Вчера ночью, начиная с того момента, как Силвер попала в больницу, и до самого возвращения домой я пыталась связаться с Джеймсом, но он отдыхал с коллегами и не отвечал на звонки. Они отмечали чье-то повышение. Продвижение по службе было неожиданным – о нем объявили утром того же дня – и к тому же солидным. Выдвиженец, которого звали Артур, снял караоке-бар для всех коллег, и они страшно напились.

Ночью в бар попыталась прорваться толпа незнакомцев. Артур заявил, что зал зарезервирован до двух ночи. Владелец возразил, что это время, до которого их компании позволено оставаться. Возник спор, страсти накалились: для Артура вечеринка была знаменательной. Завязалась драка. Кто-то на улице бросил бутылку, осколок вспорол Артуру кожу на веке. Пришлось ехать в скорую. А он еще даже не добрался до исполнения «Пианиста»[14].

Джеймсу до конца недели пришлось взять на себя встречи с клиентами Артура. Он извинялся, что не сможет вернуться до четверга, а в пятницу нам уже пора уезжать из Хольма. Все это он изложил мне в двух сумбурных голосовых сообщениях. Как ни странно, про Силвер Джеймс даже не спросил. Похоже, его чувство вины волшебным образом похоронило и мою недавнюю выходку, и пропущенные звонки, и непрочитанные сообщения.

Я: никаких проблем, и прости за скандал

Джеймс: нет, это ты прости! вы там продержитесь без меня еще один день?

Я: конечно!

Джеймс: <3

Было даже своеобразное изящество в том, как легко Джеймс позволил мне соскочить с крючка. Подумай я об этом чуть дольше, обязательно сгустила бы краски и разглядела пренебрежение к себе, но у меня имелось дело поважнее: утром мы забирали Силвер.

* * *

По дороге к ветеринару я рассказала Изабель о ночных приключениях Джеймса.

– Мужчины как дети, – заключила она. – Дети в дорогущих костюмах.

– А дети как пьяные мужчины, – подхватила я, – в крохотных башмачках.

– Сто процентов, – согласилась Изабель.

Разговор зашел в тупик. Мы не знали, о чем говорить дальше. Тут Изабель добавила:

– Дети хотя бы милые.

– Вот я и говорю, что детей любят благодаря их милым мордашкам.

– Я родилась страшненькой, – призналась она. – И если ты права, это многое объясняет.

Может, в младенчестве Изабель и не была хорошенькой в общем понимании. По детям сложно определить, ведь они как человеческие заготовки без отличительных черт. Допускаю, что она родилась уродиной. Мне такое не понять, я-то была милашкой. Фотографии говорят сами за себя. Ребенком я обладала великой властью.

В клинике мы были одни. В шесть утра в помещении пахло свежестью и даже цветами. Мне не хватало кислого запаха мочи прошлой ночи, доказывающего, что питомцы внутри живы.

Силвер вынесли в пластиковой клетке с металлической дверцей. Как только клетку поставили на стол, дверца изнутри открылась, и кошка прыгнула прямо мне в руки. Я этого и ждала, поэтому легко ее поймала. Шерсть у Силвер пахла сладко и непривычно.

– Не волнуйся, – успокоила я. – Мы прямо сейчас пойдем на море, и ты смоешь с себя этот запах.

Она подняла на меня влажные умоляющие глаза, как бы говоря: «Ради бога, пойдем скорее».

Ветеринар распечатала мне памятку по уходу.

– Просто невероятно, что она здесь творила, – сообщила доктор. Отлично, подумала я, наконец-то Силвер сделала меня частью ее невероятного мира.

В машине энергии у кошки поубавилось, она начала трястись и пускать слюни. Ветеринар предупреждала, что последствия обезвоживания могут остаться. Я дала Силвер попить из своей бутылки и почесала ее точку счастья, однако счастья у нее не прибавилось: она продолжала трястись.

