Джеймс вернулся в четверг в отличном расположении духа. Конечно, ужасно, что Артуру придется лечиться, зато Джеймсу достался его клиент, известный и крупный производитель алкоголя, который не жалел денег на рекламу. Джеймс сделал для него презентацию широкомасштабной кампании и уже во вторую встречу подписал договор. Правда, перед этим у него слегка сдали нервы и он уже начал подумывать о том, чтобы сбежать или отвлечься от работы, снова пойти учиться. Но его идея сделать коктейли еще сексуальнее обернулась впечатляющей победой, пусть и не имеющей особого значения в общей картине жизни.

Когда Джеймс уезжал из Хольма, казалось, всё против него. По дороге ему влепили штраф за превышение скорости, хотя стояла глубокая ночь. Когда он наконец добрался до Манхэттена, обнаружилось, что мы забыли закрыть окна в квартире и все его книги промокли от дождя. Лоток Силвер стоял как раз под окном в ванной, и наполнитель слипся в один большой комок. Джеймс изо всех сил старался уснуть, но ничего не получалось: влажные простыни липли к телу, и он никак не мог выкинуть из головы тот комок наполнителя. Тогда Джеймс встал, выкинул злосчастный наполнитель и насыпал свежий. Он понимал, что в ближайшие несколько дней лоток Силвер не понадобится, но хотел, чтобы везде был порядок. К тому времени, как простыни можно было доставать из сушильной машины, уже взошло солнце. Джеймс выпил две таблетки кофеина и отправился на работу, и вдруг его начальник Том сообщил, что ждал Джеймса только завтра.

Раз уж понедельник так неожиданно освободился, Джеймс отправился в «Икею», которая всегда внушала ему детский восторг, ведь мебель можно было собирать самому, как конструктор. Там Джеймс купил кое-что для меня: отдельный комод, лампу на тумбочку с моей стороны кровати и синюю акулу, которая напомнила ему о моих острых клыках. Пообедал он шведскими фрикадельками и булочками с корицей. «Настроение немного улучшилось, а то мне было грустно, что я так и не доел слойки с яблоком», – признался он. С этого момента все и завертелось: ночь в караоке, новый клиент, крупная рекламная кампания. В четверг после работы Джеймс даже успел познакомиться с дочкой коллеги, Арабеллой, которая только пошла в детский сад. «Мы забываем, какое у нас в детстве все маленькое, – рассказывал он. – Столы, стулья. Нам кажется, что мебель тогда была обычного размера».

Арабелла оказалась неимоверно милым ребенком. Она недавно выучила слово «несомненно» и вставляла его в любую фразу в начале и в конце. «Несомненно я хочу есть, несомненно». Джеймс купил ей печенье в знаменитой булочной на Манхэттене, и в ответ девочка воскликнула: «Благодарю тебя, Господи!» – и никаких «несомненно». Арабелла только начала ходить в церковь. «Так легко было ее осчастливить, я и вправду почувствовал себя богом», – признался Джеймс. Похоже, все вокруг считали Джеймса богом. Это из-за высокого роста или из-за красивой внешности? Впрочем, Джеймс действительно напоминал бога своим стремлением помочь нуждающимся. Я позволила себе увлечься размышлениями на эту тему, лишь бы оттянуть момент признания.

Джеймс был великолепным рассказчиком. Если говорил кто-то другой, он кивал со сжатыми губами, словно боялся перебить, и отводил взгляд лишь после того, как это сделает собеседник. Пока он рассказывал о своих приключениях, я поймала себя на том, что впервые с его отъезда искренне улыбаюсь. Джеймс снова был рядом и дарил мне радость, еще не зная моего секрета. Он говорил оживленно, щеки порозовели. Волосы у него отросли, как у подростка, и закручивались над ушами такими идеальными завитками, что хотелось просунуть в них палец, как просовываешь его в узкое горлышко пузырька с тигровым бальзамом.

– Ну, а как у тебя дела? Встречалась с Изабель?

Имя Изабель напомнило мне о Силвер.

– Мама звонила, – поспешила я сменить тему.

– Замечательно. – Джеймс протянул мне руку, но я ее не взяла. – Это же замечательно? Хорошо поговорили?

К щекам прилила кровь. Я посмотрела на телефон, почти ожидая, что мама и сейчас на связи и слушает наш разговор, сидя за сотни миль отсюда. Коснувшись экрана, я увидела, как его прямоугольник заполняет мордашка Силвер с огромными и живыми глазами. Даже не помню, когда установила ее фото на экран.

– Мы поссорились из-за денег, – призналась я. – Мама считает, что я тебя использую.

– Используешь меня? – засмеялся он, словно услышал хорошую шутку.

