохо для бездомных и пожилых людей. – Тут же городок типа для богатых?

– У нас всегда расплачивались наличными, – холодно произнесла девушка. – Банкомат возле банка.

Я бессмысленно пошарила в сумочке. Конечно, кошелек я забыла взять. Вот бы мама посмеялась: она всегда платила наличными.

Покупатели позади меня начали проявлять нетерпение: притопывали ногами или шумно вздыхали.

– Простите, – извинилась я, – у меня нет с собой карты. Но я правда хочу заплатить. Может, перевести вам сумму безналом? Или вы знаете, как сделать, чтобы деньги списали с моего счета? Я могу попробовать. Или купить что-то еще. И заплачу за ириски.

– Послушайте, – сказала продавщица, – не волнуйтесь. Это за наш счет.

– Нет, – уперлась я. – Я правда могу заплатить. Сейчас сбегаю домой и вернусь с деньгами.

– Пожалуйста, не беспокойтесь, – поморщилась девушка. Она больше не смотрела на меня, уставившись на экран кассы, и быстро отменяла мой заказ. – За наш счет, – повторила она, потому что я не двигалась с места. – Приятного аппетита.

На обратном пути дождь усилился, и я, чтобы уберечь выпечку, спрятала ее под рубашку.

Спустя пятнадцать минут я поняла, что улица мне незнакома, вернулась тем же путем и пошла в другую сторону.

Понадобились еще две попытки, чтобы добраться до голубой двери Джеймса. К тому времени дождь лил уже вовсю, капли отскакивали от крыш со звоном, словно монетки. У порога по-прежнему возвышались штокрозы с несоразмерно большими венчиками и жесткими стеблями. Я старалась избегать их подозрительных взглядов.

Силвер уже сидела у двери. Ее вид меня моментально успокоил, я вдруг вспомнила, что пиявки высасывают плохую кровь из тела.

– Привет, красотка, – сказала я.

– Кэти? – Голос Джеймса послышался с кухни. – Я уже начал волноваться.

Я вывалила слойки на стол.

– Ты их добыла, – произнес он преувеличенно бодрым голосом.

– Почему ты не в кровати?

– Почти полдень. Тебя не было кучу времени. Я уже собирался идти искать.

– Я хотела, чтоб ты оставался в кровати. В том-то и был смысл выйти, пока ты отдыхаешь.

– Силвер странно себя вела, – объяснил он. – Скреблась в дверь, после того как ты ушла, и орала как резаная.

И снова мысль о пиявке, но уже спокойная, с робкой радостью.

– Правда? – Я взяла Силвер на руки. Она принялась лизать мне грудь. Интересно, надолго ли ее хватит, если вечно не выпускать ее из рук?

– Она по тебе скучала.

– Ты по мне скучала? – Я пристально посмотрела на Силвер. Она продолжала облизывать меня; зрачки были огромными.

– Прости, что вообще тебя оставила. Пожалуйста. – Я покачала ее на руках, как делают мамочки. Может, купить Силвер шапочку? Она была бы такой милой в шапочке. «Конечно, – прозвучал ее голос у меня в голове, и серьезно продолжил: – Ради тебя я на всё готова».

Кофе остыл, но Джеймс так и пил его холодным, не разогрев в микроволновке. На него это было непохоже, и мне стало очевидно, что он не хочет заострять внимание на том, как долго я не возвращалась. Так и подмывало отобрать у него чашку и самой поставить в микроволновку, сказать, что не стоило так волноваться. По крайней мере слойки еще остались теплыми. Надкусив одну, Джеймс закатил глаза в преувеличенном удовольствии.

– Спасибо, – сказал он, и на мгновение теплота в его голосе, его искренняя благодарность окупили мой неудачный поход. – Сколько я тебе должен?

– Нисколько, – ответила я. – Я хотела тебя побаловать.

– И побаловала уже тем, что просто подумала об этом.

– Но я хотела не просто подумать, а совершить поступок. – Еще не договорив, я осознала, что не стала бы упираться, если бы реально заплатила за выпечку. Вспомнились лица людей в булочной, наблюдавших за моим провалом. Кажется, мне хотелось впечатлить не Джеймса, а его окружение. Хотя наивно думать, будто их можно разделить.

– Но ты же сказала, что у тебя всего пятьдесят долларов на счете, – не отставал Джеймс.

– Ладно. – Я не собиралась идти у него на поводу. – Пусть это будет в счет подарка от твоей матери.

– Но он для другого, – возразил Джеймс. – Для похода в особенное место.

– Сколько она тебе прислала?

Он помолчал.

– Пару сотен.

– Ну вот. – Я надеялась, что быстрота ответа скроет мое удивление. – Можем же мы немного потратить на слойки? Я не хочу идти ни в какое особенное место. Меня не волнуют особенные места и не волнует подарок. На самом деле я даже не хочу быть здесь.

Силвер выскользнула у меня из рук с тихим стоном. Я поняла, что прижала ее слишком сильно.

– Кэти, – начал Джеймс. – Прости. Я не хотел тебя обидеть.