Только на пляже она оживилась. Забег по песку проходил медленнее, чем обычно, но в воде движения кошки стали плавными и быстрыми.

Мы плавали, а Изабель наблюдала с берега.

– Купаться не пойду, – сразу сказала она. – Вода же ледяная.

Я и не пыталась ее переубедить. Заплыв на глубину касался только меня и Силвер, это была наша с ней фишка.

Кошка плыла еще неистовее прежнего, словно столкновение со смертью придало ее жизни новый смысл. Так борцы с курением воодушевленно рассказывают школьникам о чистом утреннем воздухе: лишь заполучив дыры в легких, они начинают ценить свежесть ветерка. Встреча со смертью дарит такую блаженную радость жизни, что даже удивительно, как ее еще не запатентовали в качестве услуги.

Я так прониклась эффектом от блаженной радости Силвер, что не сразу заметила, насколько далеко та уплыла. Я попыталась сократить расстояние между нами, но конечности не слушались и двигались вяло, будто во сне. Каждая волна отбрасывала меня назад, словно сам океан был против меня, в то время как Силвер нашла течение, уносившее ее все дальше.

Снова мелькнул хвост, торчавший как мачта, я набрала воздуха и, зажмурившись, нырнула в безмолвную темноту. Вперед я могла продвигаться только под водой. Не было сомнений: если я всплыву, волны унесут меня, и я потеряю Силвер навсегда. В то же время меня не покидало предчувствие, что мы с ней еще увидимся.

Сверху донесся монотонный шум, похожий на рокот мотора. Я выбросила вверх руку, нащупала что-то мягкое и потянула вниз. На две долгие секунды мы зависли под водой; широко распахнутые глаза Силвер совершенно почернели и неотрывно смотрели куда-то мне за спину. Я на секунду замешкалась, а она вырвалась и нырнула еще глубже. Я едва успела ее поймать.

Изабель сидела на берегу, уставившись в телефон, и ничего не замечала. Силвер снова ослабла и задрожала, уткнувшись мне в грудь. Я завернула ее в полотенце и прижалась носом к ее носу. Глаза у нее снова стали оранжевыми, она безучастно моргала, глядя на меня, словно ничего и не было. Но я-то знала, что́ видела: ее полностью расширенные зрачки под водой, ее стремление отправиться в никуда.

* * *

Заметив, что мне не хочется возвращаться в дом Джеймса, Изабель после купания пригласила меня к себе. Солнце достигло полуденного пика и окутывало нас той же туманной жарой, как и вчера.

Бруно приветствовал нас у двери безумным лаем; шерсть у него, как и раньше, воняла. Силвер подвывала у меня на руках. Изабель успокоила Бруно лакомством, и под ее уговоры я осторожно опустила Силвер. Она набралась уверенности и ступила на пол. Несколько минут спустя я с удивлением заметила, что они с псом подружились: Бруно ткнулся носом ей под хвост, а Силвер вылизывала ему ухо.

Коттедж Джеймса померк рядом с великолепием дома Изабель. У него даже не было номера, только название. Интересно, как его находят почтальоны? Снаружи дом был безупречно-белый, с рядом колонн, как у важного правительственного здания, а внутренняя часть открывалась просторным фойе с полами из бежевого мрамора и с высоким резным потолком.

– Хочешь выпить, – сказала Изабель, будто утверждала, а не задавала вопрос, и я пошла за ней. По пути мы миновали четыре закрытые двери. На стенах не было никаких украшений, если не считать едва заметных голубых и золотистых полосок на обоях. Наконец Изабель привела меня на кухню, в которой даже намека не было на еду или на то, что здесь хоть когда-то готовят.

Изабель налила в два бокала белого вина из очень тонкой бутылки.

– Мне вообще-то нельзя, но родители сейчас в городе. – Вид у нее был взволнованный. Я так и не поняла, что именно ей нельзя: пить вино, пить из этой особой бутылки или пить вместе со мной. – Добавить льда? Знаю, это кощунство, но не представляю белого вина безо льда.

