Утром снова шел дождь. Джеймс открыл шторы, но в спальне по-прежнему было темно. За окном по океану бежала рябь. Воткнутые в песок зонтики напоминали густую вертикальную щетину. Пока Джеймс принимал душ, я лежала в постели. К моей радости, Силвер осталась рядом, даже когда ее хозяин ушел в ванную. Кошка умывалась, и я потянулась, чтобы дотронуться до нее, но она отпрыгнула. Пару секунд спустя Силвер снова приблизилась ко мне; шерсть у нее потемнела от слюны.

– Теперь я сама не собираюсь тебя трогать, – проворчала я.

К полудню небо расчистилось, и Джеймс предложил сходить на пляж поплавать. Я опустила взгляд на свой свитер.

– Слишком холодно.

– Вода теплее, чем тебе кажется, – возразил он. – Возьмем с собой Силвер.

– Куда? В воду? – Я посмотрела на Силвер, которую, казалось, вполне устраивало сухое состояние.

Джеймс кивнул, ковыряясь в кофемашине. Сегодня утром он побрился, и на фоне темного стального аппарата его челюсть выглядела маленькой и бледной.

– Мы ведь можем встретиться с Хартли попозже?

Я кивнула, хотя не понимала, зачем Джеймсу вообще понадобилось спрашивать. Это его дом, его город. Хартли были друзьями его семьи, Джеймс вырос вместе с их дочерью Изабель. В каждый его приезд в Хольм он ходил с ними в ресторан. Странно, что взросление вынуждает столько времени проводить с чужими родителями. Раньше я не встречалась с друзьями Джеймса, не говоря уже об их мамах и папах.

– Там будет Изабель, – добавил Джеймс. – Она тебе понравится.

– Она ведь живет в Нью-Йорке?

– Жила. Теперь вернулась к родителям.

Мне представился мамин упрек: «Видишь, так тоже можно!»

Силвер забралась в свой рюкзак. То ли она готовилась к заплыву, то ли надеялась его избежать, но взгляд у нее был отстраненный и мечтательный. За выпуклым пластиковым окошком она выглядела астронавтом или инопланетным ребенком.

– Готова? – Джеймс надел рюкзак. – Ты же умеешь плавать?

– Да, – ответила я. – Ну, не совсем. Я не очень хорошо плаваю, никогда толком не училась.

– Ты не брала уроки плавания?

– Нет. Там, где я росла, люди такого не делали.

Может, и делали, просто я была не в курсе. Впервые я оказалась в воде в восемь лет, когда весь класс пригласили на вечеринку у бассейна. Пока одноклассники прыгали бомбочкой или изображали русалочек, я сидела на бортике у глубокого края и болтала в воде ногами. Под поверхностью воды икры выглядели бледными и плоскими, как бумага, и будто отделенными от коленей. На коже хаотично вспухали и лопались пузырьки воздуха. Я как раз ждала, когда лопнет особенно крупный пузырь возле коленки, и тут меня столкнули в воду.

– Обещаю, ты не утонешь, – заявил Джеймс. – Однажды летом я работал спасателем.

– И сколько жизней ты спас?

– Ни одной.

– Ты предлагаешь мне довериться человеку, у которого на счету ни одной спасенной жизни?

– Я тут не виноват, дело в Хольме. – Джеймс обулся. – Люди здесь плавают с рождения. То лето выдалось очень скучным.

Я представила маленьких сморщенных Джеймсов, которые прыгают в воду и громко отфыркиваются. Картинка получилась уродской.

– Вот утону, – пообещала я, – и ты отлично повеселишься.

– Ты правда готова на такой подвиг ради меня?

Прежде чем я успела придумать остроумный ответ, Силвер громко мяукнула.

– Посмотри, Кэти, – Джеймс показал на рюкзак, – она действительно хочет на пляж. Неужели ты откажешь такой милой мордашке?

Силвер отвернулась, ослепив меня своим прекрасным профилем.

* * *

Пляж был в двух минутах ходьбы, океан вдали медленно раскачивался, как деревянная лошадка. Мимо клочков земли, поросших прибрежной травой, Джеймс вывел нас к скалистому участку у самой воды.

– Здесь я и сидел, когда нашел Силвер, – сказал он. Услышав свое имя, кошка высунулась из рюкзака. – Прости, – наклонился к ней Джеймс, – когда ты сама пришла ко мне.

Не успела я ничего сказать, как Силвер выскочила из рюкзака и принялась носиться по берегу. Испугавшись за нее, я вскочила. Джеймс звал меня, но я уже пустилась в погоню. Заметив меня, Силвер помчалась быстрее. Очевидно, я ввязалась в игру, которую заведомо проиграю. На резких поворотах из-под лап Силвер взметались фонтанчики песка. Я слышала, как Джеймс хохочет и просит меня вернуться, но остановиться не могла. Кошка неуклонно удалялась, я не поспевала за ней и в какой-то момент вдруг оказалась лицом в песке, а рот наполнился теплой жидкостью. Я подняла голову и обнаружила, что споткнулась на ровном месте. Когда я снова посмотрела на Силвер, она медленно заходила в воду.

