Едва увидев открытую дверь, я поняла, что Силвер удрала. Я побежала за ней – босиком, без куртки. Она не могла уйти далеко, но на пляже было пусто. Легкие наполнились плотным, словно вода, воздухом.

Утренний прилив набирал силу. Я нырнула. Вода с легкостью приняла меня, мягкая, как живот. Силвер была где-то рядом, я точно знала. Прилив ее проглотил и теперь переваривает. Я открыла рот, чтобы позвать Силвер, но вместо этого он наполнился водой: воспоминание о бассейне, куда я прыгнула, еще не зная, что умею плавать. Как и тогда, все казалось огромным. Непреодолимая громада воды. Руки мамы, пробивающие поверхность. Блестящий влажный нос Силвер, ее темно-розовый язык, такой узкий. Гребешки, приготовленные Джеймсом в первый вечер, глянцевые от масла, вкусные. Красные стены маминого дома, который прежде принадлежал ее матери, а дальше станет моим, хотя раньше я об этом не задумывалась. «Турецкий марш», «Касабланка». Моя жизнь размером с мамину кровать и счастье, легкое, как сон.

Вода билась о мое тело равномерными толчками. Я вынырнула, вдохнула и постаралась держаться на поверхности, позволяя морю качать меня вперед и назад. Так, болтаясь на волнах, я оставалась практически на одном месте. Мне почудилось, что я увидела Силвер. Но проблеск серого, совсем рядом, тут же исчез: там была всего лишь бутылка. Я понимала: все бесполезно. Она всегда лучше меня плавала. Океан был ее стихией.

Я еще долго бултыхалась, ничего не чувствуя и ничего не видя. Волна накрывала меня, переворачивала тело, утаскивала под воду. Я осознала, что вполне могу утонуть. А потом в голове всплыло улыбающееся лицо Джеймса, и ко мне пришло настолько чистое опустошение, что оно воспринималось как любовь. Наконец течение отпустило меня, и я закашлялась, пока не сумела снова вдохнуть.

Выбравшись на поверхность, я с удивлением заметила, что небо голубое. Над головой неотступно кружили чайки: то ли проголодались, то ли торжествовали. Стояла прекрасная погода. Я потеряла всякую надежду. Океан был огромен, а Силвер очень любила плавать.

* * *

Изабель открыла дверь через две секунды после того, как я позвонила, словно ждала меня. Может, увидела, как я приближаюсь к дому, в окно спальни, через которое я накануне наблюдала за отдыхом садовников.

Как только Бруно смог протиснуться в открытую дверь, он поставил лапы мне на грудь и облизал лицо. Я отмахнулась: сейчас его жизнерадостность меня раздражала.

– У тебя все в порядке? – Изабель оттащила Бруно от входа. Она была еще в пижаме, на кармане красовалась монограмма «ИХ», нижние части букв струились, как ручейки.

Узнав, что произошло, Изабель втащила меня в дом и отвела в комнату на первом этаже, в которой я раньше не бывала. Слишком маленькая для гостиной, она была заставлена предметами, на которых можно сидеть. Я еще не просохла, поэтому предпочла сесть на пол. Бруно лег рядом и принялся тыкаться мордой в руки и лизать мне лицо.

В комнате стояли чай, вода, блюдо с печеньем.

– Ты уверена, что Силвер нет дома?

Я была уверена.

– Проверяла?

Мне и не нужно было. Единственное, что удерживало ее, – запертая дверь.

– Она точно убежала на улицу?

Я кивнула, вспоминая тяжелое дыхание Силвер.

– Она панически хотела выйти.

– И как давно ты ее… – Изабель сделала паузу, – потеряла?

– Не знаю, может, час прошел.

Зазвонил мой телефон. На экране возникло лицо Джеймса. Мы с Изабель замерли. Я переключила звонок на голосовую почту. Он никогда меня не простит, подумалось мне. И будет прав.

– Но ты же точно не знаешь, что она убежала, – возразила Изабель и встала. – Я помогу тебе искать.

– Сейчас?

– Конечно. – Она потянула меня за руку. – Чего время терять?

Вместо того чтобы подняться на второй этаж и переодеться, как я ожидала, Изабель пошла прямиком к входной двери и надела туфли. Возможно, имело смысл отправиться на поиски Силвер прямо сейчас, но я не хотела идти. Каждая попытка сокращала надежду найти ее, что означало новые разочарования. Или дело было в том, что, когда мы вышли на улицу в сопровождении Бруно, я вдруг четко услышала в голове голос Силвер, говоривший: я дома.

* * *

Мы двинулись по главной улице, осматривая каждый двор. Это не заняло много времени: там было около дюжины домов. Потом я рассказала Изабель теорию Джеймса о том, что кошки не любят город, и потащила ее на пляж. К этому времени побережье заполнилось народом: мужчинами с голыми торсами, обгоревшими на солнце, и детьми, которые возились с ведерками в песке. Бруно несколько раз останавливался, чтобы понюхать какую-то ерунду. Изабель бегала от одного незнакомца к другому, спрашивая, не видел ли кто кошку. Люди качали головами, некоторые даже смеялись. Я еле сдерживалась, чтобы не пнуть их.

Мы пошли вдоль берега по воде. Изабель выкрикивала имя Силвер, но зов тонул в шуме прибоя. С каждым набегом волн в желудке все переворачивалось, в какой-то момент меня затошнило, и я опустилась на четвереньки.

Изабель положила руку мне на спину.

– Давай передохнем.

Мы остановились возле утеса у самого океана, подальше от толпы.

– Кажется, вот тут Джеймс ее и нашел, – заметила моя спутница. – Может, Силвер и к нам выйдет.

