В четверг я проснулась с небольшим похмельем. Уже почти наступил полдень, и я была одна. Час назад от Джеймса пришло сообщение: «Ушел на пробежку! Вернусь к часу. Булочки на кухне <3[5]».

В голове снова прокручивался разговор с миссис Хартли. Теперь, когда я протрезвела, уверенность, что она была настроена против меня, угасла, а вот чувство стыда выросло. Джеймс сказал, что ее волнует «работа». Как и Лу, миссис Хартли беспокоило отсутствие у меня интереса к тому, по какому руслу дальше потечет моя жизнь.

Но когда я думала о карьере или о будущем, мозг всякий раз отключался. Мама никогда не обсуждала со мной такие вопросы, поэтому масштабы интереса других людей к моей судьбе удивляли. Лу обычно заявляла, что мне стоило бы радоваться.

– А что тут такого? – говорила она, блокируя номера родителей во время поиска места для преддипломной практики. – Для их же психического здоровья. Не смотри на меня так, это только до тех пор, пока не получу работу в «Сотбис».

Мне стало интересно, что сказала бы мама, если бы я проходила практику в «Сотбис». Невозможность вообразить ее реакцию меня расстроила, и я выключила оповещения объявлений о вакансиях.

Мне в жизни везло. Учитель английского помогла составить заявку для поступления в университет, а школьный консультант подсказала, что мне полагается материальная помощь. Хотя, может, не так уж мне и везло. Я не хотела всего того, что получила, и не знала, что с ним делать.

Джеймс любил рассуждать о важности выбора, но я толком ничего не выбирала. Пошла в тот университет, где стипендия была больше. Специализировалась на американистике, потому что она считалась легкой и популярной, а еще настолько расплывчатой, что ее и выбором не назовешь. Я подала заявление на работу в библиотеке, потому что эта вакансия стояла первой в списке на сайте. И продолжала жить с Лу после окончания учебы, поскольку не могла себе позволить другую квартиру. Вероятно, единственное мое важное решение – пригласить Джеймса к себе в ночь нашего знакомства. Но я тогда напилась до беспамятства, а Джеймс никого не отпустил бы в таком состоянии.

Я сидела на диване в его носках, и тут мне стало ясно, что наши отношения целиком и полностью обусловлены решениями, принятыми Джеймсом. Это была одна из тех мыслей, которые я обычно произносила вслух, отчего Джеймс хмурился. А у меня внутри разливалось густое таинственное тепло, поскольку мне казалось, что я открыла закон, по которому крутится весь мир, и никто кроме меня о нем не знает.

* * *

Джеймса уже около двух часов не было дома, и я стала волноваться. Я представляла, как раздастся стук в дверь и мне сообщат, что Джеймс свалился в котлован и умер. Тогда придется собирать вещички и покидать город под покровом ночи.

Я просмотрела несколько вакансий, но ни для одной у меня не хватало квалификации. Тогда я поискала в интернете, чем занимаются люди с моим образованием, но любая профессия требовала дополнительного обучения. Я попробовала предположить, что подумала бы мама о сложившейся ситуации. Нашла бы ее забавной или плачевной? В конце концов я пришла к выводу, что мама не знала бы, как к этому отнестись. А значит, и смысла в поисках работы нет. Я написала письмо в бухгалтерию, спросив об оплате. Мне мгновенно пришел автоматический ответ, что я там больше не работаю.

Не зная, чем заняться, я вспомнила любимое времяпрепровождение Лу: просматривать выставленные на продажу дома, рассортированные по цене от большей к меньшей. Лу особенно любила распечатывать понравившиеся и вешать их на доску желаний, а мне больше нравилось читать описания, напоминавшие низкопробные мелодрамы. К «городскому оазису» или «уединенному довоенному лофту со старомодным шармом» обычно прилагались такие персонажи, как повар-итальянец и круглосуточный швейцар. Так и представлялось, каким терпением должен обладать этот круглосуточный швейцар, вымученно галантный в своей неприметной ливрее.