– Как ты? – Ко мне подбежал запыхавшийся Джеймс. Кровь текла у меня изо рта по подбородку. Он зажал мою нижнюю губу указательным и большим пальцами. – Разбила.

Дети на пляже побросали ведерки и уставились на меня. А я подумала, что глаз теперь наверняка покраснел еще больше.

– О Силвер уж точно не стоило так беспокоиться, – сказал Джеймс.

Я кивнула, хотя он меня не убедил. Голова Силвер покачивалась на волнах под солнцем. Неужели ей не страшно? Я зажала губу зубами и сосала ее, пока кровь не остановилась, затем разделась и приблизилась к океану. Джеймс шел за мной по пятам. Камушки врезались мне в босые подошвы, а потом икры окатило водой.

На мгновение я совершенно забыла о Силвер, наслаждаясь восхитительным чувством. Океан – не плавательный бассейн. Он сам по себе. Волны били мне в ноги и отступали, оставляя за собой длинные темные полосы. Я следовала за прибоем, пока вода не достигла груди, а земля под ногами не пропала. Затем, совершенно бездумно, я поплыла, словно это умение всегда жило в мышцах, просто ему требовалось подходящее место, чтобы проснуться. Все тело онемело, зато лицо горело так, словно с него содрали кожу. На меня снизошел покой.

Рядом со мной появился Джеймс.

– Вот обманщица, – широко улыбнулся он. – У тебя замечательно получается.

Мы слегка соприкоснулись конечностями под водой, словно палочки «музыки ветра». Я ужасно гордилась собой и с минуту даже подумывала рассказать Джеймсу про Лу и спросить, можно ли к нему переехать, когда мы вернемся в Нью-Йорк. Остаться у него ненадолго, а то и навсегда. Солнце било ему в лицо, и от него исходило сияние, как от сундука с сокровищами в мультфильмах. Но от вида Джеймса мне вдруг стало страшно, словно за сиюминутное счастье придется расплачиваться бедами в будущем. Момент был упущен.

Силвер плыла рядом со мной. Нос у нее потемнел от влаги, зрачки скрыли всю радужку. Сверху было видно, как четко работают мышцы ее плеча. Потом она повернула и поплыла вдаль, но через каждые несколько движений оборачивалась, призывая следовать за ней. Я плыла, пока вода не стала темной и спокойной. Я поняла, что Силвер здесь нравится. При таких крошечных размерах любое течение могло ее опрокинуть, а вдалеке от берега легче контролировать заплыв. Хвост, который до этого торчал вверх, как мачта, теперь мягким завитком покоился на поверхности воды. С берега нас звал Джеймс, но я притворилась, что не слышу его.

Решив, что мы заплыли достаточно далеко, Силвер остановилась и просто покачивалась на небольших волнах. Иногда она тяжело дышала ртом, и я могла рассмотреть розовую полосочку ее языка.

– Ты ведь на самом деле вышла из воды? – спросила я. Мне показалось, что я слышу ее урчание, но, может, это просто шелестели волны.

* * *

Было уже далеко за полдень, когда мы приняли душ и отправились в ресторан. Снова прошел дождь, и его сменило яркое солнце. На меня внезапно и неумолимо накатил голод. Я незамедлительно об этом сообщила, и Джеймс удивился, потому что сначала я никак не хотела покидать океан.

– Ты хорошо плаваешь, – сказал он, – но абсолютно не следишь за временем.

– Мы тебя разочаровали?

– Нет-нет. Вы так мило смотрелись вдвоем. Я даже слегка позавидовал.

– Не принимай на свой счет, – ухмыльнулась я. – Кошки они такие. Непостоянные.

– Один – один! – улыбнулся Джеймс. – Ну, хотя бы губа у тебя выглядит нормально.

– Думаю, морскую воду не зря называют целебной.

– Видишь? – обрадовался он. – Говорят, время лечит раны, но Хольм лечит их быстрее.

– Уж очень сентиментально.

– Знаю. Но в глубине души я в это верю.

В дневное время стало заметно, что дом Джеймса на самом деле бежевый, а не синий. Городок выглядел тихим и благоустроенным; широкие, безупречно ровные улицы изящно делили его на прямоугольники. Из полуоткрытых окон свешивались американские флаги. Возле некоторых домов уже появились украшения к Хеллоуину. Привидения и тыквы без подсветки выглядели рядом с океаном неуместно, как туристы, случайно перепутавшие рейс. В детстве праздничные украшения домов приводили меня в восторг. В Рождество или на Хеллоуин я целыми вечерами гуляла среди богатых особняков, представляя, что нахожусь в парке развлечений, а не у какой-то старушки на лужайке.

