Через двадцать минут мы въехали в Хольм, опустив все окна в машине. Постепенно в поле зрения появилась водная гладь – мягкое мерцающее покрывало. Пустынные улицы и темные окна свидетельствовали, что воскресенье в городке принимают всерьез. Тень, которую я изначально приняла за глазеющего на нас человека, оказалась почтовым ящиком. Пока мы ехали по центральной улице, Джеймс показывал свои любимые места: рестораны под низкими крышами, булочную – все такое маленькое, словно игрушечное.
Потом автомобиль повернул на широкую дорогу, по бокам которой прямоугольники газонов заросли высокой травой, склонявшейся над бордюром. Дома, расположенные довольно далеко друг от друга, напоминали пустые коробки с черными окнами. Меня не оставляло тревожное чувство, что мы здесь совсем одни.
Пока Джеймс парковался, Силвер медленно вышагивала по заднему сиденью. Как только мотор заглох, я выскочила из машины, пытаясь отлепить влажные джинсы от бедер. Позади Джеймс доставал из багажника вещи.
Несмотря на свой призрачный вид, Хольм, купающийся в поразительной синеве, выглядел прекрасно. Синева поражала не цветом, довольно приглушенным, а своей повсеместностью: она отбрасывала живые тени на всё вокруг, даже мне на руки. Дом Джеймса с темной черепичной крышей был того же синего цвета. За дорогой, на которой мы остановились, тускло поблескивал океан. Я ждала, что на меня нахлынут чувства: трепет, изумление. Люди говорят об океане как о великой, титанической силе, но передо мной он лежал кроткий, как ребенок.
Джеймс перехватил мой взгляд.
– Что скажешь?
– Океан такой синий.
– У него самый красивый цвет в это время суток, – согласился Джеймс. – Прямо перед закатом.
Я вздрогнула, представив этот простор глубокой ночью: повсюду непроглядная чернота. Казалось, океан принялся расти под моим взглядом, и я прижалась к груди Джеймса.
– А если случится цунами?
– Цунами? Здесь? Этих волн едва хватает для серфинга.
– Ну не знаю, – засомневалась я.
– Как мило, – улыбнулся Джеймс. – Не верится, что раньше ты ни разу не видела океана.
– Многие ни разу не видели океана.
– Тебе всегда кажется, что большинство людей не делали того, чего не делала ты. – Джеймс обнял меня за плечи. – Но, может, на самом деле их не так уж и много?
Я плотнее прижалась к нему. Приятно было думать, что я не большинство, что я одна из немногих и могу подарить ему свою исключительность.
Джеймс отпер входную дверь, и ключи брякнули о дерево. У Джеймса они всегда брякали, и я только недавно сообразила, что дело в количестве ключей в связке. Слишком много разных замко́в: квартира, дом родителей, работа, коттедж в Хольме, еще несколько, о назначении которых я и не подозревала, а то и секретное убежище или тайный почтовый ящик, бассейн или личный океан. Я порылась в кармане джинсов и вспомнила, что ключ от квартиры Анны лежит в куртке, а куртка осталась в квартире Джеймса.
Внутри коттеджа обнаружились высокие потолки и темно-зеленые стены. Шкафы от пола до потолка были заставлены книгами, фотографиями в рамках, глиняными горшочками и самыми разными вещицами, которые я и не подумала бы демонстрировать: маленький медный ангел, выцветшая открытка. Мое отражение в окне всколыхнулось в обрамлении тяжелых штор, которые, казалось, вот-вот начнут двигаться и лишь ждут, пока я перестану смотреть. Вернулось забытое ощущение из детства: уверенность, что каждый раз, когда я закрываю глаза, предметы двигаются сами собой, но настолько незаметно, что этого не уловить.
Вбежала Силвер. Шторы покачнулись.
– Что скажешь? – снова спросил Джеймс с незнакомой, почти робкой улыбкой. – Тебе нравится?