– Ничего смешного, – проворчала я, хотя сама почему-то улыбалась. – Благодаря тебе через неделю у меня все еще будет крыша над головой.

– Ну при чем тут «использовать». Я сам предложил переехать ко мне, мы же встречаемся. Уже полгода. – Джеймс сделал особый акцент на «полгода».

– Но мама об этом не знает. Для нее ты чужой человек, в которого я вцепилась своими «острыми клыками».

– Ты не рассказывала ей обо мне?

– Мы ведь год с ней не общались, помнишь?

Он посерьезнел.

– Я все равно до конца не понимаю, в чем дело. У вас случился кризис, так? Ты в ней нуждалась, но мамы не было рядом.

– Кризис случился только у нее, – с жаром возразила я. – И это меня не было рядом. Она больна.

– Больна?

Мне тут же захотелось взять свои слова обратно. Было слишком драматично называть маму больной, тогда как мать Джеймса пропустила два его дня рождения из-за того, что лежала в больнице.

– Не совсем. Я просто имела в виду, что она не очень хорошо себя чувствует. Сложно объяснить. Она не ест. И нуждается во мне. Я обещала вернуться домой навсегда, а потом снова сбежала. Мама совсем одна, а она ненавидит оставаться одна в том доме.

– Прости, Кэти, – пробормотал Джеймс. – Я не знал. Причин немало.

Я судорожно вздохнула. Он заговорил снова:

– Извини, я не хотел тебя расстроить. Но такое давление тяжело вынести в одиночку. Надо было поделиться со мной. Я поддержал бы, ты же знаешь.

– Ты так говоришь, словно она для меня обуза, – возмутилась я и тут же пожалела, что высказала вслух идею, что мама может быть обузой.

Джеймс взял меня за руки, которые уже было вцепились в волосы.

– Все хорошо, я не собираюсь ссориться с тобой. Я на твоей стороне.

– Не говори о ней так.

Джеймс вздохнул.

– Ты очень оберегаешь свою маму. И, похоже, считаешь, что должна нянчиться с ней. Теперь, когда ты рассказала чуть больше, я тебя лучше понимаю. Но послушай, это нормально – говорить о ней, испытывать какие-то чувства. Ты человек, и она человек. Нельзя всю жизнь посвятить заботе о матери.

Но я-то знала: мама не человек, она моя мама. Нет смысла в дальнейших обсуждениях: мнение Джеймса о ней всегда будет основано на неодобрении. Но я – дочь своей матери и вижу мир таким, каким она его нарисовала. По крайней мере, хочу видеть. Если бы у нас был ребенок, Джеймс явно не одобрил бы мои методы воспитания. И кого тогда ребенок выбрал бы?

– Послушай, – начала я, и голос у меня, видимо, изменился, потому что Джеймс сразу насторожился. – Мне нужно тебе кое-что сказать.

Его карие глаза стали непроницаемыми. В них отражалось окно с плотно задернутыми шторами.

– В чем дело?

Повисла пауза. Только я могла прервать ее, а значит, могла и растянуть. Могла молчать достаточно долго, чтобы запомнить, каким Джеймс выглядит прямо сейчас, заново помолодевшим, словно возвращение в Хольм вернуло его щекам юношескую округлость.

– Джеймс, прости, я очень виновата.

– Ты меня пугаешь. Виновата в чем?

Пришлось сказать. Он не поверил, и я отвела его в спальню. Вначале молчание, а потом крик. Джеймс сполз по дверному косяку, уставившись на меня, и произнес, будто это поразило его больше всего:

– Ты ее закутала.

– Ей было холодно.

– Холодно? Она мертва!

Он словно спятил. Тело дернулось вперед, затем назад, будто его одновременно тянули в разные стороны.

– Ты издеваешься, – пробормотал он. – Почему ты это сделала? – Он показал на завернутое в плед тело Силвер. – Почему ничего не сказала?

– Прости, – извинилась я. – Ждала подходящего момента.

– Ты целый день искала подходящий момент, чтобы признаться, что моя кошка умерла? Твою мать, у тебя совсем крыша съехала?

Он сделал шаг назад, потом еще и еще, пока не скрылся в коридоре.

Я пошла за Джеймсом в гостевую ванную. Шерсть вокруг слива высохла и теперь походила на пух одуванчика.

– Ты ее купала, – сказал Джеймс.

– Она была грязная.

Он посмотрел мне в лицо.

– Почему ты не оставила ее в покое? Сколько она уже здесь? Господи, она же до сих пор в кровати!

– Ей было холодно, – повторила я.