Она повозилась у холодильника и вернулась с двумя идеальными ледяными шариками. Они жадно зашипели, погрузившись в жидкость.

– Не двигайся, – попросила Изабель, передав мне бокал. – Солнце пробивается в окно позади тебя, и кажется, что волосы горят огнем.

Теперь мне захотелось посмотреть в окно, и слегка раздражало, что нельзя повернуться. Но вино было отличным и очень освежало, так что я справилась с раздражением. На холодильнике за спиной Изабель я заметила фотографии: первый признак того, что здесь живут люди, а то раньше казалось, что мы смотрим онлайн-показ особняка, который я наверняка изучила бы с особым вниманием.

– Страшненький младенец, скажи? – поймала мой взгляд Изабель. – Постарше уже симпатичная.

– Это ты? – Младенец действительно был противный.

– Не знаю, почему родители так настойчиво требуют, чтобы эти фотографии висели здесь. У меня они напрочь отбивают аппетит. На них буквально можно увидеть мамину плаценту.

– У тебя раньше были такие светлые волосы. – На снимке девчушка улыбалась, сидя на горке в парке, и ее белые волосы блестели в свете солнца. Она выглядела знакомо, но я никак не могла сопоставить ее с девушкой, сидящей напротив.

– Ты как моя мама. Она прямо зациклена на том, что в детстве я была блондинкой.

– Поэтому ты и перекрасилась в брюнетку?

– Отчасти. А отчасти из-за Меган Фокс. Маму чуть удар не хватил, но дело того стоило. Блонд меня бесил.

– Ты такая милая на этих старых фото. – Снимки напомнили мне те, что мама вешала над спинкой кровати. Беззубая улыбка. Тоненькие косички и пальцы, засунутые в обе ноздри. Казалось, если девочка с фотографий еще существует, то она где-то далеко отсюда и ведет жизнь, которую мне даже не представить.

– Была милая, пока не загубила свой потенциал. – Фраза вылетела мгновенно, будто затверженная наизусть. И хотя Изабель поспешила заговорить снова, слова уже отпечатались у меня в мозгу, и я знала, что еще подумаю над ними. – Прости, – сказала она. – Ненавижу эти фото. Будто для родителей имеет значение исключительно моя детская версия. Я даже распечатала свои недавние фотографии, но они их так и не повесили. Иногда мне кажется, что эти снимки отец с матерью специально не убирают, чтобы меня наказать.

– Ты правда ненавидишь эти фото? – Мне стало жаль светловолосую девочку со снимков. Из-за выцветших красок глаза у нее казались усталыми, словно она силилась понять, почему ее ненавидят.

– Не то чтобы они мне не нравились, просто родители слишком их любят. – Она посмотрела на меня с искренним огорчением, и я устыдилась, что неправильно ее поняла. – Просто нечестно, что к моему брату они относятся совсем по-другому. Вот он в прошлом году на выпускном. Ему-то разрешено взрослеть.

Вино в бокале у Изабель закончилось, и она посмотрела на мой полупустой бокал. Я выпила остатки одним глотком, и она снова налила нам вина.

Не зная, что сказать, я сменила тему:

– У вас такой красивый дом. – Я ждала, что комплимент порадует Изабель, как было с Джеймсом, но она лишь вздернула подбородок. Повисло молчание, показывающее, что мы обе не желаем обсуждать то, о чем хочет говорить другая.

На кухню притрусил Бруно; когти цокали, словно печатают на клавиатуре. Силвер бесшумно плелась позади. Мне стало интересно, есть ли у животных эго. Ради блага Силвер я надеялась, что нет. Обвис даже ее длинный прямой хвост. Когда Бруно бросился к Изабель, Силвер медленно опустилась на пол и сложила лапы под грудкой.

– Она все еще выглядит больной, – сказала я.

В этот самый момент Изабель сообщила:

– В прошлом году у меня был нервный срыв. – Поняв, что перебила меня, она извинилась: – Прости.