– Да, здесь красиво. – Я обхватила себя руками, чувствуя, что замерзла и что мне стоит принять горячий душ.
– Дому нужен ремонт, – пожал плечами Джеймс.
– Я думала, ремонт нужен домам, которые разваливаются.
– Коттедж старый, здесь всегда что-то разваливается.
Я осмотрелась. Дом выглядел совершенно новым, как с обложки журнала.
– Котел тоже ненадежный: если что, нужно по нему постучать, – принялся объяснять Джеймс. – Еще мы хотим подновить стены и превратить чердак в более функциональное пространство. Мама любит перемены.
– Но дом и так уже красивый.
– Прибереги эти слова до вашей встречи. Мама будет от тебя без ума.
Джеймс вышел на улицу, чтобы принести вещи, оставленные возле машины. Он сказал, что наверху пара спален и наша – хозяйская – та, что в конце. Первым делом приму душ, решила я.
На холодном темном дереве ступеней после меня оставались следы, которые моментально испарялись. Без сопровождения Джеймса у меня появилось ощущение, что я незаконно вторгаюсь в чужие владения, и я постаралась идти так, чтобы не касаться мебели.
В хозяйской спальне в конце коридора пахло свежим бельем и деревом; над интерьером здесь явно поработал тот же человек, что и в гостиной, – видимо, мать Джеймса, которая любит перемены. Лоскутное одеяло укутывало огромную кровать, у изголовья виднелось туго натянутое белое постельное белье, а венчали постель как минимум шесть подушек. В отличие от зеленых на первом этаже, здесь стены были светло-серые. Я вспомнила темно-красные стены в доме своей матери. Она их ненавидела.
В огромном душе хозяйской спальни каменный пол в крапинку казался съедобным, словно нуга с орешками на срезе, а стены были полностью выложены плиткой с рельефом в форме ракушек, причем ни один перламутровый квадратик не повторялся. Я зажмурилась, открыла самую горячую воду и встала прямо под струю. Посчитала до десяти, затем до пятидесяти, до ста. Когда я последний раз писалась в штаны? Контроль над собственным телом – вот чем я всегда гордилась. При желании я могла пустить слезу в нужный момент, чем часто пользовалась в детстве, а могла не плакать даже от самой сильной боли. Я была способна часами бежать без остановки и ела ровно до сытости, не понимая, зачем люди обжираются. Во время секса с партнером я могла кончить ровно в тот момент, когда сочту нужным, а наедине с собой кончала меньше чем за минуту.
Горячая вода била в спину. Я зажмурилась крепче, сопротивляясь непреодолимому желанию выскочить из-под душа. Можно и еще потерпеть. Досчитала до ста, до ста пятидесяти, до двухсот. Выдержит кто-нибудь до двухсот, кроме меня? Но я и тогда продолжала стоять.
Когда я открыла глаза, тело было розовым, а я потеряла счет секундам. Уткнувшись лицом в полотенце, красное и податливое, я встряхнула головой, и мокрые волосы рассыпались по спине и шее. Слушая шлепки, с которыми в стену ванной врезаются капли, я представила, что каждая из них содержит в себе отдельную мысль, которую нужно изгнать из головы. Если посильнее вдавить лицо в полотенце, можно забраться внутрь черепа и вытереть там всё досуха, промокнув каждый влажный клочок, пока мозг не станет чистым, как новое полотенце. Тут мне примерещилось, как в мозгу орудуют мои пушистые махровые руки, как у Элмо из «Улицы Сезам», и я захихикала. Потом отбросила полотенце и оценила свое отражение.
Оба глаза покраснели, но с левым была совсем беда: возле зрачка образовалось алое пятно, влажное, с четкими краями. Поиск в гугле выдал целую кучу безумных глаз, смотрящих прямо на меня и широко распахнутых, словно клювик голодного птенца. Скорее всего, у меня лопнул кровеносный сосуд.