Я открыла приложение и включила сортировку по цене от низшей к высшей. Но даже в самой низкой было слишком много нулей. Я отбросила телефон.

Силвер тронула мою ногу лапой, впервые за день появившись в поле зрения. «Еды», – казалось, провыла она. «Я не могу дать тебе еды, – мысленно ответила я, – сначала мне нужно придумать, как самой заработать на хлеб».

Касания лапой сбивали с толку.

– Прекрати, – обратилась я к кошке. – Не можешь секундочку подождать?

Она принялась подвывать, тихо и медленно, словно из шарика выходил воздух. Стон был таким жалобным, что окружающее пространство погрустнело, словно из него выкачали весь свет. Мне стало стыдно перед Силвер, я отложила ноутбук и взяла ее на колени. Ее тело пульсировало рядом со мной, будто пушистое сердце.

– Тихо, тихо, – шептала я, но она продолжала подвывать. – Что с тобой происходит?

Она взглянула на меня: уши прижаты, глаза несчастные. «Еды», – снова протянула она.

– Нет, наверняка дело не в этом. – Я взяла ее мордочку обеими ладонями. – Что на самом деле с тобой происходит? Тебе не нравится жить?

Кошка покачала головой.

– Это нормально, – успокаивала я. – Знаю, каково тебе. Жизнь – сложная штука, а ты даже сказать об этом не можешь.

Она снова покачала головой.

– А люди еще делают вид, будто ты счастливица, – продолжала я, – хотя ты не умеешь читать и тебе приходится какать в песочницу.

Завывания стали тише.

– Понимаешь, мы просто завидуем. Тебе не нужно искать работу. Или оплачивать коммунальные услуги.

Силвер попыталась вырваться, но я держала крепко. Ее мяуканье создавало вибрацию в коленях, мягкое пульсирующее ощущение, как в деснах после визита к стоматологу. Я посмотрела в ее блестящие глаза и увидела нечто спрятанное внутри, что никогда не выйдет наружу, хотя именно благодаря этому кошка была свободна.

– Пожалуй, тебе больше ничего и не нужно. – Я хмыкнула. – Твоя маленькая бессмысленная жизнь и так хороша.

Она лежала у меня на руках как младенец: хрупкий, с нежным пузиком. Меня пронзило облегчение оттого, что она кошка, а значит, ей не придется уходить из дома и менять свою жизнь. Она останется просто милым существом, и это лучшая судьба на свете, когда можно позволить себе быть отвратительной, ужасной и безумной, а еще можно однажды умереть, когда надоест жить.

Бряканье ключей о дверь нарушило очарование момента. Силвер спрыгнула с коленей.

– Привет, мои девочки.

Лицо у Джеймса раскраснелось. Выпуклая вена змеилась по шее, исчезая за ухом. Я представила, с какой силой по ней перекачивается кровь, яркая и плотная. Почему-то казалось, что у Джеймса кровь гуще, чем у остальных людей.

– Где ты был?

– Бегал. – Джеймс наклонился, чтобы поцеловать меня. От него воняло. – Ты не получила сообщение? Почему здесь так темно? – Он шагнул, чтобы открыть шторы, под ногами скрипнула половица. Силвер бросилась к окну и поставила лапы на подоконник.

– Ты написал, что будешь к часу. – Я пыталась скрыть раздражение.

– Ну да, – подтвердил он и, поскольку я промолчала, добавил: – Сейчас всего полвторого.

– Ты написал не это время.

– Да ладно тебе, – отмахнулся он. – Я отвлекся и пробежал на пару километров больше, чем планировал.

Это было необычно: Джеймс всегда четко следовал плану. И что дальше – ужин экспромтом?

– Ты закатываешь глаза? – Джеймс рассмеялся. – Ты только что закатила глаза!

– Вот и нет.

– А вот и да. И опять закатила! С ума сойти. Я действительно тебя раздражаю.

Силвер многозначительно посмотрела на меня с подоконника. Усы у нее дергались, видимо давая понять, что я веду себя неадекватно. Отвали, мысленно огрызнулась я, что ты понимаешь в человеческих отношениях. Она нагнула голову. Наверное, не стоило так грубить ей.