Джеймс начал плакать. Я не сразу поняла, что с ним происходит, а потом тело у меня застыло, как замороженное. Джеймс осел на пол и спрятал лицо в ладонях, словно стыдясь своих чувств. Я опустилась рядом с ним и прислонилась спиной к ванне. Керамический бортик холодил шею и подрагивал от рыданий Джеймса. На самом верху его правого уха виднелись две родинки: одна идеально круглая и темная, а другая поменьше, похожая на запятую и светлая. Мне всегда нравились его уши, розовые и пушистые сзади, как персик. Я погладила ложбинку в том месте, где под ухом начиналась шея: так обычно делала мама, когда заплетала мне косы. Он дернулся.

– Прости, – сказали мы разом, и тут же снова одновременно: – Прости.

Я откашлялась, смиряясь с тишиной.

В голове крутились мысли о том, что было бы, если бы я позвонила Джемсу сразу после того, как Бруно нашел Силвер на пляже. Возможно, Джеймс разозлился бы, или расстроился, или, по своему обыкновению, как предсказывала Изабель, стал бы волноваться за меня. Ну уж точно не плакал бы, по крайней мере не передо мной. Он проанализировал бы полученную информацию и выстроил план дальнейших действий. Вернуться в Хольм, похоронить Силвер, собрать вещи. Сообщить родителям. Принять случившееся. Даже представить его в романтичном свете: она так любила океан! Никаких свидетелей его горя, никаких ссор со своей ненормальной девушкой. «У тебя совсем крыша съехала?» Возможно. «Мне нужно тебе кое-что сказать».

Но вышло совсем по-другому. А мне казалось, что все должно было произойти именно так, ведь я сделала выбор, приняла решение и была самой собой, и мне стало легче.

Когда Джеймс убрал руки от лица, щеки у него пылали.

– Прости, я правда очень виновата. Не заперла дверь. – Признавать ошибку было очень тяжело, даже унизительно. Эта фраза отделяла живую Силвер от Силвер мертвой.

Легкий кивок: до Джеймса стало доходить.

– Случайно?

– Наверное. Не знаю. Просто не подумала.

– Тогда зачем открыла дверь?

– Мне было жалко Силвер.

Ужасный безрадостный смех. Джеймс не мог смотреть мне в глаза.

– Ты позволила мне полчаса разглагольствовать об Артуре, «Икее» и Арабелле. Слушала историю про лоток Силвер и все равно ничего не сказала.

– Прости, пожалуйста. – Прозвучало жалко, и Джеймс не ответил. Я считала его вздохи: десять полных, прежде чем на одиннадцатом он снова заговорил:

– У меня столько разных мыслей, но в первую очередь я никак не пойму, почему ты мне ничего не рассказала. Почему, Кэти?

– Не знаю. – Мне вспомнилось его удивление, когда я описала наши с мамой отношения. Вспомнилась Силвер, съевшая краски. Проблемы с жильем, с Лу, с деньгами. Джеймс смотрел на меня серьезно, даже сердито. – Я многого тебе не говорю, – наконец тихо призналась я.

– Но почему?

– Наверное, мне многое не кажется важным.

Он смотрел на меня с изумлением.

– Я думала, тебе все равно, – пояснила я, хоть и знала, что это не так. Я и сошлась с ним именно потому, что ему было не все равно.

– Черт возьми, конечно мне не все равно. Я забочусь о тебе. Забочусь о Силвер.

На сердце у меня стало еще тяжелее.

– Я тоже забочусь о Силвер.

Он указал на шерсть в ванной:

– Вот это ты называешь заботой?

– Поэтому я и не хотела тебе говорить. – Кое-что я делала только для себя.

– Это твой выбор: не рассказывать мне о важных вещах, – заявил Джеймс. – Но если ты делаешь такой выбор, вряд ли у нас настоящие отношения.

Его слова повисли в воздухе. Я вяло отметила, что на мизинце ноги не хватает одного розового кусочка ногтя. Видимо, отломился на пляже. Джеймс продолжил:

– Прости, если это ранит твои чувства.

– Немного.

– Ну ясно. – Он помолчал. – Предполагалось, что мы с тобой станем всем делиться, Кэти. Будем на равных. Но ты не воспринимаешь меня как равного.

Мне и в голову не приходило, что Джеймс может сравняться со мной. Но он заронил семена ужасной мысли: если он равен мне, значит, тоже может страдать – и может страдать из-за меня. Теперь измученное выражение лица Джеймса приносило мне удовлетворение. Приятно наконец понять, на что я способна. Приятно оставаться капризным ребенком. Вот мой потенциал: прекрасный изворотливый ум. Можно плавать без последствий, выходить сухой из воды.

– Ты же понимаешь, – вновь заговорил он, – теперь мне надо ее похоронить. Нам надо похоронить Силвер. – Он заметил, что я напряглась. – И сделать это прямо сейчас, Кэти. Нельзя ее здесь оставлять.

