Мы выехали из Хольма рано утром в пятницу, включив в машине радио. Там шло шоу, в котором ведущая пыталась по телефону соблазнить парней участниц. Не думала, что люди до сих пор такое слушают. Что касается нас, было непонятно: то ли мы не выключаем радио потому, что нам на самом деле интересно, то ли просто разучились говорить друг с другом.

– Какая тупая передача. – Я решилась нарушить молчание. Голос, которым я не пользовалась все утро, прозвучал высоко и фальшиво, будто синтезированный компьютером.

Джеймс кивнул, но, когда я попыталась поймать другую волну, запротестовал:

– Вообще-то я слушаю.

– Ладно, – сказала я, – прости.

Я пролистала оповещения, присланные приложениями. Поздно ночью мама перевела мне еще пятьдесят долларов. Я представила, как она лежит, измученная бессонницей. В детстве я часто просыпалась ночью в туалет и ловила ее взгляд, направленный на меня.

«Совсем недолго, – отвечала мама, когда я спрашивала, давно ли она не спит. – Проснулась вместе с тобой. Материнский инстинкт». Но у меня голос был хриплым после сна, а у нее оставался чистым и ясным. В ванной я брызгала холодной водой себе в лицо, чтобы бодрствовать вместе с мамой, но неизменно снова проваливалась в сон. Возможно, мамина бессонница не прошла, когда я выросла, просто мы перестали спать в одной кровати.

Интересно, о чем она думала, когда во второй раз решила прислать мне деньги. Она же понимала, что на уведомлении о переводе указывается время. Может, хотела показать, что ей плохо? Или что она всегда думает обо мне, даже когда я о ней не думаю. Я с легкостью могла представить, как мама говорит: «Смотри, как я забочусь о тебе. Присматриваю за тобой, пока ты спишь. И сама не сплю, потому что люблю тебя».

Или я слишком цинична? Я вспомнила вчерашние ощущения на полу в ванной, незамутненную веру во всепрощающую любовь и попыталась ее вернуть. Ничего не вышло: точно ловишь взглядом болтающийся в воде поплавок. Но мне хватало и самого осознания, что подобное чувство существует и что рано или поздно оно вновь появится в поле зрения.

Может, мама просто добра ко мне. Может, она совсем не хотела вызвать во мне чувство вины и послала деньги только потому, что я в них нуждалась.

На почту пришло несколько писем. Два из них были автоматическим отказом на мои заявки о приеме на работу, которые я разослала, пока сидела в трансе с Силвер на коленях. Я удалила отказы, подумав, что собеседников могли рассердить мои рыдания. Затем я открыла последнее письмо, в теме которого, как и в остальных, значилось: «Ваш запрос», и обнаружила, что меня пригласили на собеседование. Я рассмеялась в голос.

– Что случилось? – Джеймс сделал радио потише.

– Ничего, просто… – Я снова рассмеялась. – Накануне я отправила несколько заявок о приеме на работу. Ничего особенного, холодная рассылка, но на одно письмо мне ответили.

– Правда? Кто?

Джеймс впервые с похорон Силвер заговорил со мной нормально, хотя голос у него оставался непривычно бесстрастным и не выдавал эмоций.

– Центр литературы и искусства в Бруклине. Должность организатора мероприятий. – Я открыла объявление. – Работа административная. Вроде бы. Составление расписания, планирование экскурсий, ведение документации. Все, чем я занималась в университетской библиотеке.

– А зарплата?

– От пятидесяти двух до пятидесяти семи тысяч, в зависимости от опыта.

– Значит пятьдесят семь.

– Почему? У меня же нет опыта.

– Ну как, а университетская библиотека? Ты же сама сказала.

Я усмехнулась. Мою работу в библиотеке вряд ли можно было назвать опытом, если только не считать таковым умение быстро нажимать на кнопки в устаревшей офисной программе и придумывать способы развлечения с канцелярскими принадлежностями.

– В любом случае поздравляю, – сказал Джеймс. – Первое собеседование выпускницы. Добро пожаловать во взрослую жизнь. – Он безрадостно рассмеялся. Неприязнь совершенно не шла ему, и мне стало грустно.

– Во взрослую жизнь… – повторила я.

– Угу.