Изабель смотрела какими-то голодными глазами, словно молила полюбить ее. Я с удивлением заметила, что она порядком опьянела.

– Джеймс ведь говорил тебе?

– Без подробностей.

– Ничего страшного, – бросила она. – Мне уже лучше. Но я здесь, а не в Нью-Йорке с друзьями. Ты же видишь, да и все видят, что я не имею ничего общего с этим домом.

– Ладно, – отозвалась я, продолжая беспокоиться о Силвер. Я опустила руку и протянула к ее мордочке указательный палец. Она даже не шелохнулась.

Изабель вскинулась:

– Считаешь меня избалованной?

– Нет, – ответила я искренне. – Не считаю.

– Не хочу, чтобы ты думала, будто я не понимаю, как мне повезло, – призналась она. – Мне доступны все ресурсы мира, а я так ничего и не сделала.

Я посмотрела на поднятые руки девочки на фото.

– Ты о чем? Что ты должна была сделать?

– Нечто такое, что окупит все это. – Она обвела рукой вокруг. Я посмотрела на белые стены, на пустую раковину, а Изабель продолжала: – Один мой друг женился в этом году. Я не смогла пойти на свадьбу, потому что… в общем, меня не было в городе. Другой основал компанию. То есть настоящую компанию. Я же не сделала в жизни ничего. Что ни начну, сразу бросаю.

Я моргнула. Изабель хочет открыть компанию? В мире уже и без того много компаний. Она склонила голову набок и обессиленно уронила ее на спинку стула. Но через полузакрытые глаза внимательно наблюдала за мной, словно ждала, когда я признаюсь в таких же чувствах. Или, еще лучше, заявлю, что так и есть, что она жалкая и безнадежная.

– У меня тоже нет работы, – сообщила я.

Изабель саркастично рассмеялась, и на секунду ее лицо превратилось в лицо миссис Хартли.

– Я знаю, что мне повезло. – Она провела пальцем по кромке бокала, затем элегантно допила вино. Понятное дело, завтра она будет сожалеть о сказанном, но сейчас ее было не остановить. – Я знаю, что мне повезло, – повторила она, – но у меня такое ощущение, что я никогда не смогу отделаться от этого, – она снова широким жестом обвела окружающую обстановку, – ведь ни одно мое достижение не достигнет такого уровня. А пока я в этом доме, ничего не меняется. Те же картины, зеркала и даже та же самая еда, что была в детстве. Я помню всё. Помню, как мама говорила, что меня ждут великие дела. Помню, как любила сидеть у окна, что позади тебя, и смотреть в сад.

Я обернулась. Полуденное солнце стояло высоко в небе, и в его свете стекло сделалось белым. Сквозь сияние едва различались фигуры работавших в саду людей. Чтобы их разглядеть, надо было прищуриться.

– Боже, – продолжила Изабель, – я наблюдала за людьми, стригущими наш газон и обрезающими наши кусты, и жалела их: они работали на солнце, а я сидела в тени и ничего не могла с этим поделать. Хотя одновременно я гордилась собой. Гордилась, что я тот человек, который сидит в тени. Каждый раз вспоминаю то чувство, когда опять сажусь у окна и смотрю на садовников. Не скажу, что мне приятно: ужасно с моей стороны думать такое. Но и не могу отделаться от этого чувства, которое преследует меня в каждой комнате дома. Я словно задыхаюсь. Потому-то и не могу сказать, было мое детство плохим или хорошим. Думаю, это и неважно. Если оно было плохим, то вся моя жизнь отстой. А если таким хорошим, как мне запомнилось, я буду без конца стремиться вернуть его.

Джеймс был прав: несмотря на сбивчивые объяснения, я понимала Изабель. Она напоминала мне мою маму. Я даже могла представить, как они обе сидят за столом, Изабель держит маму за руку и серьезно кивает в такт ее рассказу о драгоценном прошлом. Для меня прошлое было как гордостью, так и наказанием, поскольку не позволяло сполна насладиться тем, что принадлежало моему далекому «я». Казалось бы, взгляд в прошлое способен помочь убежать от настоящего. Но на самом деле единственное, что он дает, – короткую передышку от привычного несчастья.