Когда мы свернули на главную улицу, люди стали на нас оборачиваться. Лицо у меня чесалось от их пристального внимания, словно кровь бурлила прямо под кожей. Я перехватила взгляд пожилой женщины с другой стороны улицы. Выражение ее лица колебалось между удивлением и беспокойством, но я не успела понять, к чему все-таки женщина склоняется больше, потому что она отвела взгляд. Я поймала свое отражение в витрине магазина и тут же отвернулась, ужаснувшись видом больного глаза. Его Хольм еще не излечил.

В ресторан мы пришли раньше Хартли. Было четыре часа дня, странное время для встречи. Метрдотель отвел нас к столику у окна с видом на океан. Над головой тянулись массивные деревянные балки. На столах из пустых бутылок росли свечи, по горлышкам расползались побеги застывшего воска, похожие на грибы эноки[4]. В этом заведении царила такая же блаженная атмосфера, как и в коттедже Джеймса; здесь тоже создавалось впечатление, что интерьером занимался человек, которому не хотелось заканчивать работу.

Меня обеспокоило, что салат стоит целых двадцать три доллара. Джеймс заказал на наш столик две бутылки белого вина.

– Подать закуски, пока ждете? – поинтересовался официант.

– Я обойдусь. А ты возьми себе что-нибудь, – посоветовал мне Джеймс. – Здесь всё вкусно, не ошибешься.

Официант посмотрел на меня. При виде моего глаза рот у него перекосило от удивления, но он быстро взял себя в руки и откашлялся. Чтобы избежать неловкости, мне пришлось сделать заказ, и я выбрала самое дешевое блюдо: свежие устрицы.

– Сколько?

– Простите?

– Сколько устриц в порции?

Теперь уже и Джеймс на пару с официантом уставился на меня. Я посмотрела в меню и рядом с ценой увидела отметку маленькими буквами: «шт.».

– Тогда одну, – решила я.

– Полдюжины, – поправил меня Джеймс. – Пока всё.

Официант ушел.

– Не знал, что ты любишь устриц, – обратился ко мне Джеймс.

Я призналась, что ни разу их не пробовала. Только знала, что они нравятся Лу, потому что вроде бы действуют как афродизиак.

– Тогда будет весело, – улыбнулся он. – Ты их либо полюбишь, либо возненавидишь.

Я предположила, что скорее возненавижу.

Потом Джеймс взял меня за руку и спросил, о чем я думаю, а я, скрестив ноги и вжавшись в кресло, думала об острой мордочке Силвер, мерцающей над самой водой.

– Что скажешь об этом заведении? – спросила я. – Оно считается модным?

– Вроде того. Весьма самобытное. – На последнем слове он иронично приподнял бровь, но я не поняла шутки. – Раньше здесь все было по-другому. Лет двадцать назад в ресторане произошел пожар. Владельцы заново отстроили здание и основательно переделали обстановку. Пришлось хорошенько потрудиться, но люди все равно считают, что здесь водятся привидения.

– В смысле призраки?

– Ага. Они воруют напитки из бара, пока тот закрыт.

– То есть ты веришь в призраков.

– Официально не верю, – признался Джеймс, – но в голове так и вертится мысль: а вдруг? Ну а что, не хочу отказывать себе в возможности однажды стать барным призраком.

– Думаешь, быть призраком-алкоголиком лучше, чем просто мертвым?

– Тсс, они тебя услышат, – пошутил Джеймс. – Ты в юности получала письма, которые грозят страшной смертью, если их не перешлешь дальше? Так вот, я пересылал все до единого.

– Понятия не имела, что ты такой суеверный.

– Дело было куда серьезнее. – Глаза Джеймса затуманились воспоминаниями. – Я решил, что эти письма – ключ к выздоровлению мамы, и даже показал их врачам. – Он сочувственно улыбнулся, но трудно сказать, относилось это сочувствие ко мне или к нему самому. Иногда Джеймс вел себя так, словно я слишком чувствительна к страданиям, как диснеевская принцесса. Но тут он ошибался. Если честно, диснеевской принцессой в наших отношениях был он.

Принесли устриц, скользких и влажных. Я понаблюдала, как Джеймс из ложки поливает одного из моллюсков странной субстанцией, густо-розовой, как пятно у меня в глазу.

– Но теперь-то твоей маме лучше, верно? – сказала я. – Значит, письма работают.

Джеймс рассмеялся.

– Еще как работают! Она сейчас с папой в Испании. Наслаждается на всю катушку. Внезапно увлеклась керамикой.

Я попыталась представить, как моя мама занимается керамикой, но быстро отбросила эту мысль: неправильно сравнивать свою маму с другими.

– Ты ей понравишься, – пообещал он. – Я хотел бы и с твоей мамой познакомиться. – Поскольку я ничего не ответила, Джеймс передал мне устрицу. – Вы с ней так и не поговорили?

Я вылила содержимое раковины в рот. Оно скользнуло в горло, попутно измазав язык. Пришлось сражаться с рвотным позывом.

Голос Изабель мы услышали еще до того, как я ее увидела. Ее вопль «Джеймс!» разнесся по всему ресторану, заставляя окружающих обернуться, а она уже неслась к нам, как радостная собака. Большая настоящая собака песочного цвета следовала за ней, такая же радостная, с капающей изо рта слюной.