На телефон пришло сообщение. Мелькнула мимолетная надежда, что оно от мамы, но это был всего лишь Джеймс: сообщал, что ужин готов.
Я не могла сдвинуться с места, рассматривая глаз, точнее, пятно, которое казалось особенно отвратительным в зеркале, обрамленном переливающейся плиткой. Ощущение неподвижности – еще одно чувство, позабытое с детства. Мама ненавидела сидеть дома, часто отправлялась в длительные поездки или допоздна торчала в лаборатории, оттягивая возвращение домой. Я же долгие часы проводила как сейчас: не двигаясь, глядя в зеркало и ожидая чего-то – голода, жажды, стука в дверь, любого изменения, которое вырвет меня из ступора. Летом мама делала мне фруктовый лед из газировки и пищевого красителя, и я мазала им губы, чтобы они стали красными. Я знала, что красные губы – это красиво, ведь такие были у мамы. Перед зеркалом в ванной я обводила кончиком мороженого контур губ своего отражения и наблюдала, как красный сок стекает по стеклу. В конце концов он заканчивал свой путь, расплываясь по краю зеркала, за которым начиналась стена. Она казалась мне уродливой, но, кроме уродливости, обладала разрушительной силой, пугавшей меня: там, где начиналась стена, уже не могла существовать девочка из зеркала, которая, по моим ощущениям, была реальнее меня самой.
В те часы я чувствовала себя одинокой, но совсем не несчастной. Я определенно получала удовольствие, добиваясь того, чтобы девочка в зеркале стояла совершенно неподвижно. В отличие от мамы, я не любила выходить из дома.
Телефон снова звякнул. И снова всего лишь Джеймс.
Внизу пахло сливочным маслом и чесноком. Джеймс сидел за столом, напевая песню, которая нравилась нам обоим. Я слегка нервничала, но в некотором смысле даже предвкушала его реакцию на пятно в глазу: знала, что он испугается и будет очень переживать за мое здоровье.
Увидев меня, Джеймс сразу прекратил петь.
– Что с тобой стряслось?
Дыхание у него было теплым, с легким запахом чеснока. Он протянул руку, и я прижалась к ней.
– Не знаю. Заметила только после душа.
– Постарайся не тереть глаз. – Рука Джеймса снова опустилась на салфетку. Отсутствие его ладони у щеки ощущалось как холод.
Ища взглядом Силвер, я осмотрела кухню. Стены здесь были серо-зеленые. Все предметы выглядели изготовленными или расписанными вручную: керамические тарелки, кувшин с рисунком, даже обеденный стол, простой, деревянный, с черными шляпками гвоздей. Раньше я решила бы, что тут слишком простенько, а декор незамысловат, но теперь понимала, насколько продуманна и выверена эта простота. Вкус к ней появился у меня сам собой, помимо моей воли.
За окнами подрагивали скелеты пляжных зонтиков, пуская по стенам тени, которые Силвер провожала глазами. Когда она наконец повернулась ко мне, произошло нечто невероятное: кошка лизнула лапу, поднесла к левой стороне мордочки и потерла глаз.
– Джеймс, – воскликнула я, указывая на Силвер, – смотри!
– Правда она милая? – улыбнулся он. – Когда умывается.
Мы с Силвер встретились глазами. Она снова лизнула лапку и потерла левую сторону мордочки.
– Нет, она показывает мне, как вылечиться.
Джеймс склонил голову набок.
– Интересная мысль. – Явно не поверил.
Я кивнула Силвер, облизала тыльную сторону кисти руки и потерла глаз. Мама тоже обычно плевала мне на ранки. Силвер уверенно развернулась и принялась вылизывать заднюю лапу.