Кошка прыгнула на стол и громко срыгнула. Потом захрипела, водя головой вперед и назад.

Джеймс вскочил. Силвер начало трясти.

– Что случилось? Ты ей что-то давала?

– Что? Я ничего не делала. – Я посмотрела на свои ладони, на яростные полумесяцы от впившихся ногтей.

Дыхание у Силвер стало еще тяжелее, по телу периодически пробегала судорога. Глаза закатились.

– Может, она подавилась комком шерсти?

– Судя по виду, дело гораздо серьезнее, – пробормотал Джеймс. Я посмотрела ему в глаза и увидела в них страх. – Надо позвонить ветеринару. – Он словно спрашивал разрешения, я на автомате кивнула, и он кинулся к разделочному столу, чтобы взять телефон.

– Подожди! – воскликнула я. – Подожди, она перестала хрипеть.

Джеймс вернулся к нам с телефоном в руках, в котором раздавалось слабое жужжание. Зрачки Силвер вернулись на место, мутно-черные, и уставились на меня.

– Что? – спросила я у нее. – Что такое?

Кошка в последний раз кашлянула, и у нее изо рта выскочил маленький плоский предмет, ударился о стол и упал на пол. Я ринулась поднять его: монетка в один цент.

– Боже! – Джеймс прижал Силвер к груди и поцеловал в голову. Кошка смотрела не на него, а на меня, зрачки сузились до обычного размера, радужка мерцала. Сидя на полу, я вытерла монету о рубашку, и на ткани осталось пятно от слюны. Цент был новенький, блестящий.

– Не стоит разбрасывать мелочь, – упрекнула я Джеймса. – Силвер могла задохнуться.

– Это не мое, – возразил он. – Я не храню мелочь.

– Но и не мое. Я оставила кошелек у тебя в квартире.

– Может, просто валялась под кроватью, – предположил он.

Может. Я посмотрела на Силвер. Взирая на меня с высоты, она выглядела очень гордой. И я поняла: она хотела отдать монетку мне, подарить ее. Теперь у меня есть пятьдесят долларов и один цент.

Джеймс уверял, что я простужусь, если не смою с себя дождь, поэтому я поднялась наверх принять ванну. Попутно мы решили, что не станем тратить деньги матери Джеймса на ужин: они пойдут на оплату продуктов и прочих покупок.

– Можем сделать для мамы фото у ресторана, – предложил он. Поняв, что Джеймс скорее устроит фальшивый ужин, чем скажет матери, куда на самом деле потратил ее деньги, я устыдилась за него, словно увидела ту сторону Джеймса, которую мне, его девушке, не стоило бы видеть.

Гостевая ванная была великолепна. Я впервые видела ванну, которая не встроена в пол, а парит над ним на латунных ножках, изогнутых, как цветочные лепестки. Боковины возвышались, точно надгробия. Невольно мелькнула мысль о том, сколько людей ежегодно тонет в таких вот ваннах.

В воде кожу начало покалывать, будто ее натерли мочалкой. Только через пару минут я поняла, что ощущение застряло под кожей, словно зуд, который хочет выбраться наружу: такое же чувство было там, в булочной.

Я вылезла из ванны и потрясла конечностями, наблюдая, как колышется плоть, и представляя, как между костями позвякивают иголочки. Ноги дрожали от желания твердо стоять на земле. Рядом с ванной было окно, и в голове вспыхнула картинка, как я выпрыгиваю оттуда. Я моргнула и прогнала видение, но испугалась реальности ощущения на физическом уровне.

Я было подумала позвать Джеймса, но мысль о нем только усилила притяжение к окну. Тогда, чтобы окончательно выбросить Джеймса из головы, я подумала о маме. Она уже отомстила за мой отъезд, не позвонив мне на день рождения. Хоть мы и не общались целый год, сейчас имело смысл поговорить с ней. Она наверняка поймет мои чувства.

Я взяла с полки телефон и смахнула воду с экрана. Руки тряслись. Я набрала мамин номер и затаила дыхание, пока шли гудки. Мама не отвечала. Я попыталась снова, в этот раз пролистав контакты и выбрав «МАМА». Пошел вызов. Между гудками я снова задерживала дыхание, и оно замедлилось. Пальцы больше не дрожали. Может, не надо? Мне уже лучше, не стоит тратить время, лучше повесить трубку.

– Кэти? – Это была Лу.

– Лу? – удивилась я. – Прости, ошиблась номером.

– Ладно, – сказала Лу. Пауза. – Ты врешь?

– Прости, – затараторила я, – насчет квартиры. Скажи Анне, мне нужно еще пару дней. Я правда очень не хочу просить денег у Джеймса. – Пришлось сглотнуть, чтобы не заплакать. Я никогда не плакала при Лу, хотя она при мне частенько пускала слезу.

– Все нормально, – сказала Лу холодно. – Я отдам за тебя. Только верни, когда сможешь.

– Ого. – Я помолчала, переваривая услышанное. – Спасибо.

– Все нормально, – повторила она. – Я чувствую себя виноватой за наш последний разговор.