Первым делом Изабель повернулась ко мне. Бледная и худая, она смахивала на призрака с темными волосами и тонкими красными губами, обладающего мрачной красотой.

– Я столько слышала о тебе, – произнесла она и ринулась ко мне, чтобы обнять.

Я попыталась сложить нужное выражение лица, отвечающее энтузиазму Изабель. От нее пахло как в вестибюле дорогущего отеля, что мигом вогнало меня в депрессию. Секунду мы стояли нос к носу, прежде чем я догадалась повернуться, и она крепко поцеловала меня в щеку.

Джеймс обнял родителей Изабель. Они оказались меньше ростом, чем я ожидала, ведь Изабель была высокой. К тому же у обоих были светлые волосы, а мне казалось, что блондины с возрастом темнеют.

– Ах, дорогой! – воскликнула миссис Хартли, горячо целуя Джеймса в щеку.

Меня напугал такой накал страстей, но тут я разглядела его причину: в руках дама держала голубую коробочку с изящным колье. Я опознала ювелирную фирму, чей бутик в Бруклине Лу обожала. Видимо, Джеймс привез украшение с собой из города.

– Но мой день рождения был пару месяцев назад, – продолжала щебетать миссис Хартли.

– И я прошу прощения, что пропустил его, – подхватил Джеймс. Выглядел он смущенным, но явно гордился собой. Я сжала ему руку.

Миссис Хартли снова поцеловала его и повернулась ко мне. Глаза у нее были пугающего светло-голубого цвета, и лишь у внешнего уголка правого глаза виднелись морщинки. Мистер Хартли выглядел совершенно обыкновенно.

– Рада познакомиться, мистер и миссис Хартли, – сказала я.

Миссис Хартли рассмеялась и повернулась к Джеймсу:

– Ты уже успел забить бедняжке голову всякими ужасными историями о нас?

– Не волнуйтесь, он ничего мне про вас не рассказывал, – заверила я.

Повисло молчание. Мистер Хартли поспешил его прервать:

– Давайте присядем. – Он указал жестом на стулья. – И пожалуйста, зовите меня Эндрю.

– Джеймс, ты выбрал про́клятый столик! – простонала Изабель.

– Он же наш любимый! – Раньше я не слышала у Джеймса такого тона: нарочито театрального и слегка детского, как у Микки Мауса.

– С тобой-то за этим столиком ничего плохого не случалось. – Изабель повернулась ко мне: – Это место стало свидетелем худших моментов моей жизни. За этим столиком меня бросил парень с молочными коктейлями. За этим столиком я узнала, что у меня будет младший брат. За этим столиком меня не взяли в летний лагерь.

Поражало, как Изабель откровенничала со мной, словно я хорошо знакома с персонажами ее жизни. Что за парень с молочными коктейлями? Может, надо уточнить? В любом случае ход был великолепный, потому как я мигом прониклась к ней горячей симпатией. И мысленно сделала себе отметку опробовать такой прием.

– Тебя не взяли в летнюю школу в Джорджтауне, а не в лагерь, – возразил Джеймс и тоже повернулся ко мне: – Ее младший брат Феликс напрудил здесь в штаны в знак протеста из-за того, что ему принесли не ту картошку фри. Уверен, персонал до сих пор его помнит.

– Он напрудил конкретно на меня. Говорю же, про́клятое место.

Миссис Хартли слегка постучала по столу, привлекая мое внимание.

– Тебе нравится здесь?

Я кивнула.

– Очень красиво.

– Это сейчас, – отозвалась она. – Два месяца назад ты не узнала бы это место. Кучи мусора, туристы со своей музыкой. В июле я практически не выхожу на улицу.

– Правильно вы не живете здесь летом. – Изабель погладила собаку.

– Кто вообще в здравом уме станет торчать тут летом?

– Даже не знаю, может, тот, у кого нет возможности полететь в Европу.

– Дорогая, ты-то вроде бы решила вопрос неравенства доходов, – поддела ее мать.

Мистер Хартли заказал себе пиво, Изабель – лимонад, а миссис Хартли попросила «грязный мартини».

– Очень грязный, – подчеркнула она, – то есть очень-очень. – И на последнем «очень» подмигнула официанту. Не верилось, что она решилась на такой непрозрачный намек. Никто и словом не обмолвился про мой глаз, который вроде бы успокоился, но потом стал причинять все больше беспокойства. В избегании разговоров о нем чувствовалась нарочитость; так ведут себя люди, когда встречают близнецов и старательно сдерживаются, чтобы тут же не ляпнуть: близнецы! Но всякие странности лучше сразу обозначить, даже если выйдет грубовато, иначе они будут тормозить нормальное общение, отодвигая его на задний план. Сейчас за столом разговор шел о погоде.

– Накануне погода была просто уродская, – заметила Изабель. Я постаралась не делать поспешных выводов насчет того, почему она выбрала именно слово «уродская».