На ужин были морские гребешки с картошкой. Гребешки мне нравились. По случаю весенних каникул у нас университете устраивали фуршет в стиле «серф-энд-терф»[2]. По всему кампусу расставляли батуты, подавали стейки и морепродукты, а по вечерам на всю катушку гремел ар-эн-би. Вероятно, праздник организовывали для отвлечения внимания от зимних самоубийств, которые случались с печальной регулярностью, как по расписанию, но нам с Лу весенняя вечеринка искренне нравилась: единственное место, где мы отрывались вместе на трезвую голову.
Я поведала Джеймсу свою теорию о подспудном смысле весенних праздников.
– Боже, – ужаснулся он, – как мрачно.
– Не так уж и мрачно, – возразила я. – Дальше народ привыкает.
– К пяти самоубийствам за зиму?
– Такое было только на первом курсе, а в последующие годы – два-три случая.
Не знаю, зачем я вообще завела разговор про самоубийства студентов. Наверняка еще и оскорбила память покойных, приплетя сюда «серф-энд-терф».
– Боже, – снова поежился Джеймс. – У нас в универе такого не случалось. Или я забыл? Мозг способен блокировать воспоминания.
Я подумала, не заблокировать ли и мне воспоминания о самоубийцах из нашего университета, но это тоже показалось неуважением к их памяти.
– Просто кошмар, – продолжал Джеймс. Прямо над правой бровью у него вспыхнуло розовое пятнышко. Я видела, что он по-настоящему взволнован. – После окончания учебы жизнь становится во много раз лучше. А болтовня о том, что в универе мы проводим лучшие четыре года жизни, не просто лжива, но и опасна.
– Жизнь становится во много раз лучше, – повторила я с сомнением, но Джеймс принял мои слова за согласие, кивнул и подцепил на вилку гребешок.
– Мы забываем, каково быть ребенком, ничего не контролировать в жизни, – объяснил он.
Для меня детство как раз было временем, когда я хоть относительно чувствовала себя счастливой. Я уже хотела возразить вслух, но Джеймс продолжал развивать свою мысль.
– Чего дети, подростки хотят больше всего? Иметь что-то свое. Завтрак по их вкусу, собственную комнату. – На последней фразе он жестом показал воздушные кавычки.
– Думаешь, самоубийцы не стали бы совершать суицид, будь у них собственная комната?
– Я такого не говорил.
– Слабо верится, что можно обрести счастье, всего лишь взяв в свои руки контроль над жизнью. Некоторые как раз и убивают себя, лишь бы избежать контроля.
– Но если бы они научились управлять своей жизнью, то не стали бы убивать себя.
– Не представляю себе действие, требующее большего самоконтроля, чем самоубийство, – уперлась я, отчего Джеймс внезапно погрустнел, а я пожалела о сказанном. Гребешки мы доедали уже в тишине.
Спустя несколько минут Джеймс прервал молчание:
– Чего ты больше всего хотела в детстве, а теперь получила? О чем мечтала, ждала в подарок на день рождения?
Чего я хотела в детстве? Никогда не взрослеть.
– Хотела, чтобы у меня появился парень, – солгала я.
– Ну вот, – рассмеялся Джеймс. – Разве это не сделало тебя хоть немного счастливее?
– Сделало, – согласилась я и осознала, что так и есть.
Стать девушкой Джеймса оказалось просто. На первом свидании он повел меня смотреть коллекцию Фрика[3]. Я уже давно решила, что не люблю музеи, но не хотела, чтобы Джеймс счел меня привередой. Он восхищался новой выставкой фарфора. Посуда и правда выглядела красиво, тарелки мне даже понравились. Но выставка была маленькой, а коллекция фарфора еще меньше, поэтому не обошлось и без картин.
Пока Джеймс шагал мимо экспонатов, я сосредоточилась на рассматривании его тела в мельчайших подробностях: волосков на внешней стороне предплечья, которые слегка кучерявились у запястья, темной впадинки в том месте, где ухо соединяется с шеей. Казалось, я впервые по-настоящему смотрю на кого-то, и меня охватили смешанные ощущения: слезливое умиление, зудящий стыд и неодолимая физическая потребность прикоснуться. Мне пришло в голову, что так, вероятно, люди и смотрят на произведения искусства.