– Помнишь, – начала я, – о чем мы говорили в первую ночь в Хольме?

Он кивнул.

– Ты спросил, чего я больше всего хотела в детстве из того, что у меня теперь есть. И я ответила, что хотела парня.

– Ну да.

– Это неправда. Я хотела совсем другого.

– И чего же?

– Никогда не взрослеть.

Он усмехнулся.

– Мои соболезнования.

– Все не так уж и плохо. Просто мечта была слишком несбыточная.

– Раз уж на то пошло, в детстве я больше всего хотел питомца. – Джеймс вцепился в руль так, что костяшки побелели. Руки у него тряслись, и машина завиляла. Благо ехали мы небыстро.

– Ты винишь меня? – прервала я молчание.

– Я знаю, ты ее очень любила.

– Но все же ты винишь меня.

– Не вижу смысла. – Он пожал плечами. – Что это изменит? Вот ты винишь себя за то, что уехала от матери. И что это меняет? В тот момент решение казалось тебе правильным.

– Иногда то, что кажется правильным сейчас, в будущем оборачивается бедой. Так и случилось.

Джеймс снова пожал плечами и уставился на дорогу прищуренными глазами. Он совершенно изменился с того момента, когда мы сидели, прислонившись спинами к ванне, и щеки у него пылали от негодования. Тот Джеймс еще мог меня обвинить.

– Изабель так и сказала, что ты меня простишь. Потому что любишь заботиться о беззащитных.

– Естественно.

– Значит, вот как? – спросила я. – Ты со мной, потому что тебе нравится обо мне заботиться?

– А ты со мной, потому что тебе нравится, что я забочусь о тебе?

Я ничего не ответила.

– Давай оставим эту тему, – тихо попросил он. – Мы собираемся съехаться, и потому я изо всех сил стараюсь тебя не винить.

Я опустила взгляд на кроссовки. В бороздки подошвы забились осколки ракушек и песок. Теперь мы были далеко от океана. Еще две недели назад я пыталась понять, любит ли меня Джеймс. К нынешнему моменту мы успели признаться друг другу в любви, но наши отношения выглядели еще более неопределенными, чем раньше.

– Прости, – сказала я. – Я облажалась.

Джеймс поменял руку на руле.

– Надо было запереть дверь. Надо было позволить тебе забрать Силвер или самой поехать с вами. Но я боялась. Ты прав, я вела себя эгоистично. Может, дело в Хольме, может, во мне самой, но Силвер была мне другом. – Я говорила быстро, ощущая себя на пороге прорыва. – Я никогда не чувствовала ничего подобного.

– Не чувствовала ничего подобного, – повторил Джеймс. – То есть у тебя никогда не было друга. Точно так же, как ты никогда не видела кошек или океана.

– Да, – согласилась я, – у меня никогда не было…

Джеймс безрадостно рассмеялся, и я осеклась.

– Прости, но для меня новость, что ты не видела друга во мне, – пояснил он.

Я молчала. Лицо Джеймса не выражало никаких эмоций. Мне нечего было возразить в ответ на очевидную истину: Силвер волновала меня куда больше самого Джеймса, он это понял и разозлился. Сзади громко и протяжно просигналили. Нас обогнали сразу три машины. Мы ехали все медленнее, стрелка спидометра указывала на тридцать миль, но Джеймс, казалось, ничего не замечал.

– Джеймс, – позвала я. Стрелка опустилась к двадцати пяти, к двадцати.

Сзади сигналили все яростнее. Он не реагировал.

– Джеймс, – снова позвала я, когда мы почти остановились.

Инстинкт самосохранения взял верх. Я с силой надавила на его правое колено, а другой рукой повернула руль, и мы рванули вправо. Сигналов стало больше, около десятка машин сбились в кучу. Мы съехали с трассы на обочину. Джеймс судорожно вдохнул и нажал на тормоз. Меня резко бросило вперед, затем назад, в грудь впился ремень. Инстинктивно я обернулась к заднему сиденью, чтобы проверить Силвер.

– Ты чего? – заорал Джеймс. – Какого хрена ты вытворяешь?!

– Джеймс, ты практически остановился посреди трассы, – напомнила я.