Мелькнула мысль броситься в спальню и запереться там. Залезть под одеяло, крепко прижать Силвер к себе и не выпускать, покуда она совсем не истлеет.

– В голове не укладывается, – пробормотала я, – как тебе удается рассуждать так логично.

– А ты хочешь оставить Силвер здесь, у меня в доме? А дальше что? Завтра возьмем ее с собой в город? Поедем с ней в метро, а потом и в лифте до самой квартиры?

– Я не хочу уезжать, – возразила я. – Останусь здесь.

– Не получится.

– Но я не хочу никуда ехать.

– А придется.

Джеймс явно разозлился. Он впервые повысил на меня голос. С минуту я надеялась, что он сделает что-нибудь неподобающее: ударит меня или чем-нибудь в меня швырнет. Но он продолжал сидеть со скрещенными ногами.

– Я старался наладить с тобой отношения, старался изо всех сил. Но иногда складывается впечатление, что ты сама стремишься быть несчастной. Может, я не понимаю тебя, потому что мы из разных миров или потому что я старше. Но вряд ли. Думаю, проблема в том, что ты хочешь жить по своим правилам. Ты говоришь, что многое мне не рассказываешь, потому что оно не имеет значения, а я считаю, что ты стараешься меня контролировать. Ты контролируешь, как я смотрю на тебя, на твою мать, на все вокруг. Ты в тупике, но и в нем хочешь находиться на собственных условиях. Чистой воды эгоизм. Даже смерть Силвер ты оборачиваешь себе на пользу.

Он увернулся от моих рук и выскочил из ванной. Я так и осталась сидеть, согнув колени и прислонясь спиной к ванне, и чувствовала себя одновременно в ловушке и свободной.

Время шло, Джеймс не возвращался. На секунду я испугалась, что он пошел хоронить Силвер без меня – достойное наказание. Страх появился и тут же исчез: его заслонила убежденность, что Джеймс так не поступит. Доверие рождало надежду. Если Джеймс не станет наказывать меня сейчас, когда я этого больше всего заслуживаю, может, его любовь ко мне станет проще, менее требовательной? Мне показалось, что я докопалась до очень важной мысли, но потом момент прошел, и я поплелась в спальню.

Джеймс не заметил, как я вошла. Он сидел на полу рядом с кроватью, положив голову на руки, и смотрел на Силвер. В тусклом свете его каштановая шевелюра казалась черной. Встав над ним, я разглядела то место на макушке, откуда цветком распускались волосы и покрывали весь череп. Выглядело оно очень мило, как детеныши зверей. Пожалуй, если надавить туда, Джеймсу станет больно, он даже может потерять сознание.

Силвер лежала в той же позе, в которой я ее оставила: на спине, закутанная до подбородка в плед. Теперь мы смотрели на нее вместе.

Потом мы похоронили ее у той скалы, к которой она приходила дважды: к Джеймсу живая, ко мне нет. Небо расползалось над нами огромным синяком. Джеймс завернул Силвер в полотенце, так что торчал один нос. Он поднес кошку ко мне, чтобы я ее поцеловала, и я была ему благодарна. Мы копали яму руками, молча и не останавливаясь, пока песок не стал вначале влажным, затем мокрым, и наконец из-под него просочилась вода. На дне ямы Силвер выглядела крохотной и умиротворенной. Я не хотела нарушать молчание, поэтому вела с ней мысленный разговор. Когда я обернулась и посмотрела на Джеймса, его губы тоже двигались. Мне захотелось нагнуться и дотронуться до Силвер еще раз. Это твой последний шанс, сказала я себе. Давай, дотронься. И дотронулась.

После этого Джеймс принялся засыпать яму песком, я присоединилась к нему. Домой мы шли уже в темноте.

Всю ночь мне снилась Силвер. Сначала я лежала на воде, а кошка плыла ко мне, и ее нос блестел на солнце. Потом мы оказались на кухне, Силвер превратилась в женщину с длинными волосатыми конечностями, и это пугало и в то же время завораживало. В следующем сне она была нашим с Джеймсом ребенком. Я качала ее на руках, пока Джеймс повторял: «Она у нас особенная», а потом кошка выросла до чудовищных размеров и сжала наши лица мягкими лапами. Затем я сидела одна на берегу и сосала что-то твердое и сладкое, оно перекатывалось по языку, как выпавший зуб, а потом вдруг выскользнуло изо рта, и я обнаружила, что это нос Силвер. Я проснулась, радуясь тому, что она пугает меня так по-детски. Вроде бы и грозная, как привидение, но и милая, как маленькая девочка. Мы еще с ней поиграем.