– Прости, – сказала я Джеймсу. – У меня похмелье. Голодная злость. Точно, похмельная тревожность.

– Если проголодалась или тебя что-то беспокоит, можешь просто сказать, – упрекнул меня Джеймс. – Необязательно придумывать всякие диагнозы.

– Так и правда говорят, – возразила я. – Ты придираешься.

– Пусть так, – согласился Джеймс. – Давай поговорим об этом после ланча? А то во мне тоже закипает голодная злость.

Джеймс сделал сэндвичи с индейкой и сыром бри и сбрызнул их клюквенным соусом, взбитым на скорую руку. Пока он наполнял стаканы водой, я заглянула в холодильник. Он был забит. Когда это произошло? Может, кухню подготовили к нашему приезду или Джеймс среди ночи улизнул в магазин? В городе он был прямо-таки одержим покупкой продуктов.

Ели мы в тишине. Периодически я ловила на себе встревоженный взгляд Джеймса.

Увидев, что я заметила его взгляд, он отводил глаза и опускал голову, словно был смертельно болен, но не хотел мне об этом говорить. Наконец я спросила, в чем дело, и он ответил, что волнуется за мой глаз, потому что он стал выглядеть хуже. Я немного успокоилась.

– Ты его терла? – спросил он.

Я кивнула, хотя на самом деле даже не трогала. Похоже, Джеймс хотел убедиться, что у меня нормальное тело с нормальными реакциями на раздражители, здоровое и предсказуемое, безо всяких намеков на саморазрушение. «Вроде того как разрушается тело его матери», – добавила бы Лу, поскольку читала Фрейда.

– Не беспокойся, – сказала я. – У меня все в порядке со здоровьем. Просто долго заживает. Ободранные коленки и синяки со мной навечно.

Джеймс нахмурился, и я дала задний ход:

– Но тут вопросы не к телу. Все же знают, что воля к жизни зависит от мозга. – Я постучала пальцем по голове, демонстрируя крепкий мозг, но, кажется, это не сильно помогло. Я снова принялась за еду. Помидоры прилипли к хлебу, и все пропиталось их соком. Даже сэндвич не могу съесть нормально. Я подняла его к свету, чтобы рассмотреть, и хмуро наблюдала, как он разваливается.

– Иногда меня тревожат твои перепады настроения, – хмыкнув, признался Джеймс. – Тебе может разбить сердце любая мелочь, хоть тот же сэндвич.

Видя обеспокоенность Джеймса моим благополучием, я подумала, что так себя, должно быть, чувствуют родители, когда их ребенок привязывается к аквариумной рыбке. Мне хотелось сказать им: если завели такого питомца, однажды ваше сердце разобьется.

Джеймс доел сэндвич за два укуса и выпил до дна стакан воды. Меня поразило, как быстро и неумолимо реальность меняется по его прихоти, не оставляя малейшего следа того, что было прежде. Ни крошек, ни помидорных пятен. Пустой стакан, который еще секунду назад стоял полный. А мой мокрый развалившийся сэндвич лежал передо мной и потихонечку съеживался.

* * *

На следующий день я сильно продвинулась в плавании. Следовать за Силвер оказалось легко, и я уверенно заплыла на глубину. Затем перевернулась на спину, подставив лицо солнцу и положив Силвер себе на живот. Мои уши погрузились в воду, и я не видела и не слышала ее, лишь ощущала на теле вибрирующую тяжесть. Когда мы устали и вернулись на берег, нас встретила толпа людей.

– Мы решили, что вы в опасности, – сказал один из них. – Вы так барахтались, словно вам нужна помощь. – Тут он заметил Силвер. – Это что, кошка?!

– Да, и она умеет плавать. – Я не помнила, чтобы мы барахтались. Должно быть, он преувеличивал. – Она особенная.