У самой Изабель лицо выглядело не только красивым, но и абсолютно безупречным: ни пятен, ни расширенных пор, ни шрамов, ни даже макияжа, кроме помады, – вообще никаких признаков того, что она существовала в реальном мире и покидала свои прохладные чертоги. У ее матери кожа выглядела так же. Когда миссис Хартли говорила, появлялись ямочки на щеках, но в остальном лицо у нее было гладким. Я подумала о кремах, которые моя мама скупала на дешевых распродажах, и крепко стиснула себе запястье, чтобы прогнать воспоминание.

– Кэти. – Джеймс похлопал меня по плечу. – Чем ты занимаешься?

– Что? – Я моргнула и поняла, что мне задали вопрос: миссис Хартли поинтересовалась, чем я занимаюсь. – Ничем, – ответила я, и все рассмеялись. Видимо, действительно получилось забавно.

– Неправда, – возразил Джеймс, и мне стало страшно: кто знает, что он скажет дальше. – А как же искусство? Ты рисуешь и еще делаешь всякие коллажи.

Я уже давно не находила и не вырезала ничего выдающегося для коллажей; это хобби я забросила сразу после рисования. В наш первый вечер Джеймс захотел увидеть мои творения, и я под действием алкоголя показала ему прикрепленные к листам бумаги салфетки, билеты и всякие мелочи, которые напоминали предметы искусства, хотя и близко ими не являлись. Он заявил, что в этом виден вкус.

– Мне нравится собирать предметы, похожие на что-то другое, – пояснила я. – Например, листья…

– Нет, я спрашивала про работу, дорогая, – перебила миссис Хартли.

Я посмотрела на Джеймса. Он слегка улыбнулся.

– Я только окончила университет. Ну, в мае. Хотя кажется, что совсем недавно. Джеймс однажды мне помог – мы познакомились в марте и…

– Встречаешься со студенткой? – повернулась миссис Хартли к Джеймсу. – Вот бесстыжий! – Она рассмеялась и похлопала его по плечу. Он покраснел, а я оцепенела и выдавила:

– Уже не студенткой.

Теперь весь столик смотрел на меня. Я почувствовала себя крошечной. Раньше никто не поднимал вопрос нашей разницы в возрасте, и я решила, что она не имеет значения, ведь мы ее даже не заметили, когда познакомились. Я оглянулась на Джеймса, который смотрел на меня. Похоже, мы с ним думали одно и то же: любое объяснение с его стороны воспримут или как попытку оправдаться, или как признание вины, и оба варианта лишь подтвердят заключение миссис Хартли о неправомерности наших отношений. Придется мне самой взять на себя ответственность за выход из неприятного разговора.

– Вряд ли те два месяца, что мы общались с Джеймсом до моего выпуска, сильно повлияли на мое умственное развитие, – заметила я. Джеймс отвел взгляд, и я тут же пожалела о сказанном.

– Что ты, дорогая, – пробормотала миссис Хартли примирительно, – я совсем не это имела в виду.

Разволновавшись, я потянулась за своим стаканом, но он оказался пустым. Кажется, я совершенно разочаровала собеседницу.

– А чем ты занимаешься после выпуска? – спросила она.

– Работаю, – сказала я. – В юридической университетской библиотеке. Это не совсем настоящая работа, просто студенческая подработка. – Я откашлялась, смущенная тем, что вынуждена произнести вслух фразу «студенческая подработка». Собственное смущение удивило меня: раньше такого не было. – Мне позволили остаться на факультете после выпуска, но это ненадолго.

– Юридический? – Миссис Хартли похлопала Джеймса по руке, потянувшись через стол. – Твоя подружка Табита – тоже юрист. Может, стоит с ней связаться?

– Табита сейчас осваивает современные танцы в Австралии, – усмехнулась Изабель.

– Она с детства была талантливой, правда же? – сказала миссис Хартли, продолжая смотреть на Джеймса. – Вы оба были талантливыми.

Изабель сделала глоток из своего стакана, а ее мать спросила у меня:

– Ты ведь знаешь о приключениях Джеймса с Изабель и Табитой? Они были как три мушкетера. Всё делали вместе. Или, как я думаю, Изабель просто старалась не отставать от остальных.

Изабель промолчала.

– Такая прелестная троица, – пустилась в воспоминания миссис Хартли. Теперь она развернулась ко мне всем телом. – Твой кавалер выступал вожаком. Уверена, ты и так догадалась. Потрясающие мозги. Он тебе рассказывал, что совсем маленьким говорил на трех языках?

– И забыл их все к началу школы, – с иронией подхватил Джеймс.

– Не смеши меня, – возразила миссис Хартли. – Ты всегда был развит не по возрасту. Мы даже заключали пари, кем ты станешь. Эндрю ставил на дипломата, но я считала, что ты будешь писателем. Помнишь речь, которую ты написал Изабель на шестнадцатилетие? Мы все плакали.

– Ты оказалась права, – подмигнул Джеймс. – Правда, я сейчас пишу только тексты для этикеток.

