Приемную заполняли собаки, которые вели себя абсолютно по-разному. Одни не переставали выть или писались прямо в переноске, отчего во всем помещении воняло мочой. Другие же держались настолько воспитанно, что казались плодом эксперимента, в ходе которого ветеринары смоделировали идеальное поведение. А вот кошек в вестибюле я не заметила, что меня встревожило. Когда тут в последний раз осматривали кошку? Моя гипотеза о том, что кошек встретить гораздо сложнее, чем собак, подтверждалась, но мне от этого было не легче.

Изабель купила в автомате два кофе.

– Мы здесь надолго, – предупредила она.

Было девять вечера. Мы приехали два часа назад. В кабинет неотложной помощи выстроилась очередь из собак, которые выглядели очень даже хорошо. Когда я попросила пропустить меня вперед, предъявив перепачканную мордочку Силвер, женщина-администратор заявила, что остальные ждали столько же.

– Не всегда болезнь можно определить по внешнему виду, – подчеркнула она.

Когда наконец пришла очередь Силвер, я вздохнула с облегчением, но ее тут же унесли в кабинет, и у меня возникло ощущение, что не стоило ее отдавать. Живот у бедняжки раздулся и бурлил, как пузырь с кипятком.

– Пожалуйста, сядьте на место. – Позади меня возникла женщина-администратор. – Вам туда нельзя.

Я будто со стороны видела, как стучу в белую дверь, как чужая рука за плечо оттаскивает меня от кабинета. Рука Изабель.

– Надо потерпеть, – сказала она.

Мы сели. Изабель положила ладонь мне на колено и принялась гладить, словно это мягкая спина питомца. Вечно она меня трогает. Я представила, как у моей ноги отрастают четыре лапы, она рысью убегает, проникает в кабинет, куда унесли Силвер, и помогает совершить великий побег.

– Тут знают Силвер, – успокаивала меня Изабель. – С тех самых пор, как Джеймс нашел ее. Они хорошие врачи.

Сказать было нечего. Неважно, сколько они наблюдают Силвер, если ее жизнь в опасности. Меня не было дома целый день, и мы не знали, давно ли краски попали в организм. Она проголодалась? Я забыла ее покормить? Я и сама еще не ела, а значит, и она тоже.

Дверь открылась. Ветеринар провел нас в комнатку с большим металлическим столом в центре. Я охнула, увидев, что на поверхности без движения лежит тело Силвер. На правой лапе у нее была желтая повязка шириной с монетку.

– Все обойдется, просто она побудет какое-то время без сознания, – сообщил доктор и рассказал, что они еще раз вызвали у Силвер рвоту, дали успокоительное и влили в нее много жидкости. Ветеринар уверял, что я ни в чем не виновата, но я-то знала. В прошлый раз она наелась до рвоты какой-то гадости, когда мы с Джеймсом ушли в ресторан отмечать мой день рождения. Возможно, животные, как и младенцы, тоже не осознают постоянство объектов и не понимают, что, если человек исчез, это не навсегда.

Силвер – всего лишь животное. Когда ты такой маленький, любые страдания кажутся непереносимыми, и ты понятия не имеешь, когда они закончатся и закончатся ли вообще. Я ведь и сама испытывала такое в детстве. Если вспомнить, в глубине души я всегда боялась, что однажды мама отправится в очередную поездку и не вернется.

Подойдя к столу, я протянула руку. Изабель и доктор шумно выдохнули, когда Силвер открыла глаза и потянулась к моей руке, словно все это время лишь притворялась спящей и ждала сигнала, чтобы перестать прикидываться.

– Бедняжка, – прошептала я. – Ты уж точно знаешь, как привлечь мое внимание.

Как я теперь понимала, в этом и заключалась суть. Я надолго бросила Силвер одну, чем сильно напугала ее, как меня когда-то пугало мамино отсутствие. Разница была лишь в том, что Силвер точно знала, как заставить человека вернуться, что меня восхищало в ней.

Силвер оставили в клинике на ночь, хотя доктор уверил нас, что краски без проблем выйдут из ее организма. Общая стоимость лечения составила 1899 долларов. Доктор произнес сумму как «восемнадцать девяносто девять», и я, решив, что речь о восемнадцати долларах, протянула кредитку. Но платеж не прошел.

Из клиники мы уехали почти в полночь. Нам выдали копию чека со списком выполненных процедур: обследование, капельница, установка катетера, ванна и шесть упаковок физраствора. Вверху заглавными буквами красовалось имя Силвер, а затем моя фамилия. Должно быть, администратор заполнила заявку и только потом сообразила, что кошка принадлежит Джеймсу. Я уже знала, что буду хранить эту бумажку вечно.

Мы сели в машину. Дневное тепло рассеялось, и Изабель включила печку.

– Я верну тебе деньги, обещаю, – сказала я. – Просто не сразу. Зарплату задерживают.

Изабель махнула рукой точно так же, как и ее мать, словно отгоняла насекомое.

– Вернешь, когда сможешь. Хотя жаль, что тебя так обманывают с зарплатой.

– Я уже послала на работу письмо с требованием расплатиться. Даже пригрозила покалечить себя, хотя это вышло почти случайно.