Он часто задышал и закрыл лицо обеими ладонями. Тут я поняла, что у него своего рода паническая атака, и заглушила мотор. Притянув голову Джеймса к себе на грудь, я обнимала его, пока он не затих. Когда приступ прошел, Джеймс открыл дверь и ступил на обочину.

– Эй, – я открыла дверь со своей стороны.

Машины проносились мимо нас с шуршанием, похожим на шелест разбивающихся о берег волн.

– Прости, – произнес Джеймс. – Не знаю, о чем я думал.

– Такое раньше с тобой случалось?

– Не за рулем. В детстве бывали приступы, когда меня забрали Хартли, но с тех пор прошло много лет. – Он сглотнул. – Тут дело не в сильном волнении. Даже наоборот: сначала внутри полная пустота, а затем разом переполняют чувства.

– Хочешь я поведу машину?

Он удивленно посмотрел на меня.

– Ты умеешь водить?

– Конечно, – подтвердила я, даже слегка обидевшись. – Я из городка, где совсем нет общественного транспорта.

– Значит, ты водишь машину, – задумчиво протянул Джеймс. – Не знаю, почему я решил, что ты не умеешь.

– Может, я сама вынудила тебя так думать.

Джеймс хмыкнул, но ничего не сказал. Я протянула руку, и он опустил мне в ладонь ключи. Чтобы поменяться местами, мы обошли машину сзади. Я придвинула сиденье ближе к рулю и, подсоединив свой телефон к колонкам, включила подкаст, который, как я знала, ему нравится.

* * *

В городе мы вернули машину и поехали до дома на метро, а по дороге я получила сообщение от Лу.

Лу: ты вернулась! деньги я получила. спасибо

Я забыла, что Лу видит на телефоне мое местоположение. Даже у Джеймса не было такого доступа, что Лу считала преступлением. Видимо, я внутренне противилась собственной уязвимости.

Разве не странно, что другой человек может не просто думать обо мне, но и быть в курсе всех моих передвижений, причем без моего ведома? Мне мерещилось, как кожа у меня вспучивается, а потом из-под нее появляется вторая я, полупрозрачная и мерцающая, которая дальше множится и разлетается по пространству, зависая пятном на фоне каждого, кто меня знает. Вот так я теперь представляла и Силвер: бесформенной сущностью, которая реяла позади меня или сновала возле коленей, прося ее погладить или хотя бы подумать о ней. Достаточно было вспомнить Силвер, чтобы оживить ее, представить ее действия и желания, которые уже никогда не материализуются.

Мы приехали на свою станцию. Пришло еще одно сообщение:

Лу: выпьем завтра?

Я: да, отлично

В метро толпился народ. Было шесть вечера, люди ехали с работы. Кто-то врезался в меня. Проходивший мимо мужчина ухмыльнулся. На мне был кошачий рюкзак с прозрачным окошком, и захотелось заорать вслед этому мужчине: «Если вы никого не видите в рюкзаке, это не значит, что его можно пихать!» Но Джеймс выглядел слишком измотанным, да и вряд ли незнакомец понял бы, в чем ценность рюкзака Силвер.

Джеймса терзало любое упоминание о Силвер. Прежде чем уехать из Хольма, он хотел выбросить рюкзак, что мне показалось жестокостью и вдобавок расточительством. Мы долго спорили, но когда речь зашла об уважении к памяти Силвер, Джеймс сдался и бросил:

– Ладно, Кэти, делай что хочешь, мне все равно.

Я волновалась, как Джеймс себя поведет, когда мы вернемся в его квартиру, но все прошло нормально. Первым делом я обратила внимание на знакомый запах чистого белья. Тут же захотелось нырнуть лицом в ковер и пожевать ворс, хотя запах вряд ли исходил от него. Меня охватила опустошительная печаль, в которой я распознала ностальгию. Еще грустнее было от осознания, что мозг помимо воли записал квартиру Джеймса в разряд прошлого, хотя я находилась здесь прямо сейчас.

– Я очень устал, – сказал Джеймс. – Ты не против, если я сразу пойду в спальню?

– А как же ужин? Ты не голоден?

– Не особо.

– Ну а я хочу есть.

– Ладно. – Он махнул в сторону кухни: – Думаю, многие продукты испортились, но в морозилке наверняка остались готовые замороженные блюда.