Джеймс несколько раз поймал мой пристальный взгляд, но ничего не сказал. Перед картиной, изображающей женщину под зонтиком, он украдкой отвел меня в сторонку и прошептал:
– Если тебе скучно, можем уйти.
По телу пробежала волна желания, и я поцеловала его в губы. Он ошарашенно уставился на меня:
– Почему ты это сделала?
Вроде и так очевидно: потому что хотела.
– Мне скучно, – ответила я.
Он тоже меня поцеловал и сказал, что я умею удивлять. Позже на адреналин от поцелуя наслоился гул в голове от выпитого после, и этого оказалось достаточно, чтобы заглушить остальные чувства, но все же пару часов спустя, лежа полураздетая в кровати Джеймса на хрустящих синих простынях и готовая к сексу, я внезапно разрыдалась из-за того, что накануне был день рождения мамы, а я забыла ее поздравить.
Джеймс мгновенно и безо всякой паники обнял меня и принялся гладить по голове, пока я не успокоилась.
– Ты же еще можешь ей позвонить, – настаивал он, а я твердила сквозь рыдания, что будет только хуже. Полгода прошло с моего последнего приезда домой, с последнего разговора с мамой. Если позвонить сейчас, через день после праздника, лишь подтвердятся мамины обвинения в том, что я ее забыла, бросила. И не просто бросила, а бросила с легкостью, в новом платье целуя незнакомца перед прекрасными картинами.
Все еще одетый, выдыхая пары алкоголя, Джеймс ласкал мое тело, пока у меня не перехватило дыхание.
– Знаю, тебе действительно нелегко, – пробормотал он.
Раньше мне даже не приходило в голову, что нелегко быть ужасным человеком. Я продолжала плакать, а Джеймс повторял:
– Действительно нелегко.
Мало-помалу голос у него начал дрожать и срываться, и Джеймс умолк. Осознав, что он тоже плачет, я вдруг почувствовала удивительную легкость: страдания мигом закончились, растворились в спокойном оцепенении, и вскоре глаза у меня высохли.
На следующее утро мы оба были смущены тем, что накануне настолько открылись друг другу, но я знала, что отыскала в Джеймсе очень существенную черту, которая для большинства окружающих оставалась незаметной: такую невероятную уязвимость и способность к эмпатии, что чужие отрицательные эмоции могли его просто размазать. Когда я рассказала о свидании Лу, та заметила, что только я могу довести взрослого мужчину до слез, даже не переспав с ним.
– Вечно ты со своей мелодрамой, – съязвила она. – На его месте я сбежала бы без оглядки.
После ужина я проверила телефон и обнаружила там гигантское сообщение от Лу. У меня упало сердце. Я все еще не отдала ей деньги. Соседка изъяснялась нехарактерным для нее витиеватым слогом, с точками и запятыми и отдельными словами с большой буквы. Суть прояснилась только к последней реплике: «По вышеизложенным причинам я переезжаю через Одну неделю».
Я поскорее сделала скриншот своего банковского счета и отправила ей.
Я: Вот честно, больше денег у меня нет. Завтра же позвоню в универ, как только деканат откроется. Дай мне еще пару дней.
Лу: не можешь у джеймса попросить?
Это было больше похоже на ее стиль в сообщениях, и я стала подозревать, что предыдущее послание соседке помогли написать. Размышляя об этом, я принялась вырывать у себя по одной волосинке, пока на глаза не навернулись слезы.
Лу любила порассуждать о богатстве Джеймса, но, как я подозревала, причина крылась в том, что она и сама втихаря была далеко не бедной. У нее имелся абонемент в зал, куда ходили знаменитости, а на кредитке лежала кругленькая сумма.