– Это очень опасно, – вставила женщина из толпы. Ее ровный вкрадчивый голос был так похож на голос миссис Хартли, что я чуть не бросилась наутек. – Она могла утонуть.

– Ну так и я могла, – решила я пошутить, но никто даже не улыбнулся. Силвер закопалась в полотенце. Нечестно, что ей так легко удалось исчезнуть.

Я пошла вдоль прибрежной кромки, выкрикивая имя Джеймса. Он лежал на воде вдалеке от берега, и его тело покачивали волны.

Иногда я представляла, как мне жилось бы, будь я Джеймсом. Казалось, у него с миром заключен контракт на выгодных условиях. Ему многое доставалось бесплатно, хоть он и мужчина. Как-то, когда мы еще только начали встречаться, в Бэттери-парке нас остановил парень и вручил Джеймсу самокрутку.

– У тебя хорошая аура, – заявил незнакомец. – Хорошая энергетика.

– Мы же не будем это курить? – спросила я позже, но Джеймс ответил, что бояться нечего: мол, нам просто повстречался хороший парень. Табак был потрясающий.

Джеймс всех подряд считал хорошими парнями, а самые обычные вещи представлялись ему чудесными. В нашу первую ночь в его квартире, пока он переписывал рекламный слоган, а я готовилась к зачету по геологии (курс, на который я записалась, потому что мне не хватало академических часов, и который впоследствии стал моим любимым), мы перебрасывались записками, как непослушные ученики. Я рисовала смешные картинки на тему «Джеймс и компьютер»: на одной он был собакой, а компьютер – пиксельной косточкой, на другой я оказалась в ловушке на экране и кричала, чтобы меня выпустили, на третьей Джеймс превратился в крошечного жучка, застрявшего на клавиатуре между соседними буквами. На следующий день он вставил мои рисунки в настоящую рамку и назвал их триптихом. Мне стало стыдно, что я выбросила записки Джеймса, но мы же просто дурачились, представляли себя подростками, которые пишут друг другу «круто выглядишь» или «пойдем из школы вместе?». Я соврала, что положила его записки в папку для памятных вещей, которой на самом деле не существовало.

Я хотела быть Джеймсом с не самой лучшей целью: чтобы понять, каково ощущать себя счастливее остальных, сильнее и важнее, хотя сам он сказал бы, что это не про него. Мои фантазии всегда заканчивались на том, что я представляла, каково, будучи Джеймсом, встречаться с девушкой. Тут меня охватывала ревность. Уж лучше я сама буду с ним встречаться.

Джеймс встал. Он выглядел выше и больше, чем раньше. Он легко прокладывал себе путь в воде, и по груди текли длинные непрерывные струи. Я смотрела на него так же, как в тот вечер, когда мы познакомились. Не возникало сомнения, что он имеет полное право существовать и что никому не придет в голову, будто его нужно спасать.

* * *

Вечером снова шел дождь. Для ужина Джеймс зарезервировал столик, но мне была невыносима мысль, что мы случайно можем встретить миссис Хартли или будем пробовать очередной вид морепродуктов.

– Ты в пролете, – предупредил Джеймс. – Место буквально называется «Ше пуассон»[6].

– Мне это ни о чем не говорит.

– Это значит «дом рыбы». Точнее, «в гостях у рыбы». Странно, если сказать название вслух, оно кажется глупым.

– Может, поедим дома? – предложила я. – Мне не по карману ресторан. У меня на счете пятьдесят долларов.

– Ой. – На лице у Джеймса мелькнуло удивление. – Ну да, конечно.

Я понимала его замешательство, ведь я ни разу не говорила о своем финансовом положении, но и не заплатила ни за одну мелочь с тех пор, как мы начали встречаться. Впрочем, он не стал вдаваться в подробности и сообщил:

– Продуктов в холодильнике с лихвой хватит на ужин, если тебя устроит обычная еда, или я могу что-нибудь заказать. Погоди секунду.

– Меня устроит обычная еда.

Джеймс порылся в холодильнике.

– Замечательно, – усмехнулся он. – Пицца.