– И снова ты умаляешь свои достоинства, – отмахнулась миссис Хартли.

Их разговор меня озадачил. Джеймс вовсе не умалял своих достоинств, он говорил правду. Изабель молча теребила рукав.

Миссис Хартли принялась рассказывать очень длинную историю о том, как Джеймс и Изабель вместе строили замки из песка. Она смотрела на меня особенным взглядом, словно говорящим: видишь, какой Джеймс одаренный. Мне казалось очевидным, что я и так в курсе, какой Джеймс одаренный, раз уж мы встречаемся, но потом я сообразила, что не смогу привести ни единого факта в доказательство его одаренности. А миссис Хартли тем временем вспоминала, как в шестом классе Джеймс прочитал книгу об архитектуре двадцатого века и потом целый день строил из песка замок в стиле брутализма. Изабель попыталась его скопировать, но у нее получилось что-то «постмодернистское» – последнее слово миссис Хартли произнесла так, будто ее дочурка совершила преступление.

– Хотя, – отметила она, прежде чем залиться смехом, – его обрушение под напором прилива было очень в духе двадцатого века.

Я искренне не понимала, что за хрень она несет. Поначалу я надеялась вставить что-нибудь про Ротко, но у меня даже не было возможности вклиниться в беседу. Джеймс оживленно жестикулировал и продолжал разговаривать писклявым голосом Микки Мауса, который никак не вязался с его лицом. Изабель кивала, хотя являлась мишенью для каждой шутки матери. Мистер Хартли не говорил совсем ничего, лишь лучезарно улыбался, будто испытывал редкое, только ему доступное блаженство.

Мне же не удавалось придумать ни одной фразы, которая не звучала бы натянуто или плоско. Я раньше никогда не выпивала в по-настоящему взрослом обществе и сочла этот опыт бесчеловечным: остальные с каждым глотком оживлялись и открывались с новых сторон, а я лишь тупела. Я решила перенести внимание на собаку, которая лежала под столом, тяжело и часто дыша. Прикосновение к шерсти оставило на руке легкое, как паутинка, ощущение, и я заскучала по Силвер. Собака тихонько заскулила, как только я убрала руку.

– Прости, но я больше не хочу тебя трогать, – прошептала я. Собака засучила лапами. Пришлось сделать над собой усилие и гладить дальше.

– И все-таки, – провозгласила миссис Хартли, отдышавшись от смеха, – давайте вернемся на землю.

Собака посмотрела на меня, почувствовав, что я отвлеклась.

– Не волнуйся, – успокоила я, – я никуда не делась.

– Прости, дорогая, – обратилась ко мне миссис Хартли, – ты что-то сказала?

Джеймс посмотрел на меня. Щеки у него все еще горели после разговора. Миссис Хартли продолжила:

– Жаль, если ты чувствуешь себя лишней, но мы не так часто встречаемся с Джеймсом.

– А, вот вы о чем. – Мне стало ясно, к чему был вопрос. – Я говорила с собакой.

Изабель расхохоталась, и меня охватил прилив любви к ней.

– Бруно тебя достает? – Она потянулась под стол, чтобы потрепать пса по голове. – Он у нас такой негодник.

За остаток вечера миссис Хартли не сказала мне больше ни слова, хотя продолжала коситься на мой глаз. Мистер Хартли наконец прервал молчание и весело заказал еще вина и устриц, которые как-то случайно превратились в шампанское и булочки с лобстером. Разговор повернул в сторону работы и мировых проблем. Обстановка накалилась, но не всерьез. Мне казалось, что я вернулась в университетскую аудиторию, где студенты горячо спорят на разные темы. Я и на тех семинарах чувствовала себя лишней, но здесь было еще хуже. Меня прибило мыслью, что вот так я и проведу всю оставшуюся жизнь.

Солнце начало садиться, и в ресторане стали собираться желающие поужинать. Когда зал заполнился, у меня создалось впечатление, что все посетители между собой так или иначе связаны: к примеру, пользуются одним и тем же средством для стирки или закупаются у одного мороженщика. Официант долил мне в бокал шампанского. Поднимающиеся пузырьки напомнили о каплях, бегущих по окнам машины во время сильного дождя, и об уютном тепле внутри салона. Я захотела спать, как объевшийся ребенок. Миссис Хартли подняла свой бокал, мы подняли свои, и у меня возникло чувство, что я предаю маму. Потом заказали еще устриц. Выпили еще шампанского. Разговоры стали громкими и бессмысленными. Мистер Хартли приобнял Джеймса за плечи, а тот расплылся в блаженной улыбке. Я не могла припомнить, когда видела Джеймса таким счастливым. Рядом со мной он всегда держался собранно, я бы даже сказала, бдительно, словно был готов в любой момент достать карту и пояснить, куда мы направляемся.

– Не-е-ет! – Сейчас он хохотал, уткнувшись в плечо мистера Хартли, а тот подергивался в беззвучном смехе. – Эндрю, это не так, ты не прав, ты абсолютно и безоговорочно не прав.