Шелковые рукава пижамы Изабель трепыхались на ветру, мокрый песок забился в манжеты брюк. Как отплатить ей за доброту? Я даже не смогу купить ей новую пижаму взамен испорченной.

Сидя на утесе, мы очутились в непривычной близости. Бедро Изабель мягко касалось моей голой кожи. Вдалеке тела купающихся казались лепестками на покрывале цвета индиго. Заскучавший от нашего бездействия или чем-то привлеченный, Бруно бросился к воде; позади него оставались темные отпечатки лап, которые быстро исчезали, и песчаная поверхность вновь становилась гладкой. Я попыталась вспомнить, оставались ли следы после Силвер, и не смогла. Скорее всего, она была слишком легкой.

* * *

Мы искали еще несколько часов. К тому времени, как небо потемнело, а пляж опустел, Изабель, кажется, поняла то, что я уже знала. Бруно с брызгами бегал по воде и возвращался на берег, следуя за неведомым для нас запахом и обнюхивая пучки прибрежной травы. Наконец мы с Изабель снова оказались около утеса.

– Джеймс простит тебя, – сказала Изабель.

– Вряд ли.

– Обязательно простит.

Я зажмурилась. Под прикрытыми веками мелькали зеленые всполохи от солнца.

– Кажется, – призналась я, – все то время, пока мы были вместе, я ждала от себя чего-нибудь непростительного. И теперь его совершила.

– Понимаю. – Я едва слышала голос Изабель за нарастающим шумом прибоя. – Ты хотела доказать, что ты плохая. Саморазрушительное поведение.

Я повторила слово. Лу обычно называла мое поведение саморазрушительным, когда я сильно напивалась, а еще когда чуть не вылетела из универа. Я же считала это лишь признаком легкомыслия и неготовности к взрослой жизни. «Саморазрушение» казалось мне очередным словечком Лу, заимствованным из жаргона психотерапевтов. Оно скорее подходило людям, имеющим эго, умеющим себя ценить и защищать. У Лу было эго. Равно как у Джеймса и Изабель. И даже у Силвер явно было эго: она делала выбор и настаивала на нем. А вот я не выбирала ничего.

Как только мысль сформировалась, я поняла, что обманываю себя. Я сама решила уехать от мамы. Решила соврать Джеймсу. Решила оставить Силвер в Хольме. И вот я здесь, вдали от мамы и от Джеймса, без Силвер. Оказывается, неверие в собственный выбор не делает его менее реальным. Сидя на камне и ощущая прикосновение Изабель, я поняла, что моя жизнь – это не какое-то отдаленное событие, которое ждет случая, чтобы начаться. Она происходит со мной каждое мгновение, и я на нее влияю.

Когда я открыла глаза, мир пестрел солнечными бликами.

– Но ведь это просто случайная ошибка, – произнесла Изабель. – Джеймс не станет тебя за нее винить.

Я не призналась ей, что хочу, чтобы он меня винил. Вдалеке Бруно продолжал обнюхивать мокрый песок.

– Если ты расскажешь ему, что произошло, и дашь возможность тебя простить, – настаивала Изабель, – он так и поступит. Но ты должна позволить ему простить, иначе вас обоих ждут страдания. Я его знаю.

Она говорила спокойным серьезным тоном, и я поняла, что она действительно знает Джеймса с той стороны, которая мне еще неведома.

– Джеймс очень заботливый, – продолжала она. – Он заботится о матери, заботится обо мне, даже о моей маме. Вряд ли он это делает намеренно, просто так ему, видимо, проще держать ситуацию под контролем. Он наверняка захочет заботиться и о тебе.

Я вспомнила, как Джеймс говорил об Изабель: «Она очень ранимая». У него было множество идей, как ей стать счастливей. Вероятно, поэтому они и дружат. Тут мне в голову пришла неприятная мысль.

– Может, и неправильно, что он так меня опекает.

– Что ты имеешь в виду?

– Я понятия не имею, как совершать поступки, – пояснила я. Неосознанные мысли лились из меня потоком. – Я лишь позволяю событиям случаться.

– Хм. – Изабель склонила голову набок.

– Вот и с Силвер так: я просто позволила ей убежать.

– Она сама сделала выбор, – возразила Изабель, накрывая мои ладони своими.

Я, конечно же, чувствовала, каким образом развиваются наши отношения с Джеймсом, и даже иногда пыталась свернуть с этого пути. Но, если Изабель права, Джеймс тоже это чувствовал. Когда он заботился обо мне, это было приятно нам обоим. Я ничего не делала, тем самым позволяя ему решать за меня. Я не захотела попросить у него денег и позволила дать мне пристанище. Я вела себя как капризный ребенок, а Джеймс обожал всех опекать.

Беспомощность – то, чего я и желала вплоть до настоящего момента. Но сейчас, наблюдая, как Бруно мчится к нам, я начала сомневаться, что моя жизнь или жизнь Джеймса выдержит, если ничего не поменяется.

Люди оборачивались на Бруно, взъерошенного после морской воды. Одни дети показывали на него пальцем, другие в страхе прижимались к родителям. Изабель спросила:

– Что у тебя там, Бруно, что ты нам принес?

Бруно сбавил ход. Я уже знала, что у него во рту. Мне захотелось зажмуриться. Закрой глаза, приказала я себе, но не смогла. Взгляд неотрывно следил за псом, несущим что-то во рту, пока Бруно не остановился прямо передо мной. Он задрал голову, словно прося у меня прощения. Я понимала, что ему действительно жаль. Затем Бруно убежал. Силвер беззвучно упала на песок, не оставив на нем следа. Вывалив язык, она застыла у подножия утеса, вернувшись туда, где ее когда-то нашли.