Я чувствовала себя виноватой, но повторяла себе, что поступаю правильно. Экономлю его деньги.

К тому времени, как пицца из морозилки приготовилась, я уже выпила внушительный бокал красного вина и приятно захмелела. Джеймс приоткрыл окно на кухне, и по плечам пробежал прохладный ветер. Я чувствовала себя маленькой и скользкой, как сваренное вкрутую яйцо. Силвер лизала свой корм, лососевый паштет с кусками настоящего темно-розового лосося. Так или иначе, мы все равно оказались в гостях у рыбы.

Обычно кино выбирал Джеймс, но я была в расстроенных чувствах и предложила посмотреть «Mamma Mia!», мой любимый фильм. Потом собрала все кружочки пепперони со своего куска пиццы и отдала Джеймсу. Мы с мамой всегда на дни рождения заказывали пиццу с пепперони, и она отдавала свою колбасу мне.

– Это жест любви и благородства, – объявила я, слизывая жир с пальцев, и налила себе еще бокал вина. Перед этим я поставила бутылку на варочную панель, где готовилась пицца, и забыла о ней, поэтому вино нагрелось. Но с прохладой ветерка, стуком дождя и вкусом пепперони на губах теплое вино ощущалось очень приятно, даже великолепно. Не верилось, что такое великолепие получилось благодаря банальной забывчивости.

Когда начался фильм и Софи запела о мечте, я почувствовала такой прилив радости во всем теле, что пришлось прикусить язык, чтобы не улыбаться слишком широко. У меня появилась эта привычка с тех пор, как я впервые увидела улыбку до ушей в книжке с картинками, еще до того, как узнала само выражение. Впереди нас ждало еще много всего: неудачные попытки Софи выяснить перед свадьбой, кто ее отец, или тот эпизод, когда ее мать Донна обнаружит у себя в сарае троих мужчин, с которыми спала много лет назад.

– Смешно, – сказал Джеймс, когда Донна пела «Деньги, деньги, деньги», фантазируя о том, как станет богатой. – Этакий балаган.

– Балаган?! – На самом-то деле кино искреннее и трагичное.

– Мерил Стрип идеально подходит на эту роль.

– Мерил Стрип?

Когда я пересматривала фильм, меня волновала именно Софи, хоть и вызывала противоречивые чувства. С одной стороны, она украла дневник матери и тайком пригласила всех ее бывших на остров. Но было и определенное благородство в том, что она стремилась исправить ошибки матери, восстановить связь поколений. Я спросила Джеймса, что он об этом думает.

– Аманда Сейфред тут хороша, – признал он. – Я к тому, что сюжет дурацкий и персонаж ей достался довольно плоский, но она выложилась на полную катушку.

Его ответ меня удивил. Разве под силу «плоскому» персонажу спасти мать от прошлых ошибок?

– Она же просто могла спросить у Мерил Стрип, кто ее отец, верно? – пояснял Джеймс. – Но вместо этого приглашает троих стариканов к себе на свадьбу и тусит с ними, даже не пытаясь ничего выяснить.

– Но в том-то и смысл, – возразила я. – Не в том, чтобы понять, кто ее отец. А в том, чтобы понять, кто ее мать, Донна! – Я сделала особое ударение на имени героини.

– Я не говорю, что фильм плохой, – пожал плечами Джеймс. – Но уж очень шекспировские страсти. Куча поклонников, недопонимание, которого можно запросто избежать, и, надо полагать, большая шумная свадьба в конце.

Финал действительно так очевиден или Джеймс просто слишком умный? У него мгновенно формировалось четкое мнение по любому поводу, от фильма до рекламы в метро, часто основанное на культурных тенденциях, которые от моего внимания ускользали. Неужели и остальные способны понять подоплеку любого события? Допустим, в большинстве случаев я готова была согласиться, но только не с «Mamma Mia!».

Я снова прикусила язык, решив, что нам с Джеймсом нравятся разные вещи или мы на одни и те же вещи смотрим по-разному.