– Кэти, а ты что думаешь? – вдруг обратилась ко мне миссис Хартли.

– О чем? – вскинулась я, уставившись прямо в ее колючие белесые глаза. Она моргнула, и я почувствовала в сердце укол ненависти, большой и чистой.

– Я считаю, что Джеймс прав, – вмешалась Изабель. – По-моему, папа увел метафору слишком далеко. Словно эволюция не способна… только из-за того, что когда-то мы были обезьянами… – Аргументы у нее были не так сильны, как желание освободить меня от внимания своей матери.

– Изабель, дорогая, – поморщилась миссис Хартли, – ну не надо.

– Я думаю, – отчеканила я, и голос шел словно извне, – что вам стоит быть помягче со своей дочерью.

Миссис Хартли моргнула. Изабель резко нагнула голову. Джеймс и мистер Хартли медленно поменялись в лице. Может, они и не расслышали моих слов, но от явственно повисшего напряжения уплотнился воздух.

– Что ты сказала? – переспросила миссис Хартли. Вид у нее был изумленный. В компании в другом конце зала веселье только набирало обороты, заглушая даже выстрел пробки шампанского. Громкий хлопок свел на нет мой праведный гнев, я одновременно испугалась и почувствовала себя глупо.

– Простите, – извинилась я, – мне ужасно жаль.

В следующее мгновение я уже очутилась в туалетной комнате, коленями на полу, и устрицы задумчиво выплывали из меня прямо в унитаз, благоухающий так, словно его только что почистили.

* * *

Вскоре мы оказались дома. Я топталась в нескольких шагах от Джеймса, который возился с замком. В моем одурманенном алкоголем сознании окружающие картины казались значительными и печальными. Штокрозы у входной двери все еще источали аромат, но уже склонили головки, словно шли за гробом на похоронах. Я подумала о несправедливо коротком сроке, отмеренном цветам, о том, что они проходят путь от великолепия до гибели за несколько дней, и потянулась погладить их. Джеймс перехватил мою руку:

– Цветы слишком хрупкие.

Едва дверь открылась, Силвер отчаянно замяукала. Я протянула к ней руки, но она прыгнула к Джеймсу. Шерсть у кошки была липкой и аппетитно пахла. Я в жизни не испытывала такого облегчения при виде кого-то.

– Привет, крошка, – проворковал Джеймс. – Откуда ты такая? Где была?

Она безучастно смотрела на него.

– Силвер, не может быть. – Он понюхал ее шерсть. – Ты ведь не…

– Можешь перестать?

Джеймс перестал сюсюкать.

– Прости. У тебя такой голос. Нельзя ли сбавить обороты?

– Да, конечно. – Джеймс вернулся к нормальному регистру, и я почувствовала облегчение: соскучилась по его взрослому голосу. Да и вообще, детский лепет меня раздражал. Как будто человек мутирует прямо у меня на глазах. Однажды я сама пробовала говорить детским голосом, когда впервые увидела младенца – дочку маминой коллеги. Малышка была милая, и у меня даже мелькнуло слабое желание подержать ее. Но потом все принялись наперебой сюсюкать с ребенком, и я почувствовала раздражение. Мы будто попали в искаженную реальность, где все точно такое же, кроме людских голосов. Или будто покойники пытаются говорить, притворяясь живыми. Дома перед зеркалом, повторяя их голосами «Привет, малышка!», «Привет, малышка!», я почувствовала себя полумертвой и переполошилась.

– Ты забыла про посудомойку? – спросил Джеймс.

– Про что я забыла?

– Силвер пробирается внутрь, если посудомойку не закрыть нормально. Вся изгваздалась. – Он понюхал ее шерсть. – Это гребешки.

– Не помню, чтобы ты говорил мне про посудомойку, – сказала я.

– Сам виноват, нужно было проверить. Иди в душ, а я ее помою.

– Я не хочу в душ. Я хочу помыть Силвер. – Собственный капризный тон удивил даже меня саму. После такого фокуса за ужином стоило бы вести себя потише.

– Хорошо, давай договоримся. – Джеймс боролся с извивающейся Силвер. – Ты подождешь меня в ванной, и я присоединюсь к тебе, как только смогу. Примем душ вместе.

– Но… – запротестовала я, глядя на прелестную липкую мордочку Силвер. Мне хотелось попросить Джеймса взять ее в ванную с нами, но в памяти всплыл холодный взгляд миссис Хартли, и слова так и умерли у меня во рту.

Джеймс пришел ко мне в душ через десять минут. Я сидела под струей воды на пестром полу, напоминающем нугу. Джеймс рассмеялся.

– Знаешь, ты ужасно милая. Сиди на месте, я помою тебе голову.

Мне нравилось, как Джеймс сильными пальцами массирует мне кожу черепа, словно ищет клещей или опасные для жизни образования. Шампунь ленивыми пузырьками сползал мне по лицу и пах даже лучше, чем тот, что у Лу. На таком расстоянии я видела на лице Джеймса каждую черную точечку, оставшуюся на месте сбритого волоска. Я пробежала пальцами по вновь открывшемуся ровному пространству его челюсти и пробормотала:

– Какой ты гладкий.