– А ты не думала переехать? – поинтересовалась я.

– Джеймс мне тоже об этом постоянно твердит. И психолог тоже. Но я не знаю. Здесь мне все ненавистно, но только в родном доме я чувствую себя настоящей. В любом другом месте я лишь притворяюсь. – Она взглянула на меня. – Я еще никому в этом не признавалась.

Она прилично напилась. Я очень старалась держать зрительный контакт, опасаясь, что она вот-вот заплачет. А тогда и я не удержусь от слез. Страдания Изабель потянули за собой мои последние воспоминания о доме и о том дне, когда я уехала. Молчаливая мама за рулем. Утренний воздух, наполненный нашими обидами, но пахнущий как обычно: мокрыми камнями и свежей травой. Дом, удаляющийся в зеркале заднего вида, и постепенное осознание, что я покидаю единственное место, которому принадлежу.

– Думаю, ты не одинока в своих чувствах, – наконец выдавила я.

– Наверное. – Изабель смотрела мне за спину, в окно.

Рядом с моим стулом в квадратике света лежали Силвер и Бруно. Желтая повязка на лапе Силвер немного сползла. Ее конечности выглядели хрупкими веточками, которые легко сломать. На подбородке у нее скопилась слюна.

– Думаешь, она еще больна?

– Скорее всего, просто обезвожена. – Изабель налила в тарелку воды для кошки. – Слушай. – Она схватила меня за руки. – Как насчет того, чтобы накидаться до одури и обо всем забыть? У меня есть абсент.

Мне казалось, что мы уже и так накидались до одури, к тому же я сомневалась насчет абсента, но очень уж хотелось порадовать Изабель. Мы допили вино и пошли к ней в спальню. Там царил беспорядок с ароматом корицы. Изабель передвинула свои вещи с одной половины кровати на другую и включила какую-то незнакомую французскую музыку.

На фоне опьянения от вина я почти ничего не почувствовала. В голове настойчиво крутилось высказывание Изабель о том, что мы с Лу любим друг друга. Измученная постоянно повторяющейся мыслью и обалдевшая от абсента, я отправила Лу сообщение:

Я: пью абсент. думаю о тебе

Лу: самое романтичное сообщение в моей жизни

Я расслабилась. Когда алкоголь усвоился, в желудке стало тепло, а меня начало трясти. Из кучи вещей на полу Изабель вытащила что-то блестящее с дизайнерскими дырами. Силвер и Бруно пришли за нами в спальню, но тут же исчезли в шкафу по своим секретным делам.

Танцующая под музыку Изабель выглядела очаровательно в своем черном наряде. Глаза закрыты, один носок сполз с ноги. Мне же никак не удавалось попасть в такт. Я танцевала ужасно, поэтому решила сесть на пол, чтобы наблюдать за Изабель. Солнце клонилось к закату и окрашивало пурпуром кожу у корней ее волос.

Сквозь балконные окна я видела, как садовники обедают. Один из них стоял у ворот с бутылкой в руке и не отрываясь смотрел в наше окно. Наблюдая, как и я, за танцем Изабель. И, как и я, понимая, что она может плясать хоть всю жизнь. Ей не нужно было становиться выдающейся, что бы это ни значило. Я почувствовала прилив нежности, и у меня возникло яростное, почти рыцарское желание защитить Изабель от нее же самой. Я хотела сказать ей, что она, пусть ничего и не достигла, все равно заслуживает счастья, но понимала, что мои слова ничего не изменят. И мне стало очень грустно. Такое важно услышать от правильного человека, а иначе нет смысла.