Фильм достиг первой кульминационной точки, вечеринки по поводу выпускного Софи. Один из поклонников Донны признался Софи, что может быть ее отцом.

– Но это еще не конец, – ухмыльнулся Джеймс. – Сейчас Пирс Броснан и Колин Ферт вскочат и скажут то же самое.

– Сэм и Гарри. Ты же говорил, что раньше не смотрел фильм.

– Не смотрел, но ведь поворот очевидный, разве нет? – Тут он заметил, что настроение у меня испортилось. – Прости, прости, я отключу рациональную часть мозга. Понятно, за что ты любишь этот фильм. Он очень жизнерадостный, все такое яркое.

Неужели? Никогда не замечала.

– Определенно, – подтвердил Джеймс. – Хотя не совсем в моем стиле.

– Но ты ведь жизнерадостный.

– Только рядом с тобой.

Меня поразило, что мое присутствие, оказывается, влияет на него. В общении с Джеймсом мне особенно нравилось, когда он разъяснял реальность, открывал для меня новые измерения личности и способов существования. «Я жизнерадостная, – подумала я, – и делаю жизнерадостным его». Какая новая правда.

Крутя эту блестящую мысль в голове, я не успела подготовиться к главной сцене фильма, «Ускользая сквозь пальцы». Софи хмурится, глядя на себя в зеркало перед свадебным торжеством, и размышляет о том, как пойдет к алтарю, а затем покинет остров навсегда. Донна смотрит на нее с понимающей улыбкой, будто тоже видит невесту, а не маленькую девочку. Но поет именно о девочке, которая утром еще толком не проснулась, о девочке с сонными глазами и собственным внутренним миром. «Такое чувство, что я теряю ее навсегда, – поет Донна, – так и не познав ее мир».

Это я еще могла вытерпеть, но, когда в зеркале появилось отражение Софи, еле удержалась от слез. Требовалось срочно сделать какую-нибудь глупость, например вообразить себя в теле Софи. Я представила, как сворачиваюсь на коленях у Донны, словно никогда ее не покину, хотя потом мне приходится уйти. Момент, когда мать и дочь вдвоем запели припев, был невероятно красивым, и я отвернулась. С мокрыми от слез глазами и целой гаммой эмоций на лицах героини смотрели в зеркало в последний раз перед тем, как их жизнь безвозвратно изменится. Было что-то кощунственное в том, как нарастали их голоса, как светились тела, как они отражались друг в друге и в песне. Они делали видимыми чувства, к которым обычные люди не заслуживали даже прикоснуться, показывали божественную любовь, которой не место на земле. Глядя на них, я испытывала стыд, словно подсматривала через щелку в рай еще до того, как умерла.

Я взглянула на Джеймса. Он смотрел в телефон.

– Эй, – окликнула я.

Он поднял глаза.

– Прости, это мама.

Почему-то мне его слова показались самыми ужасными на свете.

– Она прислала мне денег, – добавил он. – Чтобы я отвел тебя в то место, о котором рассказывал. За ее счет.

– Зачем она присылает тебе деньги? У тебя же есть.

– Это подарок, – пояснил Джеймс. – Ты наш гость.

Я не знала, как объяснить свое ужасное разочарование оттого, что Джеймс пропустил самую важную сцену. Ты ненормальная, мысленно сказала я себе, а вслух заявила:

– Не хочу больше смотреть.

– Шутишь?

– Нет.

– Ты серьезно, Кэти? Ну не надо так. Давай я отложу телефон, и мы досмотрим.

– Нет, – повторила я, хотя голос в голове, голос Лу, велел мне успокоиться. Я отчетливо слышала ее: «Кэти, ты ведешь себя как долбаная истеричка». Я заглянула Джеймсу в лицо, решила, что еще недостаточно его уязвила, и проигнорировала голос соседки.

– Ты не понимаешь фильм. Считаешь его балаганом. Лучше уж выключить прямо сейчас.

– Нет, мне нравится. Я хочу посмотреть, чем все закончится.

– Большой шумной свадьбой, как ты, гребаный умник, и предсказывал!