– Которое из них приготовить?

– Мне ничего не надо, – ответил он. – Просто пойду прилягу.

Я пошла за Джеймсом в спальню. Шторы были закрыты, и в комнате царила темнота. От незнакомых предметов падали незнакомые тени: комод, который Джемс купил для меня, бугорок на кровати. Сердце у меня екнуло – Силвер! – но это была всего лишь плюшевая акула из «Икеи». Джеймс скинул ее на пол, и мне стало обидно за акулу. Она ведь не виновата, что в нашей жизни образовалась душевная пустота. На полу акула выглядела бесформенной и неуклюжей, слишком большой для спальни и никому не нужной.

Я опустилась на кровать рядом с Джеймсом, ощутив ее знакомую текстуру и размер, и придвинулась как можно ближе, чтобы почувствовать молочное дыхание Джеймса.

– Даже странно вернуться домой. Не верится, что в понедельник мне уже на работу.

– Можешь позвонить и сказать, что заболел.

– Хм. – Джеймс снова безрадостно усмехнулся. – Может, ты и права. Я действительно себя неважно чувствую.

– Ничего удивительного.

– Просто я считал, что здесь мне станет лучше.

– В Нью-Йорке?

– Да. Но теперь мне кажется, что нужно было остаться в Хольме подольше, как ты и хотела.

– Уехать – правильное решение, – возразила я.

Джеймс кивнул. В тот момент он, казалось, был готов согласиться с любыми моими словами. Я чувствовала себя как фея или как мама, которая может выдать любую ложь за истину, лишь бы глаза малыша крепче закрывались, а раны затягивались.

– Я тоже чувствую себя ужасно, – призналась я. – И никогда не смогу забыть случившееся. Но теперь, когда я его приняла, мне стало легче.

Джеймс опустил подбородок и прижался лбом к моему рту, а его губы уткнулись мне в ямку между ключицами. Волосы у него пахли потом и эвкалиптовым шампунем. Глубоко внутри меня росло незнакомое чувство к Джеймсу, плотное, как кость.

– Тебе, наверное, еще тяжелее, чем мне, – тихо произнесла я. – Ты ведь не сделал ничего плохого, а беда все равно случилась.

Он кивнул.

– Нужно сообщить родителям.

– Не думай об этом сейчас, – посоветовала я.

– Можешь погладить мне ухо? – попросил он. – Как вчера.

Я послушалась, и Джеймс удовлетворенно выдохнул. Шея у меня стала влажной под его губами. Он снял с меня свитер, и я поежилась, почувствовав его холодные пальцы.

– Прости, – шепнул Джеймс.

– Все хорошо, – ответила я и расстегнула на нем рубашку.

В приглушенном свете его тело выглядело серым. По коже у Джеймса побежали мурашки, и он притянул меня к себе. Так мы и лежали, держась друг за друга: животы соприкасаются, но не прижимаются, губы к губам, но без поцелуя, – контакт на грани возбуждения, гудящая тишина на грани стона. Тонкая кожа его живота, пупок, глубокий и вытянутый. Мой пупок, мягкий и выступающий, при желании можно даже отрезать. Мы долго лежали обнявшись. Внутри у меня разрасталось тепло, проступая сквозь поры кожи. Впервые я хотела чувствовать Джеймса всем телом, ощутить внутри себя, и наконец он вошел, нежно и естественно.

– Так хорошо, – шепнула я, – то, что ты делаешь.

Джеймс возразил, что не делает ничего особенного. Мы почти не шевелились: мои пальцы у него в волосах, его руки у меня на спине.

– Классно, – протянул он.

Мы оставались в той же позе и с легкостью кончили одновременно.

Удовлетворенная, без единой мысли в голове, я была готова сразу заснуть, вдыхая запах Джеймса. Закрыв глаза, я легко могла вернуться в свою старую спальню, в ночь нашей первой встречи, когда мы, не в силах сопротивляться необъяснимому притяжению, лежали нос к носу, как животные, без тени стыда или вины.

Через несколько минут Джеймс ушел принимать душ. А я так и осталась лежать в постели, слушая, как в ванной льется вода, и обнимая одной рукой подушку, словно любимое существо.