– Со мной сложно, я знаю. Прости.

– Забей.

Мы снова помолчали, потом Лу сменила тему:

– Как там Джеймс?

Я откашлялась.

– Он замечательный, правда. У него очень красивый дом. Но я чувствую себя странно. Не понимаю, что не так. Он потрясающе ко мне относится.

– Если он потрясающе относится, тогда в чем проблема?

– Ни в чем. – Я закусила губу. – Просто… разве это нормально? Разве я имею право тут находиться?

– Какая разница? Ты у него в гостях. И ни за что не платишь.

– Мне правда очень неловко, – попыталась объяснить я. – Такое ощущение, что все жаждут от меня избавиться, только Джеймс не может об этом сказать.

– Да всё он может. Просто не хочет. И с чего ты вообще решила, что всем до тебя есть дело?

– Люди на улицах смотрят на меня. И официанты, и даже маленькие дети.

Лу фыркнула.

– Ты заметишь, что на тебя кто-то смотрит, только если сама смотришь на него.

– Они смотрят первее. И… – Я помолчала, усиливая эффект. – И пристальнее.

– Ясно, – сказала Лу. – Ты сходишь с ума. Не говори никому.

– Хорошо. – Я вздохнула.

– Вы уже вместе сколько, полгода? Вот и прекрасно. Джеймс еще не снял розовые очки, чтобы заметить твои красные флаги. Без обид. Вы же все-таки друг друга любите? После первого свидания ты ходила с таким глупым видом.

– Не сказала бы, что это любовь.

– Пофиг, – отрезала Лу. Помолчала. – У тебя всё?

– Да, – сказала я. – Прости, что случайно набрала твой номер.

– Я знаю, что неслучайно, неудачница, – буркнула она и повесила трубку.

Я залезла обратно в ванну, благодарная Лу за нежелание изображать интерес. В универе, когда меня накрывала депрессия, она разогревала еду в микроволновке и оставляла у моей двери. Если я отменяла наши планы с фальшивым, но приемлемым оправданием, она принимала его. А когда я вернулась в кампус после ссоры с мамой, соседка обнимала меня целых две секунды, прежде чем накачать водкой с колой.

Вода в ванне стала холодной и серой. На поверхности плавали хлопья от слоек, которые я прижимала к себе. В дверь кто-то поскребся.

– Джеймс?

Дверь открылась, и вошла Силвер. Я выпрямилась.

– Ты как здесь оказалась?

Она поставила на край ванны передние лапы, мягкие и бесформенные, как комочки теста. Я потрогала подушечку, похожую на фасолину. Когда я нажала на середину кошкиной ступни и пальцы вытянулись, стало видно, что между ними есть промежуток, заросший легоньким пушком. Почему люди вечно боятся кошачьих когтей? У Силвер не было никаких когтей.

Мои руки под водой выглядели двумерными и пепельно-серыми, словно бы раскрашенными акварелью. Я включила горячую воду. Силвер, услышав шум, затопталась на месте, готовясь к прыжку.

– Нет. – Я села в ванне. – Даже не…

Но она прыгнула. Совсем небольшой прыжок, грациозный и точно выверенный, раздался лишь тихий всплеск. Я завернула кран. Воды было так много, что от любого движения кошку могло накрыть с головой.

Силвер подплыла к моему локтю. Я взяла ее на руки и большими пальцами убрала грязь из уголков глаз. По сравнению с моей голой грудью тело у нее было мягким и скользким, по текстуре напоминающим влажный корм. У меня возникло уже знакомое желание съесть ее, сохранить в тепле. Я погрузилась в ванну поглубже, позволяя воде покачивать нас обеих.

– Теперь мы видим друг друга, – сказала я.

Силвер медленно моргнула и громко заурчала. Наверное, здорово быть такой беспомощной. В моих ладонях ее мордочка казалась несоизмеримо маленькой, не больше яблока. Уверена, если бы я сжала посильнее, могла бы сломать кости. Одно ухо кошка отвела назад, а другое, с отрезанным кончиком, торчало вверх. Я пробежала пальцами по тонкой упругой линии уха. На меня нахлынуло восхищение тем, как Силвер выбралась из моря и нашла Джеймса.

– Как же ты выжила совсем одна? И куда делась твоя семья? – Я поцеловала ее в макушку.

Усы у кошки задрожали. Я пропустила их между пальцами.

– Ты идеальное маленькое существо, – заявила я. – И очень везучая. Кто знает, что с тобой стало бы, не попади ты сюда.

Силвер вывернулась у меня из рук и поплыла через всю ванну. Мой телефон лежал на краешке, забрызганный мыльной водой, экран оставался черным. Значит, вот как. Мама больше не хочет со мной разговаривать. Мне было грустно, но грусть ощущалась смутно, словно я пыталась уловить переживания другого человека. Силвер продолжала нарезать круги по воде, а я снова закрыла глаза и представила, что я хороший, важный человек и эта ванна принадлежит мне. В то же время я ощущала себя угольком, сгорающим в огне, невидимым и неслышимым для мира, будто я еще не родилась.