– Какого черта? – Джеймс выглядел сбитым с толку, словно сам не понимал, как началась ссора. – Почему ты кричишь?

Внутри у меня разматывался клубок ярости.

– Я не кричу, – возразила я. – Просто у меня настроение испортилось. Ты тут ни при чем.

– Не обижайся, но ты ведешь себя как ребенок. Если я что-то сделал не так, просто скажи. Я исправлюсь.

– Тут уже ничего не исправишь.

– Ну ладно, раз ты так решила.

Я не ожидала, что он станет спорить со мной, и чувствовала себя ужасно, будто Джеймс оказался совсем чужим. Так и подмывало распахнуть входную дверь и убежать, но я не знала, куда податься. Тогда я поднялась по лестнице. Джеймс за мной не пошел.

В спальне в изножье кровати лежала Силвер, свернувшись в позе эмбриона. Увидев меня, она села. По выражению мордочки я поняла, что кошка все слышала. Я пристроилась рядом с ней. Взгляд ее смягчился: она жалела меня. Я расплакалась.

Силвер прикоснулась своим носом к моему, фыркнула, а затем открыла рот и стала слизывать слезы, текущие у меня по щеке, до самого глаза. Язык у нее был холодный и шершавый, словно ребро монетки. Я представила, как она слизывает все поры и морщинки, делая мои черты неузнаваемыми, будто у людей в толпе, и успокоилась. Наконец она перестала меня лизать и прислонилась головой к моему виску. Наши глаза встретились.

Она медленно моргнула. В уголках глаз у нее собрались комочки слизи. Я ей по-настоящему посочувствовала. Говорят, кошки постоянно моются, но до глаз Силвер не могла дотянуться, хотя их-то и требовалось почистить. Я потянулась убрать комочки. Она вздрогнула.

– Успокойся, я не сделаю тебе больно, – сказала я тихо. Ей понравилось. Она склонила голову, уткнулась мне в шею и заурчала. Мы немного полежали вместе, она мурчала, я шептала утешительные слова, а сама обхватила ее голову и большими пальцами стала вытирать глаза, пока совсем их не вычистила.

* * *

Я и раньше знала, что мама не планировала меня рожать, но за годы нашей близости этот факт выветрился у меня из головы. В начале каждого дня она заплетала мне волосы, а перед сном тщательно их расчесывала. Однажды, когда мы лежали рядом и слушали шум грозы, мама попросила меня никогда не взрослеть. Я уверенно согласилась, будто на самом деле могла справиться с такой задачей. Мой ответ ее рассмешил. Оглядываясь назад, я понимаю, что в те дни маму легко можно было сделать счастливой.

Не помню конкретный момент, когда я поняла, что мама несчастна, но это понимание все изменило. Внезапно я стала замечать закоулки, в которых пряталось несчастье: приступы молчания, которые мне не удавалось преодолеть, симптомы болезни, забравшейся так глубоко, что ее уже не победить. Я понимала: чтобы заставить маму улыбнуться, потребуется либо много усилий, либо большая удача. И даже когда она улыбалась, это было не по-настоящему, и я решила, что и раньше мамины улыбки были ненастоящими. Я привыкла к ее несчастью, как привыкаешь к ужасному цвету стен. А потом оно мотивировало меня на поступки.

Так что я, скорее всего, ошибалась, когда говорила, что научилась плавать после того, как меня столкнули в бассейн. Видимо, я прыгнула сама. Прибежали родители всех учеников, и мама тоже, она вытащила меня за запястья, словно беспомощного младенца. Ее широко распахнутые глаза метали молнии. Я предала ее, показав остальным родителям, что не умею плавать, но она все равно спасла меня, потому что любила. Мы нуждались друг в друге, и неважно, насколько мы отдалились.

Когда все участники вечеринки переместились в джакузи, я снова прыгнула в бассейн. В этот раз мама не подбежала. Она без страха наблюдала, как я барахтаюсь, и ее ясные спокойные глаза побуждали меня держаться на поверхности, что мне в конце концов и удалось.