– Если я прихожу на встречу небритый, разражается настоящая катастрофа, – ухмыльнулся он. – Джулия вечно причитает: «Ах, Джеймс, неужели у тебя не нашлось двух лишних минуток ради меня?»

Пародия на миссис Хартли у него получилась дурацкой, и мы рассмеялись. Мне сразу стало легче.

Позже мы лежали в кровати, завернувшись в полотенца. Шерсть Силвер была еще влажной после ванной и пахла молочным коктейлем. К глазам у меня подступили слезы, поэтому я подтянула кошку к себе и уткнулась лицом ей в шерсть.

– По-моему, миссис Хартли – та еще стерва.

– Знаю, – мягко согласился Джеймс. – Но ты назвала ее плохой матерью.

– Извини, – пробормотала я. Горло сжалось. Я попыталась сглотнуть, но во рту пересохло. – Я просто ужасная.

– Да нет, все нормально. Она и правда вела себя некрасиво. Была не в духе. – Джеймс выглядел расстроенным, словно признание этого факта причиняло ему боль. – Но она хороший человек. Неделями заботилась обо мне, пока мама болела. Если честно, я считаю ее второй матерью.

– Почему ты мне не сказал?

– Прости. – Джеймс теребил простыню. – По-моему, такие вещи лучше не знать до встречи с самим человеком.

Я закопалась глубже в мех Силвер. Под ароматом молочного коктейля, ближе к бледно-розовой коже, прятался землистый, более животный запах.

– Считаешь, это странно, что ты старше меня?

– Нет, – ответил он, – я так не считаю. И не имеет значения, как думает Джулия.

– Но ты только что признался, что она тебе как вторая мать.

– Мнение моей настоящей матери тоже не имеет значения, – сказал Джеймс. Смешное утверждение, но я слишком устала, чтобы протестовать. – Наши отношения их не касаются. К тому же Джулия судит о тебе, основываясь на поверхностных вещах.

Я встревожилась.

– Вроде моего глаза?

– Что? Нет, совсем нет.

Мне не приходило в голову ничего более поверхностного, чем внешность.

– Работа, к примеру, – пояснил Джеймс.

– Работа. – Я почувствовала, как во мне поднимается волна злости. – Зачем ты вспомнил про мою коллекцию?

– Потому что считаю тебя очень талантливой, – сказал он.

– Из-за этого я выглядела полной неудачницей.

– Ты несправедлива к себе. Ты хорошо рисуешь и можешь серьезно заниматься живописью, если захочешь. У Изабель есть знакомые, уверен, она запросто тебя им представит.

Джеймс часто так говорил, когда мы обсуждали мое будущее. Мне приходилось ему напоминать, что у меня уже есть работа, пусть и временная, да и вообще, может быть, мое призвание и состоит в том, чтобы перекладывать бумажки. Но Джеймс упорно твердил, что я могу достичь большего. Меня возмущало, с каким рвением он настаивает на моем призвании в искусстве. Если у меня что-то получается, я не обязана заниматься этим всю жизнь.

Я свернулась в клубочек, почувствовав себя маленькой. Внутренняя боль, которая терзала меня весь день, достигла пика. Я хотела исчезнуть из Хольма, оказаться в другом месте, но идти было некуда. В голове звенел голос миссис Хартли: «Кэти, а ты что думаешь?» Может, она не хотела меня обидеть? Может, я слишком чувствительная? Я вспомнила вымученную сдержанность Изабель, которой та отвечала на уколы матери. В этом свете мое высокомерие казалось мелким и нелепым. Я сильнее вжалась лицом в подушку, гадая, хватит ли мне самоконтроля задушить себя.

– Не расстраивайся, пожалуйста. – Джеймс потянул меня за плечо, тем самым вынуждая снова сделать вдох. – Изабель в восторге от тебя, она мне так и написала. – Одной рукой он поднял Силвер в воздух, а другой взял ее лапку и помахал, словно играл с куклой, и произнес писклявым голоском, который совсем не подходил Силвер: – Кэти, ты классная!

Я забрала у него кошку и расплакалась в благоухающий бок. Джеймс подвинулся к нам и принялся гладить меня по голове, повторяя:

– Ш-ш-ш! Не волнуйся, ты у нас умница.

Силвер закрыла глаза и скоро уснула. Своим глазам я тоже позволила сомкнуться, но прежде в последний раз взглянула на Джеймса. Почему он со мной? Возможно, интуиция не подвела миссис Хартли: в наших отношениях нет равновесия. Больше того, равновесия нет и во мне самой. Каждый день, и даже сейчас, я эксплуатировала искренность Джеймса – ту его уязвимость, которой нет у большинства. Мне она представлялась пушистым комочком шерсти, спрятанным в складках его сердца, и я в темноте тыкала пальцем в этот комочек, пока волоски не спутаются.