Лу: прости, но я уже решила. еще не съехала тк волновалась за тебя. но ты больше не появляешься, и какой смысл? могу попросить Анну оставить тебя еще на месяц но…
Лу: хз что ты собиралась делать, когда работа в универе закончится, ты же элементарно не сможешь платить за квартиру. мб переедешь к джеймсу? плевать если не отдашь мне долг, хотя я ТОЧНО знаю что ты МОЖЕШЬ!
Я закрыла глаза и снова увидела «ТОЧНО», «МОЖЕШЬ». Значит, еще недавно Лу всерьез не ждала, что я верну ей деньги. Но теперь, из-за Джеймса, я перешла черту, что привело в действие новый кодекс поведения. Я смотрела на узкий ряд роз, вышитых на диване, на тонкую, но бесспорную красоту этого дома у моря. То, что принадлежит Джеймсу, не мое. Или я неправильно понимаю?
Я произнесла имя Джеймса. Он лежал с закрытыми глазами, голова покоилась у меня на коленях. Эта поза была новой для нас, и тяжесть его головы на бедрах воспринималась странно, хотя вполне терпимо. Мой большой палец нащупал выпуклость его левого глаза, который был немного больше правого и по форме напоминал чайную ложку. Веко изгибалось дугой, и кожа на нем была шелковистой. Он сел.
– Что случилось?
Я обдумала возможность попросить у него денег. Он не откажет. Я отдам долг Лу. И тогда все поменяется, догадки превратятся в доказательства. Я извлеку выгоду из романа с Джеймсом, которая будет только расти и множиться, и в моей жизни появится куча всего, чего у мамы никогда не было. Достаточно лишь задать один вопрос – но я не захотела.
– Ничего, просто так.
Внезапно я почувствовала тяжесть на бедре: лапы Силвер. Она прыгнула ко мне на колени и принялась топтаться. Инстинктивно я отодвинула телефон и лишь потом сообразила, что кошки не умеют читать. Она вонзала коготки все глубже в кожу. А я не возражала: слишком сбитая с толку, чтобы злиться, я решила, что заслужила наказание, и принялась считать про себя до пятидесяти.
Той ночью мы с Джеймсом занимались сексом, но я никак не могла кончить.
– Что-то не так? – спросил он, хотя не остановился. Я ничего не понимала: обычно мне нравился секс с Джеймсом. Кожа у меня покрылась мурашками, когда я, передвинувшись, коснулась прохладной простыни. Места тут было очень много, я никогда не лежала на такой большой кровати.
– Уверена, что все хорошо? – спросил Джеймс, сбавив темп. – С тобой со дня рождения что-то творится.
Я закрыла глаза. От осознания, что мне уже двадцать два, слишком много для моей маленькой жизни, меня замутило. Теперь, когда оба наших с мамой дня рождения не удостоились звонков, заговорим ли мы с ней хоть когда-нибудь? Если бы она увидела меня сейчас в этом доме, она улыбнулась бы или расстроилась? Я вспомнила, что теряю соседку, а с ней и единственную квартиру в Нью-Йорке, которую могу себе позволить. Работа, которая держала меня на плаву с первого курса, тоже закончится через пару недель, и мне, возможно, вообще не заплатят.
Чем ближе Джеймс был к оргазму, тем больше я думала о словах Лу: «я ТОЧНО знаю что ты МОЖЕШЬ!» Я повторяла их как мантру, чтобы кончить, но не помогло. Руки Джеймса блуждали у меня по телу, но, если закрыть глаза, я не сказала бы, где именно. В голове была только одна мысль: я могу изменить свою жизнь, если захочу, причем даже серьезнее, чем когда поступила в колледж, потому что теперь я встретила нужного человека, чего даже не понимала, пока Лу не ткнула меня носом.
– Дело во мне? – в конце концов спросил Джеймс, а я не выдержала и рассмеялась. Он расстроился, и мне стало стыдно. Тут между нами прыгнула Силвер, и я обрадовалась ее появлению и тому, что все закончилось.