* * *

Изабель слишком напилась, чтобы отвезти меня домой, и я пошла пешком. Силвер сидела у меня под рубашкой, только голова выглядывала из ворота. На улице легкий дождик сделал окружающую картину мягкой и пушистой. Мама обычно называла такой дождь персиковым, когда в конце лета мы просыпались и видели влажную морось на окнах. Я посмотрела вниз и встретилась взглядом с Силвер, голова ее была покрыта мелкими каплями, похожими на перхоть.

Я опять задумалась о фразе Изабель насчет ее нереализованного потенциала. Я знала, что люди вечно беспокоятся о потенциале, но считала, что обычно речь идет лишь о внезапно прервавшихся жизнях: о младенце с неизлечимой болезнью или о подростке, сбитом пьяным водителем. Потенциал – понятная штука, измеряемая годами, которые человеку осталось прожить. Изабель имела в виду другой потенциал, тот, от которого глаза сияют. Возможность стать кем-то. Тогда виновата девочка с фото. Ведь это она так никем и не стала.

А у меня есть потенциал? Почему мне никто об этом не говорил? Может, где-то существует более счастливая и успешная версия меня и дело всей моей жизни – найти ее. Довольно тоскливо. Хотя мысль, что та, кто я есть, совсем не такая, какой могла бы быть, показалась мне привлекательной.

Или я уже определила свой потенциал и он принял форму дома, к которому я непрерывно приближаюсь, постоянно чувствую в руке ключ от него, незнакомый и все же теплый. Наконец я сообразила, почему меня так задевает, когда Джеймс настаивает, что мама должна извлечь прибыль из своих картин. Я и раньше понимала, что нам с мамой не хватает того, что есть у людей вроде Джеймса и Изабель. Теперь я видела, чего именно: даже не самого потенциала, а понимания, что он у нас есть.

Когда мы пришли домой, Силвер выскользнула из моих объятий. Руки затекли, поскольку я долго ее держала. Я решила, что у Силвер тоже нет потенциала. Может, поэтому я ее так люблю.

Я налила ей воды и положила еды, но она даже не посмотрела в сторону мисок и попыталась подняться на второй этаж. Мне не хотелось, чтобы вечер заканчивался, хотелось больше эмоций, поэтому я принесла кошку в гостиную и включила «Mamma Mia!». Вероятно, абсент еще не выветрился из организма, потому что цвета были ярче, а Аманда Сейфред очаровательнее обычного.

Силвер смотрела фильм с тем неотрывным вниманием, какого я ждала от Джеймса: она не двигалась и даже не моргала. В ее темных блестящих глазах отражались сцены фильма, превращая персонажей в крошечных существ с раздутыми животами и со ртами во все лицо. Мне понравилось смотреть с ее ракурса. Происходящее на экране казалось печальным и неправильным, и теперь суть фильма выплыла на поверхность.

Во время моей любимой сцены глаза у Силвер наполнились слезами. Я затаила дыхание и наблюдала, как лица Софи и Донны сменяют друг друга, пока звучит песня «Ускользая сквозь пальцы». Уязвимая, запутавшаяся Софи выглядела для меня точь-в-точь как Изабель, оставь она свои светлые волосы. Софи готовилась к свадьбе, Донна сокрушалась о том, что навсегда теряет дочь, но меня больше не трогала их блаженная меланхолия, я чувствовала лишь жалость. Передо мной были два существа, застрявшие в ужасной преданности друг другу и в ужасной тоске.

Фильм заканчивался тем, как Софи уплывает на лодке в ночь с песней о мечте. Силвер абсолютно не двигалась, пока море полностью не заполнило экран. Вода колыхалась, как огромное полотнище. Зрачки у Силвер стали совершенно черными. Софи собиралась начать новую жизнь вдалеке от острова и от Донны. Но стояла ночь, и нигде не было и проблеска света. Далеко ей не уплыть. И я поняла, что фильм именно об этом: надо все равно уходить, даже понимая, что уйти невозможно. В конце Силвер закрыла глаза и склонила голову. Я отнесла кошку наверх, слушая, как она дышит.