Удалив оповещения о пропущенных звонках от Джеймса, я дала Изабель посмотреть письмо. Она взвизгнула и схватила мой телефон. Ее реакция показалась мне одновременно милой и пугающей, как и многое в манере поведения подруги Джеймса. Впрочем, некоторые не постеснялись бы и сами вырвать телефон у меня из рук. Лу как раз была из таких.

– Ты спятила. Точно спятила, – протянула Изабель. И зачитала вслух: – «Я сделаю с собой что-нибудь ужасное прямо на территории вашего кампуса. Пока склоняюсь к тому, чтобы броситься с лестницы». Какого черта, Кэти?

– Ужасно, да? Мне очень стыдно. Наверное, я правда спятила.

– Не иначе, – кивнула Изабель с мрачным видом; ее прежняя взбалмошность испарилась, будто и не было. – Полная фигня. Тебе следовало пригрозить им судом.

– Ай, обойдусь.

Намерение подать в суд, даже просто пригрозить этим, не собираясь идти до конца, тоже не входило в мой репертуар. Неважно, серьезно ты говоришь или нет, в самом обещании проглядывало нечто эротически агрессивное: стремление захватить власть, спрятанное за шуткой.

– Я уже заплатила за квартиру, поэтому больших расходов пока не предвидится. Хотя я должна соседке сотню. И ей из-за этого пришлось переехать. Вот что меня волнует в первую очередь.

– Ого. Грустно. Она просто соседка или настоящий друг?

– Друг. – Я засунула ладони под бедра, но тут же убрала, потому что сиденье слишком нагрелось. Заметив это, Изабель выключила печку. – Правда, она быстро переключается на новых людей.

– С такой сложно дружить.

Подумав, я решила, что все-таки нет: Лу легкая. Помню, как мы впервые провели день по-настоящему вместе. Стояло жаркое лето, она вытащила из-под подушки бутылку водки, и тогда я в первый раз напилась. Мы прогуляли занятия в 16:10 и опустошили торговый автомат, расплачиваясь банковской картой Лу, а я без конца удивлялась, что машина принимает безналичные платежи. «Ты такая смешная, когда пьяная», – сказала Лу, а затем познакомила с кореянкой со старшего курса, которая отдала мне свои старые права. Все последующие годы они служили мне пропуском в любой бар. Лу открыла для меня многие двери, показывая, чего можно желать от жизни, когда я и сама толком не понимала, чего хочу и что мне надо.

– Она оказала мне огромную услугу, позволив жить с ней в квартире сестры, – пояснила я. – Хотя у нее много настоящих друзей.

– А ты ненастоящий друг?

– Пожалуй, мы скорее соседки, которые хорошо ладят.

– Насколько я понимаю в соседских и дружеских отношениях, – заметила Изабель, – ни одна ссора не длится вечно. Дружба – это тебе не одноактная пьеса: никогда не знаешь, когда она закончится. Иногда кажется, вы уже в третьем акте и близитесь к финалу, а на самом деле еще идет пролог. – Изабель взяла меня за руку и добавила голосу проникновенности. – Любовь не проходит только потому, что вы поссорились.

Мы словно играли в фильме, и сцена предполагалась судьбоносной, меняющей ход действия. Но даже будь у меня главная роль, всем запомнились бы только реплики Изабель и ее стоп-кадры. Пусть мне и казалось, что она слегка переигрывает.

– Вряд ли мы так уж друг друга любим, – пробормотала я.

– Правда? Но вы же по собственному желанию жили бок о бок четыре года. Похоже на любовь. Это ведь не обязательно великое всепоглощающее чувство. Любовь может быть и простой.

Мне захотелось поежиться. Настойчивость Изабель основывалась на четкой логике. Любовь как простое чувство, любовь как ответ. Любовь, в которой можно признаться кому угодно. Может, Джеймс тогда говорил именно об этом. «Я тебя люблю», – сказал он, и воплощение моих надежд наполнило меня теплом и легкостью.

Но банальность признания делала его незаслуженным и даже сомнительным. Всего три коротких слова. Несправедливо, что они могут перевернуть всю мою жизнь. В ответ я повторила слова Джеймса, но действительно ли я люблю его, или он просто мне нужен? Даже если Джеймс и любит меня, то уж точно не нуждается во мне. И что хорошего в одном без другого? Если бы я знала ответ, то приняла бы версию Изабель, поверила бы в щедрую любовь, когда отдаешь больше, чем требуется. Но мне все это виделось совсем по-другому. Любовь предназначена не для соседей или друзей, и даже не для мужчины, с которым собираешься съехаться. Именно из-за этого я в итоге оказалась плохой дочерью. Потому что моя любовь предназначалась для мамы, которая по-настоящему нуждалась в ней.

Несколько часов спустя, когда я пыталась уснуть, на экране телефона высветилось оповещение банковского приложения. Мне перевели зарплату за последний месяц, почти две тысячи долларов. Я смотрела на сумму и не чувствовала ничего: ни горечи, ни облегчения. Бессмысленные цифры, значки, которые меняли лишь внешнюю форму моей жизни, не затрагивая сути. Я перевела Лу долг. Отправила Изабель сумму по чеку. Конечно, я была им обязана не только деньгами, но у меня были только деньги.